Одуванчиковый луг

Для тебя, конечно, есть солнце

Для тебя, конечно, весь воздух, но

Пробуй, собери со дна

Где нам светят только наши с вами лучики добра

©Mzlff — «Для тебя»

— Я, конечно, не медик, но какую-никакую помощь предоставить могу. — Фёдор закончил накладывать швы на ногу Осаму, обматывая ступню бинтами. — Сильно болит? — он поднял взгляд. Тот молча кивнул, зубами сдирая кожицу с нижней губы. Страх и адреналин прошли, но накрыла печаль и обида, горечь от несправедливости бытия. Такеши не сдержал своё слово. Да что там — его не хватило даже на неделю, и теперь Осаму снова в условиях выживания. Это вообще чудо, что он смог убежать, по сути, невредимым, не считая ногу. И куда ему теперь идти? Снова в тот дом, откуда он вряд ли выйдет живым? Жить на шее у Достоевского — тоже не вариант, а Чуя к себе принять не сможет… Единственная надежда на спрятанные сбережения: возможно, этих денег хватит, чтобы снять небольшую комнатку в мотеле, ну или заплатить за общежитие в университете. — Осаму, выпей обезболивающие. — преподаватель отвлек его, протягивая таблетку и стакан воды, после чего сел рядом. — Спасибо. — вырвавшись из потока мыслей, Дазай запил лекарство водой и отдал стакан обратно. — Вы не в курсе, сколько стоит общага в нашем универе? — Никакой общаги. Поживешь у меня какое-то время. — Но у меня есть спрятанные деньги, и-… — Дазай. — А? — Ты поживешь у меня, и я не хочу слышать высказываний против. — Достоевский поставил стакан на журнальный столик около дивана, после чего удалился в спальню, дабы найти сменную одежду и тёплый плед. Осаму молча наблюдал за тем, как преподаватель уходит, не имея смелости спорить с ним снова. Ладно, можно пожить здесь до понедельника. Как раз за четыре дня нога более менее затянется и можно будет нормально передвигаться. Скорее всего, последние пару дней придётся пропустить университет, о чем стоит сообщить Чуе, вот только телефон остался дома. А еще, помимо телефона, — записная книга для дополнительных занятий с Достоевским, наушники, учебники и гитара… Гитара! Она осталась в той квартире, и если Такеши вновь по пьяни начнёт искать заначку, то есть риск, что инструмент тоже будет обнаружен, как бы надежно он ни был спрятан. Ну а после к гадалке не ходи: либо, не найдя заначки, Такеши разобьет гитару в щепки, либо пропьет, продав первому встречному за бутылку. Дазай тотчас изменился в лице, что и заметил Фёдор, зайдя в гостиную. — Что-то не так? Нога? — встревоженно спросил педагог, кладя сменную одежду рядом. — Я вспомнил, что оставил дома вещи, в том числе и гитару… — Я могу пойти забрать её, только дай ключи и скажи адрес. — Вам не стоит этого де-... — Осаму, это не обсуждается. Переодевайся пока, и под плед. Эти слова Фёдор говорил уже из кухни, где заваривал чай. Дазаю ничего не оставалось, как сменить одежду и укутаться в упомянутый серый теплый плед. Накрывала тревога, поскольку по габаритам Фёдор явно в полтора раза меньше его отчима, и тот может легко прибить его, словно назойливую муху. Не будь у Осаму повреждена ступня, он бы преградил учителю путь, или пошел бы с ним. В гостиную зашёл Родион, а за ним — Достоевский с чашкой горячего напитка, которую поставил на журнальный столик вместе с тарелкой печенья. Преподаватель помог Дазаю временно переместиться на кресло, чтобы разложить для него диван и постелить постельное бельё. — Вот ключи. — Осаму протянул их преподавателю, параллельно диктуя адрес дома, этаж и номер квартиры. — Пароль на домофоне сто тридцать четыре. Если же выбьет ошибку, что часто бывает, приложите магнитный ключ. Вторая комната слева от гостиной – моя. Когда откроете шкаф, то увидите нижнюю платформу а-ля пол, двойную. Поднимите деревянную “крышку”, там будет гитара. — Хорошо. — взяв ключи, Фёдор помог Осаму переместиться обратно на диван, затем поправил плед на его плечах, укутывая плотнее. — Выпей чаю и отдыхай. — Берегите себя, ладно? — Да что со мной случится? — педагог усмехнулся, успокаивая Дазая. — Я вернусь целым и невредимым. Осаму кивнул и взял чашку с чаем, чувствуя исходящий от нее горячий пар. Достоевский обулся, надел куртку и покинул квартиру. Уже на улице он закурил сигарету, попутно вбивая в поиск на карте адрес дома. Оказывается, жилище Дазая в нескольких кварталах отсюда. Вот почему он прибежал именно к нему. Что ж, в путь-дорогу. У Фёдора созрел план, как забрать вещи и, при этом, не навредить себе. Если уж и тягаться с папашей своего ученика, то тягаться на своих условиях. Без драк, бойни и резни. Перед тем, как зайти в подъезд, Фёдор зашел в маленький магазин, расположенный на цокольном этаже дома. Внутри дурно пахло выпивкой ужасного качества, бюджетными сладостями и специями. Он купил литр самой дешевой водки и кусок какой-то ветчины, которая всем видом говорила о том, что при её производстве ни одно животное не пострадало. В подъезде ароматы не лучше. Отсыревшая шпатлёвка, сигареты и запах еды, исходящий из какой-то квартиры, смешались воедино и сильно ударили в нос. Лифт не работал, поэтому Достоевский поднялся на пятый этаж пешком. На часах девять двадцать пять. За дверью квартиры под номером двадцать шесть слышен шорох: скорее всего, Такеши роется где-то на кухне, или в вещах. Вздохнув, Фёдор постучался в дверь, поскольку дверной звонок у нужной квартиры отсутствовал. — Дазай, если это ты, я тебя вые-... А ты ещё кто?! — нетрезвый мужчина, едва стоя на ногах, открыл дверь и, пьяно пошатываясь, в недоумении уставился на пришедшего мутным взглядом. — Простите, что в столь поздний час… — А я тебя помню! — перебил Сайо, оценивающе глядя на Фёдора с ног до головы. — Ты тот чувак, который на меня наехал, когда я искал своего еблана сынка. Чё тебе?! — Я… — Ты его нашёл, или что? — Нет, но… — Он у тебя, верно?! — Вовсе нет, я… — Фёдора постепенно окутывало раздражение от того, что этот пьяница постоянно его перебивает. — А, я понял, ты его поёб-... Мужик резко замолчал, увидев в руках Достоевского водку. На лице расплылась пьяная улыбка, глаза подобрели и обрели блеск. — Простите, простите великодушно! — резко выпалил он, приложив руку к груди и отвесив низкий поклон. — Проходите. «На “Вы” тотчас же перешёл, вот придурок» — мелькнуло в голове у Фёдора, когда он зашёл в квартиру и снимает обувь вместе с курткой. — Мне стыдно за своё поведение, но и Вы меня поймите. — тараторил заплетающимся языком Такеши, зайдя на кухню и ища вторую рюмку. — Пасынок мой вообще от рук отбился, из дому сбегает невесть куда, носом вертит, когда с ним по-хорошему. И жрать ему готовлю, и зарабатываю я один, чтоб счета оплатить да еды закупить. Кхе-хе. Садитесь, садитесь. — О, я не злюсь. — улыбаясь сквозь зубы, ответил Достоевский, усевшись рядом на предложенный шаткий стул. На столе лежали дощечка и маленький нож, а рядом — криво нарезанная колбаса и миска риса. Фёдор, умело скрывая брезгливость, взял рюмки и налил в них водку, при этом себе — как можно меньше. Не хотелось бы, чтобы от него несло перегаром, когда вернётся к Осаму. А вот от Такеши несло жутко, притом, не только, когда он говорил, но и в целом. Мужчина вонял потом, прогорклым табаком и дешевым спиртным. — Ну и хорошо. — отчим Дазая взял рюмку и выпил залпом, даже не закусывая. — Сложно, на самом деле, мне – простому работяге, ибо платят копейки, а работы дают много. А я ведь в моменте решил стать на путь истинный, бросил пить, нашёл более хорошую работу… Но сорвался, эх! А работка-то у меня –- не охранник какой-то, как