Одуванчиковый луг

Страх. Животный ужас, уже забытый за столь короткое время. Но, как говорится, хорошего понемногу. Снег морозил ноги до боли, риск поскользнуться велик, а лёгкие уже болели от попадающего в них ледяного воздуха. Поворот. За ним ещё один, но теперь влево. Господи! Господи, казалось бы, три квартала всего! Но сейчас они так далеко. Утром того-же дня. Звонок послужил стартом для забега — забега к столу учителя за листком бумаги, с Чуей наперегонки. Едва ли не спотыкаясь о портфели и сумки других студентов, ещё не покинувших кабинет, и только благодаря своим длинным ногам, Дазай добрался до стола и учителя быстрее, чем его рыжеволосый друг. — Дост. Учитель. Погодите. — Осаму остановился, едва не влетев в стол. — Во-первых, осторожнее. А во-вторых, погоди. Сейчас ученики все уйдут. — Мужчина спрятал руки в карманы, глядя на Накахару, который медленно и как можно незаметнее покидал класс, маяча за спиной друга. — Иди уже. Балбес. — добавил он, глядя на Чую. — И дверь за собой прикрой. — Вы кому?! — Осаму обернулся и увидел перед собой рыжую наглую морду, которая вскоре скрылась за захлопнувшейся дверью. — Чуя! Да ты… Я его убью! — Не утруждайся. — Фёдор мягко улыбнулся и отдал юноше скомканный листок. — Не переживай. Я не читал. Уверен, что это достаточно личное. Раз уж ты даже с Накахарой сцепился. Щёки Дазая покраснели. Он замялся и взял листок. Господи, до чего же неловко перед преподавателем. Осаму постепенно начал стыдиться того, что испытывал, того, как его тянет к Достоевскому, и как сильно хотелось видеть преподавателя каждый день. Стыдно было от каждого ускоренного стука сердца, когда холодные пальцы мягко прикасались к нему, а аметистовые глаза смотрели по-доброму, как никто давно не смотрел. Казалось, так глядели только на него. — Простите пожалуйста! — в знак извинения Осаму резко поклонился, едва не ударившись головой о край стола, если бы рука Достоевского вовремя не легла на нужное место. — Приношу извинения за своё поведение. Такого больше не повторится. Обещаю. Если хотите, я напишу вам докладный конспект о пройденном на уроке материале или… — Осаму. Не беспокойся. Я с тебя на нашем занятии спрошу. Шагай на пару. — Хорошо! Спасибо вам! Ещё раз извините меня! Парень пулей вылетел за дверь, направляясь в сторону кабинета истории, где Чуя, сумев сбежать, грелся под пробивающимися сквозь занавеси лучами солнца. — Ты, упырь, блин! Я тебе башку оторву! — шатен бил друга по голове тетрадью и садился рядом. — М-м. Учитель оставил ученика после урока наедине… — мечтательно протянул Чуя, откинувшись на спинку стула и спрятав руки за голову. — Интересно. Что же они там делали вдвоём целых пять минут? — Я точно тебя убью! Мы вдвоём извиняться должны были, а ты дал стрекача! — Твой любимый разрешил. Точно хотел остаться с тобой один на один. Мой дорогой друг. — Иди нахер… — И пойду. — Накахара вожделенно вздохнул, чем удивил Дазая. — Что, только тебе отношениями обзаводиться? Я, между прочим, тоже хочу. На днях загляну к Ацуши. Ему нужен портрет с натуры. Не знаю — на конкурс или для себя. Но раз уж я его муза, то почему бы и нет? Рыжеволосый довольно улыбнулся. В улыбке этой виднелось предвкушение интересного времяпрепровождения. Благодаря сплочённой работе с Акутагавой, который крепко дружил с Накаджимой, Чуя узнал для себя много интересного о юном художнике, влюблённом в него. И сейчас Накахара с удовольствием готов был поделиться подробностями с Дазаем. — Но с условием, что в ближайшее время ты определишься со своими чувствами. Чтобы я знал и мог помочь Фёдору с тобой сойтись, окей? Осаму недовольно цокнул языком, но согласился. Он надеялся, что его