раньше, а на заводе! Фрезерный станок! Вот ещё полгодика, и стану главным фре-зи-ро-вщи-ком! О как! Слушать пьяную исповедь, вдыхая миазмы перегара и немытого тела, не хотелось совершенно, но, в то же время, в этой информации могло быть что-то полезное. То, что в будущем, как минимум, очень пригодится. Фёдор ощущал это каким-то внутренним чутьем и, натянув подобие сочувственной улыбки, понимающе похлопал Такеши по плечу, подвигая к нему наполненную до краёв водкой рюмку. Пока отталкивающий всем своим видом хозяин квартиры лакал пойло, Достоевский незаметно достал смартфон и включил запись на диктофоне. Даже если ничего полезного не доведется услышать, ненужное аудио можно в любое время удалить. — Хотелось бы, конечно, хотелось… — продолжал свой монолог Такеши. — И денег побольше будет, и уважения! Меня ведь совершенно нигде не уважали: ни в школе, ни в семье. И даже собственная жёнушка – ни первая, ни последняя. Хотя вот Аяме, покойная мамочка пасынка, была со мной мила. И личиком хороша, и телом, но характер больно мягкий. Чересчур. Всегда такая тихая, покорная, книжки читала. Жаль, что откинулась. — мужчина выпил вновь наполненную рюмку, игнорируя закуску. — Ну что ж Вы так… Уже в который раз не заедаете. — изображая обеспокоенность, подначил Фёдор, подвинув к себе поближе дощечку и нож. От слов Сайо о матери Дазая он едва сдерживался, чтобы не показать эмоции отвращения. Дабы абстрагироваться, Достоевский переключил внимание на нарезку купленной ветчины, чтобы хоть как-то удержаться от переполняющего недовольства, постепенно переходящего в гнев. — Эх, молодёжь! — Такеши хлопнул его по плечу. — Думал, уже перевелись хорошие молодые люди, но нет. Сколько вам лет? — Двадцать пять. — Ох, молодо зелено! — мужик хрипло засмеялся. — Когда-то и я молодым был. Но да ладно, если вспоминаю молодость, – впадаю в грусть. Давайте о хорошем лучше. Я могу доверить вам свои секреты? — Конечно. Я храню тайны лучше, чем мертвец. — Фёдор усмехнулся, продолжая нарезать ветчину, но внутри всё сжалось от подозрений, что именно хочет рассказать ему Сайо. Мысленно он молился всем богам, чтобы это было не то, о чём он думает. — Аямэ, конечно, была в постели хороша, но вот её сынишка… Хе-хе… — Что Вы имеете ввиду? — Достоевский напрягся ещё сильнее, стараясь скрыть истинные чувства за улыбкой. Внутри всё сжималось от неизведанной накалки ситуации, словно у его виска держали пистолет, и холод ствола пробирал всё тело дрожью. — Да было пару раз, знаете… Выебал мелкого в собственной комнате, пока мать его дрыхла. Он парнишка хлипкий, ничего сделать не мог, да и сейчас не может. На девчонку похож, вот я и не сдержался. Но он умничка: не кричал, брыкался слегка, но в итоге мамашке не сказал. Однако задница у него маленькая, узкая, ух! Ещё и плакал так, тихонько, всхлипывал, лучше любых стонов, в общем, трахать его было в одно удовольствие! Особенно в первый год, как мамка его приняла меня в этот дом. Да она вообще спасибо мне сказать… Ик!... Должна, что ее с этим… Ик!... Прицепом принял. Вот! Судя по пьяной икоте, Такеши уже изрядно напился. Нужно было вытянуть из него необходимую информацию, пока он не отрубился вовсе. Все слова Такеши записывались сейчас на диктофон и, чем больше этот отброс расскажет – тем лучше. — И сколько ему тогда было? — спросил Фёдор, закончив нарезать ветчину, но всё ещё держа в руке нож. Он сжимал ручку настолько крепко, что побелели костяшки пальцев. Если бы не существовало прописанного законом наказания, этот нож давно бы уже прошёлся по глотке пьяного в стельку Сайо. — Хм-м-м, тринадцать вроде… Ик! Ну, мелкий ещё был. Он после меня долго ходить… Ик!... Не мог, что непосредственно вызывало у меня… Ик!... Гордость за свои старания. Хе-хе! Ик! Он ещё и гордился своими деяниями, что окончательно добило. Достоевскому хотелось поскорее уйти, пока он не сорвался и не совершил преступление. Сдерживаться было очень сложно и останавливал лишь телефон в кармане, на который велась аудиозапись. — Вот как. — коротко ответил преподаватель, протягивая мужчине очередную полную рюмку и ветчину. — Угощайтесь. «А потом я посажу тебя к чертям собачьим.» — прозвучала гневная мысль в голове Фёдора. — Ох, спасибо. — Такеши выпил и закинул кусочек мяса в рот, после чего продолжил: — Если бы я только… Ик! Поймал этого мальчишку сегодня, эта ночь была бы для него незабываема. Что-то после смерти мамаши я меньше его поё… воспитанием занимался, ик! Оттого он, наверное, и расслабился. Он насиловал Дазая и после смерти его мамы?! Фёдору едва удалось проглотить гневные слова в сторону ублюдка. Он готов убить этот сидящий перед ним отброс общества прямо сейчас, если тот не вырубится в ближайшие пять минут. Злость переполняла настолько, что Достоевскому ничего не мешало перерезать горло отчиму Осаму, а после принести его голову ученику в знак своей верности. Но сам Такеши злости оппонента не заметил. Он уже изрядно был пьян, а потому голова его упала на стол и он, сам того не замечая, захрапел. Достоевский подождал ещё пять минут, остановил запись на диктофоне и направился в комнату Дазая. Открыв шкаф, он сразу нашел потайной отсек, где лежала гитара в черном чехле. Осторожно изъяв инструмент, он неспешно закрыл крышку отсека, прислушиваясь к храпу из кухни. Закинув гитару на плечо, Фёдор прошёлся по маленькой комнате в поисках других вещей. В обнаруженный здесь же рюкзак Осаму он сложил некоторую одежду, несколько учебников и тетрадей, наушники, телефон и зарядку. На столе Достоевский увидел блокнот в ярко-зеленой обложке. На ней была уйма наклеек и надпись «Литература». Не удержавшись, Фёдор открыл первую страницу блокнота, увидев перед собой записи из первых их занятий. Всё было написано наспех, слегка коряво, но с кучей подчеркиваний и заметок на полях. Он продолжил листать, мельком вчитываясь в записи и пометки, не замечаяв даже, что улыбается. Его переполняли одновременно гордость и печаль, что такой юноша – с чистой душой и рвением, страдает от рук морального урода. Долистав до последней даты занятия, Фёдор увидел надпись «Эх, скоро экзамен, я буду скучать по Досту…». — Я тоже буду скучать по тебе. — про себя подумал Достоевский, кладя блокнот в рюкзак и едва заметно улыбаясь тому, как в этой заметке Дазай фамильярно сократил его фамилию. Перед выходом он ещё раз осмотрел комнату: непримечательные стены в зеленых обоях, около кровати — полка, а под ней — плакаты любимых музыкальных групп ученика. Чуть поодаль небольшой стол с лампой, а на самой кровати несколько мягких игрушек, которые, по всей видимости, подарила Дазаю покойная мать. Фёдор запер квартиру со стороны лестничной площадки и спустился вниз. Выйдя на улицу, он жадно вдохнул морозный свежий воздух с огромным удовольствием, ибо смрад алкоголя и пота въелся в нос и даже лёг на язык, оставляя после себя неприятное послевкусие во рту. Закуренная сигарета медленно догорала в пальцах, а в голове всё крутились слова Такеши — мерзкие, словно яд, что проник в каждую клетку. Фёдор чувствовал, как внутри растёт тяжесть. Не только злость, но и безумная, остро режущая боль за своего ученика. Он видел в Осаму хрупкого, с мягкими чертами лица парня, вечно сосредоточенного на учебниках, словно там юноша искал убежище от реального мира. И этот мир, будто зверь, ворвался в него, разрушил безопасность, уничтожил невинность. Достоевский вспомнил тот блокнот — эти каракули на полях. В них были надежда, желание понять, учиться и просто жить нормальной жизнью, которую Дазай в полной мере заслуживал. Фёдор подумал о мягких игрушках на кровати, а затем — о матери Осаму, которая уже никак не могла помочь. Его переполнял… Гнев? Конечно, гнев, он кипел в нём, требовал мести. Но важнее была ответственность. Достоевский, как педагог, должен был стать щитом, опорой и убежищем для Дазая. Сейчас, как никогда, Фёдору нужно было показать, что его дом может быть безопасным местом, что у Осаму есть кто-то, кто не отвернется. Он понимал, что путь будет длинным и тяжелым. Никого в этом мире одним лишь словом спасти нельзя. И то, что сейчас мог Достоевский — сделать первый шаг и быть рядом, слушать, защищать, бороться с теми, кто принес боль. Он вновь глубоко вдохнул морозный воздух и, сжав давно угасший окурок в ладони, выбросил его в мусорный бак по дороге домой. В квартире тихо, лишь из гостиной лился свет. Сняв обувь и куртку, Достоевский зашел в гостевую комнату, где обнаружил спящего на животе Осаму. Плед валялся на полу: скорее всего, парень беспокойно вертелся во сне, видя, не самые приятные сновидения. Поставив рюкзак с гитарой около дивана, Фёдор вновь укрыл Осаму, присаживаясь рядом. Он поправил каштановые пряди, легонько касаясь лба, отчего Дазай вздрогнул и открыл глаза, тяжело дыша. — Ох, это Вы… — Прости, я не хотел тебя напугать. — обеспокоено прошептал преподаватель, поглаживая его по плечу. — Ничего, всё в порядке. — Осаму лёг набок, оглядываясь. Увидев гитару рядом, он облегченно вздохнул. — Вы давно вернулись? — Только что. Как ты себя чувствуешь? — Голова болит. И вспотел, походу. — Может, сходишь в душ? — Не хочу. Оба на мгновение замолчали. Каждый думал о своём: Достоевский об услышанном ранее, Осаму — о том, как преподавателю удалось вернуться целым и невредимым. От учителя несло алкоголем и вид его был не лучшим, как-будто он выпивал вместе с Такеши. — Не волнуйся, я ни грамма не выпил. — словно прочитав мысли обеспокоенного ученика, ответил Фёдор. — Пришлось немного схитрить, чтобы забрать вещи. И… Он замолчал. Стоит ли обсуждать с Дазаем то, о чём довелось узнать? Достоевскому очень хотелось проявить сочувствие, показать, что его ученик не один в этом мире и ему больше не придется справляться с личным кошмаром в одиночку. Боже, как же ему хотелось протянуть руку помощи, обнять беззащитное дитя, спрятать от мира… — И? — голос Осаму вырвал его из раздумий. Нет, он обсудит с ним это здесь и сейчас, чтобы хоть что-то сделать в ближайшем будущем. — Твой отчим много чего рассказал по пьяни. — кое как начал Фёдор, подсев как можно ближе. — Я помню, что ты упоминал однажды домогательства с его стороны, но тогда эта тема как-то замялась. Как выяснилось, это были не то, что домогательства, ты подвергался постоянному сексуальному насилию. — он потёр переносицу, пытаясь подобрать слова. — Я хочу сказать, что ты не должен справляться с этим всем один, и мне очень жаль, что ты переживал это всё столько лет. Если не захочешь говорить об этом, то ничего страшного. Я ни в коем случае не настаиваю, просто хотелось бы знать, как я могу помочь. У меня есть хороший психотерапевт, который работает с таким проблемами и, если тебе будет нужно, могу связаться с ним. Услышав это, Дазай нервно прикусил губу, по привычке сдирая с неё кожу, и отвел взгляд. Он говорил об этом только с Чуей, и тот, в своё время, предлагал что-то сделать, принять меры. Но с тех пор прошло уже несколько лет, потому вряд ли уже можно что-то доказать. — Я… — к горлу Осаму подступил комок, который он попытался приглушить, приложив руку к шее. Приняв сидячее положение, Дазай прочистил горло и продолжил: — Я говорил об этом Чуе, так что я не совсем один в этой… ситуации. Он предлагал мне помощь, но я не хотел её принимать, ведь доказывать что-либо уже поздно. Думал, что смогу как-то переварить, забыть и, наконец, и спокойно с этим жить. — Спокойно с этим ты не проживёшь, понимаешь? — Теперь да… — Дазай бросил короткий взгляд на гитару, вытирая мокрые глаза. — Возможно, скажи я об этом маме, когда она была еще жива, то она бы наверняка что-то предприняла. — Однако, у тебя есть Чуя. — чуть помедлив, Фёдор добавил: — А теперь и я. Мне бы очень хотелось быть с тобой рядом и оказывать свою поддержку и помощь, если это необходимо. У меня есть запись, где твой отчим сам во всём по пьяни признался. С ней мы легко можем подать на него в суд и посадить на долгие годы. Может даже, на пожизненное заключение. Эти слова, казалось, с легкостью прорвали хрупкий барьер, за которым Дазай пытался прятать себя. Горло предательски сжалось, в груди что-то дрогнуло и, прежде чем он успел это осознать, щёки вспыхнули жаром. Он резко отвернулся, как будто взгляд Фёдора мог вытащить наружу всё то, о чём он сам себе запрещал думать. Сердце застучало неровно, сбивчиво, будто боясь, что кто-то услышит. Мысленно Осаму уже отчитывал себя, поспешно уговаривая: «Глупости. Дружеский жест и ничего больше. Не начинай. Ты же взрослый пацан, а не влюбленный школьник!». Но внутри продолжал бушевать ураган. Маленькая, упрямая часть его, почти беззвучная, всё же надеялась, что в этих словах могло быть хоть что-то большее. К тому же, появилась небольшая надежда на то, что всё наладится, и эта война между ним и Такеши закончится, однако… У Осаму вообще нет финансов, чтобы оплачивать счета и кормить себя, а искать работу в разгар экзаменов – не самое лучшее решение. — Спасибо. Но это может подождать. — едва слышно ответил Дазай, возвращая взгляд на Достоевского. — Почему? — Мне не на что будет себя обеспечивать. Я могу найти работу, но скоро экзамены… Об этом Фёдор не подумал. Дазаю и правда будет сложно содержать себя с той стипендией, которую ему платят. Этих денег едва ли хватит, чтобы покрыть все месячные расходы. — Мы решим этот вопрос. — преподаватель слабо ему улыбнулся. — Уже поздно, тебе пора спать. — он поднялся с кровати, однако схватившая его за запястье рука заставила остановиться. Он обернулся, бросив вопросительный взгляд на ученика. — Я пока не хочу спать. Останьтесь ненадолго со мной. — с некой мольбой в голосе попросил Осаму, после чего смущённо отпустил чужую руку. Наивная часть его желала, чтобы Достоевский оставался рядом как можно дольше, в то время как другая, более рациональная, кричала: «Отпусти его! В отличие от тебя, болезного, ему завтра рано вставать и идти на работу!». Он мысленно молился, чтобы Фёдор вежливо отказал и ушёл спать, однако тот мягко улыбнулся и сел обратно. — Ладно, посижу чуток. О чём поговорим? — Не знаю. — Такеши упоминал твою матушку. Расскажешь о ней? — О-о-о, ну… хорошо. — глаза Дазая засияли, стоило ему услышать о матери. — Она была такой… Хорошей. Я едва ли сейчас вспомню, как она выглядела, помню только, что от неё всегда вкусно пахло. Она любила книги и иногда читала мне перед сном. Когда я боялся грозы, или у меня была температура, мама засыпала рядом со мной. У нас был… Ну-у, такой личный маленький ритуал. Когда мама забирала меня из детского сада, а позже – со школы, мы заходили в пекарню, где покупали свежий хлеб и съедали его по дороге. Однажды маме удалось накопить денег на билет моего любимого исполнителя, который в то время устраивал тур по миру. Я даже мечтать о таком не мог. — голос Осаму дрогнул, от накативших воспоминаний, пережитых эмоций и осознания, что больше он такого не испытает. Больше никогда Аямэ не встретит его после учебного дня, хотя перед сном Дазай часто представлял, как она встречает