друг об этом забудет после похода к Ацуши. Хотя, зная Накахару, оставалось только огреть его чем-нибудь тяжёлым, чтобы уж точно забыл. Однако рассказанные другом подробности и несколько прикреплённых к ним фото в знак подтверждения приятно удивили Дазаю. На всех фото было множество красивых портретов Чуи, создавая впечатление, что художник зациклен только на нём. Впрочем, Накахаре, похоже, это нравилось — сосредоточенное внимание только на нём и картины, посвящённые только ему. Ну а что — Коё вон сколько портретов рисуют, даже в национальной токийской галерее есть, а ему нельзя что ли? Пары проходили скучно. Даже репетиция сегодня была какой-то не такой. Возможно, из-за того, что всем руководила униженная вчера Агата, чему Чуя был очень рад. Но для Осаму этот скучный день подходил к концу, и парень с детским восторгом вылетел из университета, быстро найдя взглядом Достоевского, курящего у ворот здания, и помчался к нему. Дазаю всё ещё было неловко за произошедшее утром, но, видимо, его репетитор не беспокоился об этом, сочтя ситуацию на уроке обычным ребячеством. Осаму переступил порог ставшего уже отчасти родным дома и вдохнул аромат ладана с кофе. Внутри сразу стало спокойно на ближайшие два с лишним часа. Приятный монотонный голос объяснял материал, пока принтер ворчливо распечатывал пробный тест по пройденным ранее темам университета и дополнительным занятиям. — Чего?! — ошарашено спросил Дазай, глядя на листок с неприличным количеством вопросов. — Вы же говорили, что там немного вопросов. — Совсем немного, — невинно улыбнулся Достоевский. — Это ещё тебе мало за твою утреннюю проказу и побег с моего занятия. Я говорил же, что после с тебя спрошу. Вот, держи. — Но не сорок же вопросов! Ну, Вы чего? Так сильно обиделись? — Я хорошо запоминаю поступки людей и не могу упустить возможности их припомнить. Пиши-пиши, мой дорогой. Или ты по эссе соскучился? — Всё-всё, я понял. — опешил юноша. Фёдор довольно засмеялся. Очень редко от него можно было услышать смех. Приглушённый и хриплый от сигарет, он пробирал до мурашек всё существо Дазая, и мысли о тесте и его быстром решении никак не шли, особенно под пристальным взглядом учителя. Как будто Фёдор следил, чтобы ученик не списал, пытаясь незаметно подсмотреть в припрятанные шпаргалки. Хотя Осаму и не думал о таком. Ко всему прочему, он постыдился бы проносить шпоры на уроки к тому, к кому испытывает симпатию. Уж лучше неверно ответит и получит кол, зато зная, что учителя не обманул, и этот самый кол получен честно и заслуженно. Чёрт, влюбляться в преподавателя — значит вставать на путь истинный и становиться круглым отличником… Проверка контрольной работы была куда более устрашающей, учитывая, что Фёдор вообще никаких эмоций не проявлял. У Осаму даже нога пару раз нервно дернулась. Будь тут Чуя, он точно сказал бы что-то вроде: «Смотри, до седины так твой любимый тебя доведёт». Дазай постарался собраться и более-менее успокоиться, сфокусировав взгляд на сосредоточенном преподавателе. Глаза мужчины быстро бегали по строчкам и ответам, которые время от времени он исправлял красной ручкой. Казалось, что он исправляет, не останавливаясь. Осаму уже начал готовиться к тому, что листок с ответами сейчас будет разорван в клочья и выброшен, а его самого отругают за проступки и плохую успеваемость. — В целом, Осаму, ещё немного теории с практикой, и мы с тобой дотянем до нужного балла, — констатировал Фёдор, протянув юноше проверенный тест. Более половины правильных ответов, но, как было сказано, этого пока недостаточно для нужного результата. — Вот как… Вам не кажется, что я становлюсь хуже? — В каком смысле? — Ну… Уже дважды