его возле университета каждый вечер, берёт под руку и ведёт домой. Или же пересекается с курящим недалеко от входа Фёдором, вверяя сына в руки преподавателя... — Будь она сейчас жива, я бы… — прокашлявшись, продолжил Дазай. — Она бы защитила меня, не дала в обиду. Возможно, узнала бы всю правду о Такеши и выгнала его, и мы зажили бы счастливо. Мама сто процентов пришла бы к Вам с выпечкой в знак благодарности за Ваш труд и точно проболталась о том, «как мой сын старается над Вашими заданиями, с каким восторгом он пришёл с четверкой после контрольной». Мама была человеком чистой души – такая наивная и добрая, знаете, как солнечный зайчик в тёмной комнате. Она и подарила мне гитару. По щеке Осаму скатилась слеза, которую он поспешно вытер тыльной стороной ладони, стараясь вернуть привычное спокойствие. В этот момент внутри словно распахнулась дверь, за которой спрятаны были не только детские страхи и надежды, но и те чувства, которые он давно пытался загнать в тень. Всё перемешалось: влюбленность в преподавателя, которую Дазай так в себе давил, тоска по матери, злоба, направленная на отчима, и облегчение, что он в безопасности. Вздохнув, он возобновил свой монолог: — Она знала все мои сокровенные тайны, была первой, кому я высказывался, с кем советовался, и чьи проблемы выслушивал. Хах, она бы наверняка дала мне полезный совет, касательно моих нынешних чувств, или даже заставила бы признаться в… Дазай резко замолчал, осознав, что увлекся и едва ли не выдал себя с поличным. Он готов был ударить себя по голове кулаками, будто истеричный ребенок, который недоволен. От испуга над собственной ошибкой он содрогнулся, и внутри всё сжалось. — Признаться в чём? — уточнил Фёдор, отчего Осаму покраснел снова. — Ну… — Дазай опешил, перебирая пальцами край пледа. — У меня есть чувства к… эм… не хочу говорить, это секрет. — Осаму, я и не требую. — погладив по ученика плечу, Достоевский тепло усмехнулся. — Это достаточно личные вещи, я не в праве о них знать, если ты этого не хочешь. Логично, что Дазай ему и не скажет, поскольку уже не в первый раз он видит, что подобная тема вызывает у того смущение. Это было видно и при их первом разговоре, когда Осаму изначально просил у него совета, касательно «неправильных» мыслей и чувств. И было видно после драки с Чуей за записку. Скорее всего, в ней была речь об объекте юношеской симпатии, а разговоры об этом смущают. Возможно, для Дазая это всё в новинку: симпатия, первая любовь и трепет при встрече с объектом воздыхания. — Спасибо Вам за понимание. Дазай лег, укрывшись пледом с головой. Он облегченно выдохнул, прячась под мягкой махровой тканью. Усталость брала своё, и он больше не смел задерживать преподавателя. Однако сам Фёдор не думал уходить сразу. После сегодняшнего разговора ему хотелось проявить какой-то ласковый жест в сторону ученика. — Может тебе что-то ещё нужно? Как твоя нога? — Нет-нет, спасибо, все нормально. Уже час ночи, вам пора спать. — Ладно. — Достоевский встал с дивана, подходя к выключателю у выхода. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Фёдор выключил свет. Дазай не сразу лег спать, найдя в рюкзаке телефон. Посреди сплошной темноты яркий свет от экрана ударил в глаза. Из мессенджера светились десятки сообщений от Чуи и других ребят. Помимо этого — около десяти пропущенных от лучшего друга. Осаму открыл личный чат с Накахарой и коротко ему написал: «Со мной сейчас всё в порядке. Прости, что не отвечал. Меня на парах не будет. Завтра созвонимся и я опишу тебе ситуацию» *** Ацуши сидел с кистью в пальцах и карандашом за ухом, склонившись над мольбертом, иногда забывая, что, вообще-то, должен рисовать. В такие моменты он замирал не от усталости, а потому что снова и снова ловил себя на мысли, что смотрит на Чую не только как художник на модель, а как молящийся смотрит на ангела, спускающегося с небес в ответ на его молитвы. Накахара устроился в старом кресле, закинув одну ногу на другую, будто и не позировал, а просто пришел в гости и решил немного отдохнуть. Голубые глаза блуждали по художественной студии Накаджимы, где на полу лежали нарисованные картины, банки с красками и прочая мелочь. Свет скользил по бледной коже, оставляя мягкие отблески на ключицах и скулах. Веснушки, разбросанные по его лицу, казались почти нечестными, ибо слишком нереалистично это выглядело в свете бежевого торшера, стоящего рядом с креслом. Как будто кто-то взял и нарисовал лучи лампы специально, чтобы подчеркнуть и без того яркую внешность Чуи. — Можешь немного голову повернуть? — выдавил Ацуши, стараясь говорить нейтральным тоном. — Вот так? — Чуя чуть склонил голову, а губы у него при этом сложились в лёгкую, едва заметную улыбку, будто он знал, что вызывает смущение, и делал это намеренно. А может, просто показалось. Или нет? Возможно, этого не было видно взору Накаджимы, увлеченного рисуемой натурой, однако Накахару окутывала тревога, которую он всеми силами пытался скрыть за ухмылкой и бегающими по студии глазами. Дазай не писал ему уже несколько часов, хотя в такое время его друг обычно сообщает, что дома, и чем занят отчим. Это был своеобразный отчёт, благодаря которому Чуя знал, что с его лучшим другом всё хорошо. Ацуши же едва заметно кивнул и снова уткнулся в деревянный планшет с ватманом, как будто там был спасательный круг. Пальцы начали набрасывать акварелью контуры огненных волос, но взгляд снова невольно вернулся к Чуе. Глаза. Скулы. Родинка у основания шеи, которой раньше он не замечал. Накаджима попытался сосредоточиться, скрыть внутренний восторг. Сдвинулся на своём стуле. Сделал вид, что ищет стаканчик с водой, хотя он стоял прямо перед ним. Всё, чтобы не признаться себе, что с каждой новой деталью, которую он набрасывает, становится труднее отделять художественный интерес от… чего-то большего. — Не устал? — спросил он, не поднимая глаз. Спросил, скорее, чтобы разбить тишину, в которой стало немного душно. — Нет. Мне даже нравится. Такое ощущение, будто я звезда, а ты мой личный художник. — в голосе Чуи проскользнуло что-то тревожное и в тоже время игривое. Это добило Ацуши окончательно. Он почувствовал, как щёки слегка теплеют, и тут же сгорбился над мольбертом, как будто мог спрятаться в линиях и акварельных пятнах. Выдохнув, Накаджима сделал последний штрих — легкую тень у переносицы. Потом отложил кисть и, наконец, посмотрел на свой рисунок. На листе бумаги смотрел в сторону тот же Чуя: те же веснушки, волосы, но... почему-то он выглядел так, будто чего-то ждал. Как будто в моменте между двумя словами вот-вот что-то скажет или сделает. Может, это случайность, а может, в рисунке сказалось большее, чем Ацуши хотел туда вложить. — Можешь глянуть. — сказал он, стараясь держать голос ровным. Чуя неспешно подошёл и наклонился к портрету, прищурился, а потом расплылся в мягкой улыбке, отчего у Ацуши внутри что-то мягко кувыркнулось. — Ты правда хорошо рисуешь. И… — он поднял взгляд, — ты смотришь на людей внимательно. Это видно. — затем добавил с той же легкой улыбкой. – Особенно на меня. Ацуши сделал вид, что не понял. Не потому что не понял, а потому что понял слишком хорошо. Однако во взгляде Чуи он увидел что-то ещё… Что-то неприятное, неспокойное. Это насторожило Накаджиму, он и сам не заметил этой тревоги за своими чувствами. — Что-то не так? — спросил Накаджима, глядя как Накахара тяжело вздыхает и берет свою одежду с вешалки. — Дазай не писал давно и не отвечает на мои сообщения. — озабоченно ответил Чуя. — Я волнуюсь. У него, скажем, проблемный отчим, поэтому мы с Осаму поддерживаем связь вечером после учёбы. Так я точно знаю, что с Дазаем всё в порядке. Но уже поздний вечер, а он даже в сеть не заходил. — Ох… — встревоженно приложив палец к губам, Ацуши встал и взял с тумбы телефон Накахары, подав ему. — Я наслышан о ситуации Дазая, так что лучше набери ему. Чуя кивнул и принял телефон. Найдя номер друга среди других контактов, он нажал на кнопку звонка и пошли гудки. Один гудок, за ним второй, третий… Ничего. Абонент недоступен. Накахара повторил звонок в надежде, что ответ всё же будет, но нет. Опять механический женский голос в телефоне отвечает: «На данный момент абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже или отправьте сообщение на голосовую почту, после сигнала». — Чёрт возьми. — надев штаны, Чуя возвращается на кресло, вновь набирая номер друга. Он нервно постучал пальцами о поручни кресла, вслушиваясь в монотонные гудки. После пятой попытки, Накахара, сдавшись, убрал телефон в карман, устало вздохнув. Наблюдая за происходящим, Ацуши чувствовал, как что-то внутри медленно скручивается в тугой узел. Всё будто пошло не так, как он представлял. В голове рисовался совсем другой сценарий: спокойный тёплый вечер, даже интимный, с ленивыми разговорами и красным вином. Но вместо этого какая-то тревожная тишина, странные взгляды, нервозность и грубые гудки, отдающиеся эхом по студии. Он попытался нащупать почву под ногами. Ту самую, на которую можно встать уверенно. Может быть, всё ещё можно выровнять. Сделать вечер таким, каким он должен быть. Или, хотя бы, приблизить к нему. Мини-бар, стоящий между креслами, на одном из которых сидел Чуя, казался единственным спасением и символом того уюта, которого сейчас так не хватало. Не произнося ни слова, Ацуши бесшумно открыл мини-бар, достал бутылку вина — сладкого, с небольшой, но терпкой кислинкой, и два хрустальных бокала с золотыми узорами по краям. Как раз на такой случай. Разливая вино, он старался не смотреть в сторону Чуи, хотя чувствовал на себе его взгляд. Может, ему показалось, а может он просто надеялся, что объект его вожделения наблюдает за ним и его действиями. Протянув бокал Накахаре, Ацуши задержал руку чуть дольше, чем требовалось. Лёгкое прикосновение пальцев — почти случайное, почти незаметное, но очень интимное, смысл которого могли понять лишь они двое. — Подумал, немного вина не повредит, — присев на корточки напротив Накахары выдал он негромко, почти шепотом, неуверенно усмехнувшись. Атмосфера оставалась напряженной, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то трепещущее, тёплое и сложное, как дыхание перед признанием, которое пока ещё не вырвалось наружу. — Да, спасибо. — приняв бокал, Чуя благодарно улыбнулся. Переживания всё ещё его терзали, но какая-никакая надежда пока что жила. По крайней мере, он хотел верить в тот факт, что с Осаму всё в порядке. — Не переживай так за Дазая, с ним всё хорошо. — Ацуши положил руку на колено Накахаре, поглаживая и настраиваясь на интимность момента. Он смотрел на Чую с тихим, почти неуловимым желанием, как на нечто редкое и прекрасное, что вдруг снизошло к нему свыше. В комнате, освещенной одной бежевой лампой, тот казался одновременно дьяволом с огненно-рыжими волосами, мерцающими в полумраке, и ангелом с мягким светом голубых глаз. Верхней части одежды на нём не было, и оголенная грудь, усыпанная мелкими веснушками, медленно поднималась и опускалась с каждым вдохом, завораживая и притягивая взгляд. — Мне бы хотелось в это верить. — Чуя отпил вино, ощущая, как кисловато-сладкий привкус ложится на язык. — У тебя есть сигарета? — Да, конечно. — Накаджима взял со стола пачку сигарет и протянул Чуе. Как только тот зажал сигарету в губах, Ацуши щелкнул кнопкой зажигалки, давая подкурить. — Спасибо. Накаджима снова присел на корточки рядом с Накахарой, поглаживая его колено уже более настойчиво. Вино расслабило их двоих. Чуя откинулся на спинку кресла, докуривая и проверяя телефон. Всё ещё пусто. Ни сообщения, ни уведомления. Ни одной галочки в мессенджере около нужного контакта, чтобы зацепиться взглядом и успокоить себя. В голове всё громче крутилась мысль, что что-то не так, что интуиция уже не просто паникует, а кричит, выламывая дверь в сознание. И пускай Ацуши рядом, пускай его прикосновения вызывают лёгкую дрожь и согревают, это не отменяло того факта, что где-то вдали от него Осаму мог быть один. Или не один, но не в порядке. Или вообще... Нет, не дай Бог. Чуя попытался прогнать эти мысли. Прогнать так быстро, как только было возможно. Вино немного приглушало панику, но и усугубляло внутреннюю кашу в мыслях, из которой невозможно было выбрать что-то одно. Страх, растерянность, желание просто взять и уйти искать друга, несмотря на ночь и довольно большой город. — Может, я могу помочь тебе расслабиться? — голос Накаджимы вырвал из потока мыслей, и Накахара наклонил голову к художнику. Потушив сигарету о стоящую на минибаре пепельницу, Чуя медленно и как-то отстранённо запустил пальцы в пепельно-белые волосы Ацуши. Сердце Накаджимы быстро заколотилось от этого жеста, губы разомкнулись в трепетном ожидании чуда… Рука Чуи спустилась с головы партнера к щеке, большим пальцем он прошёлся по нижней его губе, отчего Накаджима тяжело задышал, затем коснулся пальца Чуи кончиком языка, мягко целуя. Томное дыхание откликалось эхом по студии, каталось горячим воздухом, накаляя атмосферу и пробирая дрожью в теле. Наклонившись ниже, Накахара целует, впивается в его губы чуть ли не с жаждой и некой просьбой об успокоении. Тихий стон вырывается из груди Ацуши. Он приподнимается, сжимая бёдра оппонента одной рукой, в то время как вторая рука блуждает по оголённому, покрытому веснушками торсу, быстро ища ширинку чужих брюк. От Чуи пахло дорогими элитными духами. Они вскружили голову, опьяняя куда сильнее, чем самый дорогой и крепкий алкоголь. Ацуши хотелось подчинить себе это восхитительное тело, душу и привлекательное лицо — весь этот образ, постоянно окруженный вниманием однокурсников и не только. Накахара был достаточно популярен среди студентов. Внешность, талант, харизма и богатство — главные козыри, играющие на пользу. При этом, в отличие от многих богатеньких студентов, он не вёл себя как избалованный принц, которому все должны кланяться в пояс. Это было видно по его взаимоотношениям с Дазаем. Скорее, Чуя был из тех, общения, дружбы и близости с которым одновременно хотели практически все, но боялись подступиться. Кто-то думал, что он зазнавшийся, кто-то, что он слишком занят для новых знакомств, а кто-то, что он просто из другого мира: яркого, звонкого, слегка недосягаемого. Естественно, его сестра и мать – известные вокалистки в стране, отец большой — предприниматель и, казалось, что у самого Накахары по этим причинам завышенные стандарты касаемо отношений. Однако, сам Чуя не имел таких больших ожиданий от выбранного партнёра. Единственное, чего ему хотелось, — это любви, полного искренней теплоты взгляда в свою сторону, но чтобы этот взгляд был наполнен влюблённым восхищением, таким трепетным, будто смотрели на самый красивый цветок. Чтобы на него смотрели не с похотью, а наоборот, с дрожащей, как осиновый лист, нежностью и лаской. Поцелуи становятся всё горячее, Ацуши поднимается с корточек, наклоняясь к Чуе и упираясь коленом в участок кресла между ног того. Их тела всё плотнее друг к другу, воздух