провинился перед Вами. Помимо этого, из-за моей прихоти у Вас с Агатой произошёл конфликт. Да и моя успеваемость ухудшилась… — Ты напрасно себя накручиваешь. — Брюнет облокотился на стол, чуть приблизившись к студенту и глядя ему в глаза. — Возможно, тебя что-то постоянно беспокоит, сказываясь на твоём поведении и не давая сосредоточиться на одном деле и плыть по течению. По тебе даже сейчас видно, что ты взволнован. И это уже не первый день, потому что я ещё на прошлой неделе заметил. Если тебя что-то сильно беспокоит — говори, я постараюсь помочь. — Это дело довольно личного характера, уж простите. — У Осаму всё внутри сжалось от неловкости и ощущения, что он чересчур грубо ответил. Парень нервно сжал край толстовки, перебирая его пальцами. — К тому же я переживаю, что он снова сорвётся на алкоголь, и я попаду под горячую руку, понимаете? — Если ты так из-за этого переживаешь, то почему бы тебе просто не перебраться ко мне на время? Потом попросишь своего друга о помощи с поиском жилья, да и я тоже помогу. — Я не могу бросить дом моей матери. Это всё, что у меня осталось в память о ней. — Но разве нормально каждый вечер бояться приходить домой в ожидании неизвестности? — Нет. Но пока что ничего не произошло, так что я иду туда и останусь там. — Может, тебе дать запасные ключи от моей квартиры? — Спасибо, но не стоит прибегать к таким мерам. Правда. — Осаму поспешно встал, собираясь уйти. — Я очень вам благодарен, но это будет уже перебор. Парень мельком посмотрел в окно. Начинало темнеть, и падал снег. Это было редкостью здесь, но зрелище казалось чудесным и по-настоящему волшебным. В последний раз Дазай видел снегопад ещё когда Аямэ была жива, и они вместе с матерью в шутку ловили снежинки языком. По дороге домой они кидались снежками друг в друга, падали в сугробы и приходили домой мокрые и красные от беготни по двору. Тогда парню было шестнадцать, и он не боялся никакого Такеши, риска вылететь из университета и влюблённости в мужчину старше себя, преподающего литературу. Вероятнее всего, будь мама сейчас жива, она бы встретила его из университета или похода к репетитору с шарфом в руках, и они бы под руку пошли домой, рассказывая, как у кого прошёл день. А ещё мама обязательно спросила бы, признался ли Осаму в своих чувствах… — Дазай?! Парень резко вернулся в настоящее, услышав свою фамилию. Похоже, он выпал из реальности за мыслями о несбыточном. — Тебе надо бы отдохнуть, Осаму. У тебя слишком усталый вид. Может, тебя проводить? — Нет, спасибо. — Дазай благодарно улыбнулся. — За всё спасибо. Пока не поздно, пока чувства не накрыли с головой и не застелили глаза пеленой слёз, Осаму спешил покинуть квартиру и подъезд. Лёгкий мороз щипал щёки, а упавший снег тихо скрипел под ногами. Некоторые люди останавливались посмотреть на волшебное природное явление и заснять видео для социальных сетей, а некоторые, наоборот, прятались от снегопада и холода в уютных кафе, заказывая себе горячий чай или кофе. Подростки лепили снежные шары, смешанные с грязью, и бросали друг в друга, дурачась после тяжёлого понедельника. В квартире было настораживающе темно, только из кухни льлся слабый свет. Дазай направился туда, ожидая снова увидеть тарелку еды, приготовленную ему Такеши, однако… вместо этого на столе лежало мясо и рис на двоих. Ещё ничего не было приготовлено. Из коридора до сих пор доносились пугающие тяжёлые шаги, а затем в проходе появился сам Сайо, принеся с собой пакеты с продуктами и ставя их на пол возле холодильника. — Уже вернулся? — он будто искренне удивился. Внутри неприятно кольнуло, потому что Осаму показалось, будто он почувствовал какой-то знакомый запах. Знакомый