становится жарче. Накахара обнимает Накаджиму за шею, прижимаясь к нему, будто боясь, что тот его отпустит. Телефон внезапно вибрирует, отчего Чуя внезапно отстраняется, тем самым застав партнера врасплох. Найдя телефон, он проверяет мессенджер и видит сообщение от Дазая. Откинувшись на спинку кресла, Чуя облегченно выдыхает, устало потирая переносицу большим и указательным пальцами. Ацуши тяжело вздохнул и отстранился, оперевшись о мини-бар. Кажется, вечер окончательно потерял ту обстановку, на которую художник так рассчитывал. — Всё хорошо? — спросил он. — Да. Слава Богу. — Накахара быстро отправил Дазаю короткое «Окей, отдыхай» и отложил телефон. Ему уже ничего не хотелось, лишь наступления завтрашнего дня, чтобы узнать всю правду. Он поднялся с кресла и надел рубашку, что Накаджиму очень расстроило. — Тебе вызвать такси? — Нет, не стоит. — Чуя надел пальто и обулся, немного задержавшись у выхода из студии. — Спасибо за прекрасный вечер. Дверь за Накахарой закрылась, обозначив, что Ацуши остался один. Он сел в кресло, наполняя свой бокал, затем посмотрел на дверь, которая только что закрылась, все еще надеясь, что Чуя вернется. Но он не вернулся. Вызвал такси и направился домой. Ацуши так и заснул в кресле, не дождавшись. *** — Дазай, проснись, пожалуйста… Дазай просыпается вовсе не от будильника, а от мягкого прикосновения к плечу и волосам, а потом и к ступне, отчего вздрагивает и прячет ногу под плед, недовольно мыча. Лишь затем, сфокусировав взгляд, замечает Фёдора перед собой. Преподаватель уже, судя по всему, давно собрался на работу. Он выглядел так, будто сошёл с чёрно-белой плёнки: черная водолазка, длинное пальто, серые клетчатые брюки с аккуратными стрелками. Всё сидело идеально. Ни одной лишней детали. Словно не пары в университете вести собирался, а на свидание. Осаму долго не мог оторвать от него полусонного взгляда и едва ли мог расслышать то, что Достоевский говорил ему что-то о перевязке ноги, пока тот, с применением небольшой силы, не притянул ступню парня к себе. — Осаму, ты с утра какой-то потерянный. — Фёдор открыл аптечку и достал оттуда свежие бинты, медицинские спирт и иглу, а также нитки. Сняв повязку с ноги Осаму, Достоевский осторожно убрал старые швы, обработал рану и наложил новые шовные линии. Дазай прикусил губу от пронзающей боли, но не сказал ни слова. Обработав шов, Фёдор с той же аккуратностью, словно был не преподавателем, а профессиональным медиком, наложил новую повязку из бинтов. Он выглядел привлекательно, когда был сосредоточен на одном деле, особенно таком деликатном. Пока Достоевский мягко держал Осаму за щиколотку, у того по телу прокатились мурашки и слегка порозовели щёки, что он попытался спрятать под пледом и недовольным мычанием, — явно наигранным. Внутри потеплело от такой заботы со стороны преподавателя, будто крепкая ледяная стена, сквозь которую пробивались запертые к Фёдору чувства, медленно таяла, позволяя маленькому капризному созданию продвигаться дальше внутрь дазаевской души. Ступня пульсировала покалывающей болью, потому Осаму спрятал её под плед, глядя на Достоевского немного обиженно, заставив того виновато улыбнуться. — Не дуй губы. Я не хочу, чтобы попала инфекция и рана загноилась. — Фёдор протянул Дазаю стакан с водой и таблетку обезболивающего, которую тот с благодарностью принял и тут же выпил. — Спасибо. — пробормотал Дазай, возвращая преподавателю пустой стакан. Солнце тонкими полосками пробивалось из-под светло-серых занавесок. Медленно, незаметно даже, проходя свой дневной маршрут и падая на спальное место Осаму. Уже более менее пробудившись, он почувствовал аромат еды, а точнее — блинов с чаем, стоящих на журнальном столике, улавливая примешавшийся шлейф преподавательского парфюма и табака. Рядом с Дазаем на простынях, раскинув все четыре лапы, нежился Родион. Он тихо замурлыкал, когда Дазай, не удержавшись, погладил бархатный кошачий бок. — Мне пора идти в университет, а ты можешь ложиться спать дальше. — Фёдор убрал аптечку в шкаф и вернулся обратно на диван, только на этот раз не в ногах у Осаму, а ближе к нему. — Если не уснешь, то поешь, пожалуйста, ладно? — Окей. — Осаму кивнул. Достоевский мягко заправил прядь волос ему за ухо, что невольно заставило Дазая улыбнулся. Мелкие ямочки на щеках Осаму, появившиеся после столь маленького жеста, заставили преподавателя коротко усмехнуться. На несколько секунд оба замолчали, отчего миг казался гораздо интимнее, чем было на первый взгляд. По крайней мере, так показалось Осаму, и, не думая, он прильнул к ладони учителя, закрыв глаза. Фёдор немного удивился такому действию со стороны ученика, но ничего не сказал. Лишь погладил его вдоль щеки большим пальцем. Дазаю явно не хватало простого человеческого тепла, что было видно невооруженным глазом. Это стало понятно ещё после их ночного разговора, а окончательно всё подтвердилось утром, когда Достоевский застал его спящим: Осаму сжимал подушку, как спасательный круг, зажав её между коленей и прижав к груди, уткнувшись носом в мягкую ткань. Преподаватель не был из тех, кто легко раздаёт прикосновения. Тактильность никогда не была его сильной стороной. Но если Дазай сам начинает понимать, чего ему не хватает, и тянется за этим, то Фёдор не против. Главное, чтобы это помогло ему чувствовать себя в безопасности. Только когда чужой палец мягко скользнул по щеке, Осаму резко отстранился, будто очнувшись ото сна и осознав, что он вообще делает. Он буквально прижимается к руке преподавателя. Преподавателя, твою же мать! Не к другу, не к родственнику, не к человеку, с которым он знаком сто лет и может себе позволить такие «эмоциональные выкрутасы», а к Фёдору Достоевскому. К человеку, давшему ему обучение, временное жильё и помощь. К человеку, который не так давно упоминал, что не фанат какого-либо телесного контакта, скорее всего, до тех пор, пока того не потребуют обстоятельства. Щёки вспыхнули, а в голове с грохотом заиграла тревожная сирена. Дазай не сказал ни слова, только быстро отвел взгляд куда-то в сторону, будто там вдруг стало очень интересно. Внутри же бушевала смесь из смущения, неловкости и раздражения на самого себя. Боже, какой стыд… Он хотел что-то сказать, как-то сгладить ситуацию, наконец, вставить какую-нибудь дурацкую фразу, но язык будто прилип к нёбу, а мозг временно отказался генерировать хоть что-то, что могло нести за собой здравый смысл. Куда более страшен тот факт, что Фёдор ничего не сказал. Совершенно. Ни слова, ни вздоха. Он не одёрнул руку, не пошутил и не сделал замечания. Просто смотрел спокойно и внимательно, как будто... понимал. Нет и нет, это непостижимо уму. Достоевский любит женщин, а Дазай просто глупый малец, которого угораздило влюбиться в препода. Осознание этой мысли прошибло его током с головы до ног. Нет, это неправда! Неправда! — Простите, я… — начал было Осаму, но Фёдор его перебил. — Не извиняйся, я всё понимаю. — он мягко улыбнулся, поднявшись с дивана. Вряд ли он точно понимает. — Мне пора. Отдыхай. После обеда попробуй немного пройтись, чтобы размять ногу. До вечера. — До вечера. Дверь за Достоевским закрылась, и Дазай, проворчав несколько нецензурных выражений, обращенных к самому себе, спрятался под плед, сгорая от стыда. Как ему вообще могло в голову стрельнуть такое? Так бесстыдно, будто он домашний кот, требовать ласки от чужого человека – это додуматься надо! Вроде бы уже не маленький мальчик и должен понимать, что такое субординация и личное пространство, придерживаться этого, но, чёрт возьми, как же приятно было ощущать на своем лице тепло его рук. Это был миг невесомости, в котором, по большей части, хотелось утонуть. Осаму вылез из-под своего мягкого укрытия и обнял подушку. Он бы очень хотел позволить себе растаять и окунуться в те чувства, что запер за ледяной стеной, но ему страшно. Страшно разрешать себе такое, утопать в этой сладкой, манящей, словно запретный плод, прихоти, поскольку это может понести за собой ещё большие душевные страдания, нежели есть сейчас. У Дазая уж слишком яркая фантазия, пробивающая на эмоции, и если он даст ей волю, то это будет необратимый процесс, в котором он погрязнет, словно в вязком болоте. Нет, нужно держаться ровно и не провалиться под трескающийся лёд. Телефон, лежащий на полу около дивана, завибрировал, привлекая к себе внимание. Подобрав его, Осаму быстро открыл мессенджер. Фёдор? Глупость какая, зачем учителю писать? Да и о чём? «Осаму, я пришёл на работу, целую»? Смешно. Логично, что большое количество сообщений и попыток дозвониться было от Чуи, что вызвало странное облегчение, а затем и легкие угрызения совести, ведь вчера Осаму ему даже не сообщил, как у него дела дома, проигнорировав давнюю договоренность. Дазай подвинулся ближе к журнальному столику и пододвинул к себе чашку с чаем и тарелку с блинами. Телефон был поставлен на громкую связь, и спустя несколько гудков послышался голос Накахары: — Доброе утро. Как ты? Почему не писал мне? — Всё в порядке, я у репетитора дома. — Как?! — послышалось по ту сторону трубки и раздался шорох: скорее всего, Чуя искал сигареты. — Если коротко, Такеши не сдержал своё слово. Снова напился до раскисания мозгов, потому мне пришлось бежать куда подальше. Сам понимаешь, что глупо было бы дома оставаться. Босиком вылетал и не заметил, как стекло пробило мне ногу. Я, не думая, прибежал к Достоевскому, так как к нему ближе по расстоянию. — Дазай сделал паузу, словно размышляя. — Хотя, вероятно, я прибежал к нему, потому что тут безопаснее всего... Раздался щелчок зажигалки, а затем стало слышно, как Накахара сделал несколько затяжек, прежде чем ответить. — Прости, я должен был понять, что это ненадолго. — виновато ответил он. — Я так разбрасывался обещаниями, что не дам тебя ему в обиду, но не сдержал слово. — Всё в порядке, я не обвиняю тебя. У тебя есть личная жизнь, тем более, ты вчера был у Ацуши, насколько я знаю. Как там всё прошло? — Не очень хорошо. Я большую часть времени переживал за тебя, пытаясь дозвониться, поэтому не сильно чего-то жаждал. Мне стоило додуматься уйти от Накаджимы пораньше и заявиться в твой дом с полицией. — Что было, то прошло. Забей и не переживай. — Дазай в один присест проглотил два вкуснейших блина, быстро запив их чаем. — Тебя хоть нарисовали голышом? — Ха-хах, да. Он взгляда от меня не отрывал, знаешь, как в “Титанике”, где пацан, застенчиво опуская взгляд и крутя башкой, подобным образом рисовал голой главную героиню? — Да-да, в курсе. На самом деле, по Ацуши давно было видно, что он немного на тебе помешан и всё такое. — Ага. — судя по щелчку, Чуя закуривает вторую сигарету. — Как там у тебя дела с твоим любимым? Он заботится о тебе? Завтрак в постель имеется? — он захихикал. — Отстань! Достоевский лишь помог мне обработать ногу и швы наложил. Ничего более. — Но ты хоть поцеловал его в знак благодарности? — изображая обиду продолжил подтрунивать Накахара. — Нет! — Даже в щёчку? — Даже в щёчку. — Ну и ладно. — Чуя на мгновение замолчал, высунув голову за дверь курилки. — О, как раз твой мимо прошёл. — он присвистнул. — Какой красавчик, Дазай, надо брать! — Отвали! — Ладно, ладно. Тебя в понедельник ждать? — Думаю да. — Осаму задумчиво глянул в закрытое шторами окно, откуда полосками пробивалось солнце. — На улице сильно холодно? — Ну да. Зима близко. — рыжеволосый загадочно захихикал. — Угу. Уже конец ноября, ужас. Скоро экзамен. — М-да… — Накахара закатил глаза. — Ладно, я хотел ещё сестре набрать, она просила. Я тебе, если что, напишу. — Окей. — У меня сегодня литература. Передать Фёдору, что ты горячо его любишь и ждёшь? — Пошёл ты! В трубке раздался громкий смех. — Ладно, Ромео, пока-пока. — Ага. — Осаму сбросил звонок и отложил телефон. Обезболивающее, наконец, начало действовать, и нога перестала так сильно болеть. Ничего не оставалось, кроме как отнести тарелку на кухню, чтобы не быть свиньей в чужом доме. Дазай медленно встал сначала на здоровую ногу, а после аккуратно перенёс вес на больную. Ступня начала слегка ныть, но несколько шагов на кухню он всё-таки сделал. Помыв тарелку, Осаму вернулся обратно на кровать. Пригревшись под мягким пледом он задремал с телефоном в руке, сам того не заметив. Тепло, тишина и усталость взяли своё. *** — Всё в порядке? Вздрогнув, Накахара затушил сигарету и спрятал в карман телефон. Обернувшись, он увидел перед собой Тачихару – своего друга по курилке и однокурсника в целом. Мичизу, как всегда, взъерошенный на манер Сида Вишеса, стоял у входа, опираясь на дверной косяк. На сокурснике была неизменная кожаная куртка свободного кроя с немного потрепанными краями, которая выглядела так, будто пережила парочку бурных историй. Под ней расстегнутая белая рубашка с черным галстуком, болтающимся на шее скорее для вида, чем по назначению. Широкие графитового оттенка штаны и потертые Vans завершали образ. Впрочем, Тачихара всегда выглядел так, будто сбежал со сцены какой-то панк-группы девяностых, и с высокой колокольни плевал на университетский дресс-код. На шее, примяв ворот рубашки, располагались массивные накладные наушники, провод которых прятался под курткой. Из них доносился трек неизвестного Накахаре исполнителя, шипя и выбивая басы сквозь динамики. Иногда Чуя поражался, как у Мичизу голова от постоянного прослушивания тяжелой музыки не взорвалась. И еще удивительнее, что этот парень, похожий на головореза из подворотни, учился на художественном факультете, отличаясь до странности неплохой репутацией. Просто поразительный контраст, что и говорить… А еще у Тачихары было волшебное, в плохом смысле, свойство незаметно просачиваться куда бы то ни было. Чуя и не заметил даже, как тот вошел и как с противным скрипом открылась и закрылась дверь. Хотя, вполне возможно, что недосып всё-таки брал своё, и стоило выпить кофе перед универом. — Ничего нового, на самом деле. — ответил он, приветствуя Тачихару дружеским рукопожатием-хлопком, откликнувшимся эхом по комнате, и коротким объятием. — У Дазая снова проблемы в семье, и его до понедельника не будет. — С ним всё нормально? — Да, всё окей. — опять достав сигареты, Накахара протянул одну приятелю. — Немного повредил ногу и временно решил перекантоваться у репетитора. — О как. — зажав сигарету между губ, Тачихара подставил её под огонь зажигалки, которой Накахара в этот момент подкуривал свою. Из-за значительной разницы в росте, ему пришлось немного наклониться, бросив короткий взгляд на приятеля. — Спасибо. — поблагодарил он, делая первую затяжку и сдерживая кашель от дорогого качественного табака. — Планируешь навестить его? — На выходных, наверное, если матушка не настроит планов. — сбивая пепел, ответил Чуя. — Как твоя татушка, кстати? Заживляющую пленку уже снял? — Неа, пока пятидневный тщательный уход, нужно пленку носить и наносить на татуху мазь утром и вечером. Ну, так сказал тату-мастер. — Тачихара закатал рукав по локоть, открывая прикрытую пленкой татуировку на