и до боли ненавистный… — А не должен был? — осторожно ответил он. — Что ты. Я как раз тебя и ждал. — Мужчина прошёл на кухню и распаковывал пакеты. — Садись за стол. Как дела в универе? — Хм-м… Нормально. Вытягиваю понемногу предметы, где были пробелы в знаниях, и репетирую перед выступлением. — Ничего себе! Что за выступление? — Посвящённое биографии Моцарта. — Понятно. Пока Такеши снова шуршил пакетами и суетился, Дазай вновь улавливал тот ненавистный запах и теперь уже принюхивался, пытаясь понять, наваждение ли это было. Больше всего на свете он мечтал, чтобы это оказалось лишь показанием воображения. Как же хотелось, чтобы все эти страшные догадки остались просто догадками или, на крайний случай, паранойей… — А как прошло свидание? — Я разве не рассказывал? — Нет. — Мужчина улыбнулся, поворачиваясь к холодильнику и открывая обзор на столешницу у плиты. Осаму заметил там то, что больше всего не хотелось бы видеть, вообще никогда не видеть. На столешнице, слегка перекрываемая бутылкой подсолнечного масла, стояла знакомая ему бутылка рисовой водки. Сколько этих бутылок валялось недавно по дому, парень и припомнить уже не мог, зато последствия от всего этого давно оставили огромные шрамы на теле и душе. Ну нет… Только не сейчас! И вообще желательно — никогда. Он обещал ведь, клялся! — Не очень, поскольку мы пересеклись с бывшим партнёром этого человека, и они поругались. Меня уверили, конечно, что в этом моей вины нет, но всё же… Осаму всё ещё, словно держась за хлипкую соломинку утопающий, пытался тешить себя надеждой, что это неправда. В этой бутылке была обычная вода, просто перепутали этикетки. — Но всё же что? — с той же ухмылкой спросил Сайо. Подошёл чуть ближе. И теперь Дазай уже не мог врать самому себе о недавнем наваждении. Никакой паранойи не было — запах спиртного от отчима он ощущал очень явно. Возможно, Такеши выпил совсем немного, но это не меняло сути, как не станет значимой и эта хлипкая мера. — Ты ведь вроде не пить обещал. — Осаму выговорил это едва слышно. Чувствовал, как по телу пробегает неприятный холодок. — Чего? И где это я пил?! — возмутился Такеши. Голос его дрожал от знакомого раздражения. — Я… я чувствую от тебя запах. И вон бутылка. — Осаму изо всех сил пытался держать себя в руках, насколько это было возможно. Он наблюдал за отчимом, стараясь встать из-за стола и отойти подальше. Внутреннее чувство опасности, ставшее вечным спутником в этом доме, кричало — бежать отсюда. Всё становилось очевидным. Сайо нехорошо ухмыльнулся, указал на бутылку и зло прищурил глаза: — Так ты про это? По-твоему, пил — это два жалких маленьких глотка?! Осаму ощущал себя кроликом перед удавом. Обычно он цепенел и стоял на месте, смиряясь с участью, но сегодня этого не было. — Даже два жалких глотка говорят о том, что твоё обещание — слова на ветер. — Слова вырвались сами, срываясь с губ в страхе и отчаянии. — Ты просто урод. Для которого обещания — как сходить в туалет. Как же мало тебя хватило. И да, теперь меня тошнит от тебя ещё больше. Мог хотя бы не прикрываться именем моей матери. Похоже, ты и совесть давно пропил. Такеши молчал, упорно глядя на пасынка, который, наконец, выдохся и замолчал. Затем губы мужчины растянулись в зловещей ухмылке, а в глазах загорелся знакомый злой огонёк. Важен был даже не алкоголь — Сайо был разъярён, несмотря на видимое спокойствие. Осаму угадывал это по прищуру глаз и ухмылке. Так было всегда. Так будет всегда, пока он вынужден был жить здесь. И он знал, что последует за этим. Уже следовало, потому что, отступая ещё на шаг с мыслью поскорее проскочить мимо, Дазай почувствовал, как крепко хватают за запястье. Он помнил эту хватку очень хорошо — Такеши не терял сноровки и скорости реакции. — Тупой щенок. Да ты, я смотрю, забыл, где твоё место. Ну, ничего, сейчас я немного освежу тебе память. — Отчим ухмыльнулся и толкнул Дазая в пространство между раковиной и холодильником, а затем нанес удар по лицу. Удар был слабым, больше похожим на предупреждение, но это было только начало, и Осаму хорошо понимал, чего ожидать дальше. Но ждать он больше не собирался. Взгляд отчаянно скользил по кухонной утвари. Мысль дотянуться до ленты с ножами мелькнула, но парень тут же отбросил её. Нет. Выход должен быть. Нужно что-то… Такеши, понимая, что жертва не ускользнёт, дотянулся до бутылки и подтянул её ближе, ловко выбивая пробку. — Память твоей матери, говоришь. Аямэ слишком тебе в задницу дуть привыкла. — После этих слов Сайо сделал два больших глотка из бутылки, с шумом поставил её обратно и хватал Осаму за шею. Крепкая хватка давила всё сильнее, затрудняя дыхание, а свободной рукой Такеши пытался расстегнуть ремень на джинсах пасынка. — Твоя мать была тряпкой и тряпку вырастила. Я пытался сделать лучше и её, и тебя. Но, видимо, нравится вам двоим быть ничтожествами, потому… Договорить он не успел, потому что взгляд Осаму упал на стоящую так близко бутылку. Тело действовало само. Руки дотянулись до бутылки, и она обрушилась на голову Такеши с глухим звуком. Осколки разлетелись по кухне, со звоном падая в раковину, на столешницу, на пол. Бежать! Бежать, не оглядываясь! Далее парень, словно в тумане, оттолкнул ещё не успевшего что-то понять Такеши. Мужчина, замерев от произошедшего, всё ещё стоял, не обращая внимания на стекающее по голове спиртное, смешанное с кровью. Путь был свободен, но медлить нельзя было ни секунды. Плевать на осколки — юноше сейчас было не до них, не до боли, которую он будто не чувствовал, когда они впивались в босые ноги. Осаму вылетел из квартиры пулей, не задумываясь даже надеть обувь. Лишь бы выжить. Он услышал за спиной хлопок двери и громогласное: — Куда побежал, засранец?!!! Осознание, что Такеши этого так не оставит, ударило словно нож в спину. Парень старался бежать как можно быстрее и дальше. На улице стало темнее и холоднее, чем тогда, когда он шёл домой. От этого страх усиливался. Людей нигде не было, словно специально. Страх одолевал ещё сильнее, одновременно заставляя, несмотря на холод, мчаться вперёд. Животный ужас, уже почти забытый, но сохранившийся шрамом, будто снова разошёлся в огромную рану и начал кровоточить. Но, как говорится, хорошего понемногу. Снег морозил ноги до боли, риск поскользнуться был велик, лёгкие уже болели от ледяного воздуха. Поворот. За ним ещё один, но теперь влево. Господи. Казалось бы, три квартала всего, а теперь они так далеко. Голос Сайо звучал близко — словно прямо в спину дышал. Вот он — подъезд, рукой подать. В чистой дазаевской душе поселилась надежда, но осколок разбитого стекла попал в голую ступню, когда до двери многоэтажки оставалось буквально несколько прыжков. Дазай вскрикнул от боли и неожиданности, упал наземь, схватившись за окровавленную ногу. Он заметил, что там, кроме этого осколка, ещё несколько мелких. И как он не замечал их раньше? В голове шум, перед глазами темнело, непонятно, на улице так или у него самого. Он сможет встать? А добежать? — Вот ты где, мелкий ублюдок! — раздалось совсем рядом. Плевать на ногу. Он больше не хотел быть жертвой изнасилования. И не факт, что только этим всё бы закончилось. Вполне возможно, что этот день мог стать последним. Осаму поднялся и в порыве адреналина побежал к двери подъезда, дрожащими и ослабевшими руками зажимая кнопки кода. Дверь наконец поддалась и впустила его. Лифт… Где он? Направо. В ушах звенело, и парень был готов плакать и орать как душевнобольной, когда на двери лифта заметил табличку «ремонтные работы». Её же до этого не было. — Дазай! Мелкий уродец, я тебя порву в клочья! Лестница казалась не таким сложным препятствием. Осаму легко преодолевал ступеньку за ступенькой, пока почти не врезался в знакомую дверь. Юноша нервно давил кнопку дверного звонка, стучал, ощущая, как с каждым отдалённо слышимым шагом, эхом отдающимся на лестничной площадке, он готов был потерять сознание. Но дверь, к счастью, открылась. — Осаму?! — Фёдор удивлённо застыл в дверях. — Что случилось? Почему ты… — Умоляю, впустите меня! — Дазаай!!! — донёсся вопль где-то ниже, между этажами. Достоевский высунул голову из прохода, глядя на лестницу, откуда прозвучал возглас, а затем перевёл взгляд снова на шатена. — Что за хрень происходит? — Я Вам объясню всё, только дайте войти, прошу! Шаги становились ближе, голос становился всё громче, даже пьяная одышка Такеши, казалось, была слышна. Недолго думая, Фёдор затащил юношу за руку в квартиру, затем вышел сам и прикрыл дверь, замечая поднимающегося на этаж мужчину — явно пьяного и запыхавшегося. — Вы здесь юнца не видели? — спросил незнакомец. — Кареглазого, высокого. — Нет, не видел. Но, как я полагаю, у вас на него не благие намерения. — Благие или нет — дело не ваше. Он мой сын и сейчас удрал из дома. — Вот как… — брюнет пожал плечами и открыл дверь в квартиру, намереваясь зайти. — Удачных поисков. Не шумите только, тут у соседей ребёнок маленький. Кажется, в спину долетела фраза с грязными ругательствами про соседей и ребёнка, но Достоевский и бровью не повёл. Закрыв дверь со стороны квартиры, он застал Осаму, свернувшегося в клубок в прихожей. Парень дрожал то ли от холода, то ли от ужаса. Только сейчас он понял, где находится и как сюда попал. В состоянии страха он импульсивно подумал бежать сюда, как в самое безопасное место. Конечно, можно было побежать и к Чуе, но к нему далеко, да и там его не особенно радостно принимали. Адреналин начал спадать, и теперь Дазай ощутил сильную боль в ступне, которая замёрзла и кровоточила. Чувства накрыли его, отчего он ещё сильнее сжался в комок, выглядя совершенно беспомощным. — Осаму, — темноволосый педагог сел на пол рядом с учеником. — Это был твой отчим? — Да. — Он что-то сделал с тобой? — Намеревался. — Поэтому ты убежал? — Да. — Задыхаясь, Дазай вытер слёзы. — Я испугался и бросил там всё. Мне почему-то показалось, что если прибегу сюда, то буду в безопасности. Я… я… — Осаму, всё хорошо. — Фёдор положил голову парня себе на плечо. Он ещё ребёнок. Такой молодой, а вместо радости в жизни переживает то, чего и врагу не пожелаешь. Сердце Достоевского сжималось от жалости и сострадания к нему — дрожащему от страха в школьной толстовке и джинсах, в которых он был утром. По всей видимости, Осаму выбежал без куртки, обуви и телефона. Как было, так и выбежал. Фёдор осмотрел Дазая с ног до головы и лишь сейчас заметил окровавленную ступню. — Осаму, твоя нога… — Я на стекло наступил… и мне… очень холодно. — Вставай. Тебе нужно переодеться и обработать рану. Юноша кое-как поднялся на ноги и не верил, что смог добраться сюда живым, не будучи пойманным, изнасилованным и избитым где-то посреди улицы. Он понимал, что оставил после себя кровавые следы из-за раны, но вряд ли пьяный в хлам Такеши это заметил. Парня усадили на софу в гостиной, и первым делом учитель занялся порезом. Пришлось осторожно вытащить пинцетом осколки стекла из ноги, промыть её перекисью, а потом наложить небольшие швы. Дазаю теперь было всё равно на боль. Главное, что он оказался в безопасном месте.