предплечье. Выгравированная на коже ящерица выглядела так, будто её вывели не иглой, а кистью, резко и уверенно, как мазок туши по белому листу. Тело ящерки – вытянутое и изогнутое, хвост закручен в спираль, а когти острые и будто вот-вот вцепятся в кожу. Внутри размытые белые пятна, словно свет пробивается сквозь черную тушь. Казалось, она не просто нарисована, а затаилась, готовая сорваться с места. Не татуировка, а метка, от которой веяло чем-то диким. Местами виднелись мелкие, ещё не сошедшие после сеанса покраснения участков кожи. — Ништяк! — восхищенно вздохнув, Накахара мягко коснулся рисунка сквозь гладкую поверхность пленки, ведя пальцем от головы к хвосту рептилии. Он и сам хотел бы сделать себе тату, только вот пока не знал, какое и где. Чуе хотелось бы чего-то дерзкого, игривого и отображающего его личность, но пока он не особо задумывался, решив повременить. — Да, есть такое. — усмехнувшись, Мичизу закатал рукав и на второй руке, скорее всего намереваясь высветить татуировку на всеобщее обозрение, хоть рисунок и был пока под защитной пленкой. — Окей, у нас скоро занятие по вокалу. Идём? — Я задержусь немного, хочу созвониться с сестрой. — О! Ну, хорошо, мне занять тебе место? — Да-да, если можешь. Спасибо. Тачихара покинул курилку, в то время как Чуя созванивался с сестрой. Их разговор уж слишком затянулся, поскольку Коё рассказывала о случившихся во время полёта родах, из-за чего временно пришлось приземлиться в Окаяме. Роды уже начались, когда её забрали медики, а потому перелёт немного затянулся. Накахара же рассказал о событиях, произошедших с ним и Дазаем, попутно выслушивая чересчур эмоциональные оханья и встревоженные вздохи сестры. В музыкальный класс Чуя зашёл за десять минут до звонка, застыв у входа. Внутри аудитории царил полный хаос. Кто-то пытался настраивать синтезатор, кто-то спорил с Агатой по поводу сольной партии, а посреди всего этого безумия двое его однокурсников носились по кабинету, громко крича и едва не сшибая стулья. Судя по всему, один что-то отобрал у второго, – то ли наушники, то ли пенал, и теперь второй с абсолютно мстительным лицом гонялся за ним между рядами. Все остальные либо с интересом наблюдали, либо смеялись, кто-то даже снимал на телефон. Комната гудела, и ни о какой подготовке к занятию речи пока не шло. Кое-как пробравшись на занятое Тачихарой место, он сел, замечая на столе среднего размера коробочку с серой лентой, без какой-либо надписи или названия бренда на самой коробке. Уставившись на такое «подношение», Чуя указал на него пальцем, обращаясь к сидящему рядом Тачихаре: — Ты видел, кто это положил? — Не-а. — Мичизу равнодушно пожал плечами, оторвавшись от телефона. — Я снимал бой за наушники. Надо в сторис выложить! – кажется, тому и правда было плевать на все, кроме баталии между двумя студентами посреди кабинета. Накахара лишь озадачено хмыкнул. Под ленточкой он заметил небольшой прямоугольный листочек. Вытащив его, он прочел надпись, аккуратно сделанную от руки: «Мне кажется, очень хорошо подойдет под цвет твоих глаз…» Ни смайлика, ни подписи – ничего. Просто красивая чернильная каллиграфия. Каждая буква была идеально выписана, будто человек рисовал их тонкой перьевой ручкой, или пером, как писали письма в девятнадцатом веке. Подозревая, кто и что мог ему преподнести, Чуя ощутил, как сердце трепетно забилось в груди, щёки залились румянцем и губы дрогнули в улыбке. Его руки слегка дрожали, когда он распустил атласный бант, убрав его в сторону и открыв коробку. Внутри лежал чокер. Взяв его в руки, Накахара протянул восхищенное «Вау!», не отрывая взгляда от украшения. Чокеры он обожал. Однако, обычно подаренные ему чокеры были чёрными и ничем не примечательными, или наоборот, слишком вычурными, с кучей ненужных на них финтифлюшек, стразов и прочей мишуры, что выглядело несуразно. Все те чокеры, подаренные невпопад, он вежливо принимал от поклонниц, но затем украшения пылились где-то в дальнем ящике среди всех остальных, которые Накахара никогда не надевал. Но этот… Он приворожил к себе, как только Чуя открыл коробку. Чокер был небесно-голубого цвета, из мягкой кожи, аккуратно прошитой по краям черными строчками, что создавало красивый контраст. В центре несколько маленьких камней синего цвета, которые вырисовывали узор луны, – глубоких и ярких, словно созвездие. От каменного узора тонкими линиями тянулись абстрактные узоры, нанесенные золотой краской, из-за чего голубая кожаная основа давала интересный оттенок на них. Узор расходился в стороны витиеватыми линиями, словно вживленными в материал. Всё в этом аксессуаре говорило о вкусе, стиле и каком-то аристократическом изяществе. — Нихрена себе! — воскликнул сидящий за Чуей однокурсник, отвлекая его от разглядывания подарка. — Кажется очередная поклонница постаралась на славу. Либо бабла ввалила, либо руки у нее откуда надо! Накахара ничего не сказал в ответ, только кивнул, проходясь пальцами по золотистым узорам, похоже, и правда нарисованным вручную. Такое прекрасное изделие, будто сделанное своими руками, – со вкусом и изяществом, из тщательно подобранных качественных материалов. В голову закрадывались мысли лишь об одном человеке, который мог так креативно напомнить о себе, однако… Ацуши, конечно, хоть и художник, и мастер своего дела, но тот стиль, в котором было сделано украшение, не являлся его сильной стороной, насколько Чуя успел заметить. Накаджима больше по портретам и натюрмортам, нежели по эскизам и украшениям. Возможно, он заказал чокер у какого-то знакомого мастера, основываясь на собственной наблюдательности и предпочтениях Накахары. Как бы там ни было, подход очень приятный и необычный. Чуя был тронут таким подношением: с его лица не сходила улыбка, а еще не терпелось примерить аксессуар, однако прозвенел звонок, оповещающий о начале пары, и пришлось спрятать чокер в коробку, которую он позже убрал в рюкзак. Агата уже сидела за своим столом, здороваясь со студентами и открывая журнал для переклички, перечисляя все имена по алфавиту. — Осаму Дазай. — протятнула Кристи, оглядывая класс и останавливая взгляд на Чуе. — Где пропадает ваш друг, господин Накахара? — Дазай, он… — Чуя на мгновение замолчал, обдумывая, сказать ей правду и увидеть реакцию, или соврать, не втягивая Осаму и Фёдора в проблемы и, возможно, даже в слухи. — На больничном, до понедельника его не будет. Ногу повредил. — Ладно. — Агата недовольно щелкнула ручкой. — Пусть выздоравливает. Всю остальную пару Чуя витал в облаках, не особо зацикливаясь на том, что происходило на занятии, и что рассказывала преподавательница про грядущие экзамены. Все его мысли были заняты новым подарком и запиской, хоть и немного банальной, но прекрасной. Давно его так не будоражили подарки от кого бы то ни было. По телу пробегала мелкая дрожь от мысли, что Ацуши тихонько положил коробку, пока Тачихара отвернулся ради видеосъёмки, а потом сел на своё место. Накахара бросил взгляд на сидящего несколькими рядами ниже Накаджиму, а точнее, на его светлую макушку и на профиль, когда тот повернулся, чтобы ответить своему соседу по парте. Ацуши заметил на себе пристальный взгляд небесных глаз и, немного развернувшись, посмотрел в ответ, одарив Чую короткой, но нежной улыбкой. Пара закончилась довольно быстро, по крайней мере, так показалось Чуе. Все собирали свои вещи. Спускаясь со своего ряда, Накахара остановился, когда чужая рука перехватила его за запястье. — Сегодня идём в винный бутик! Слышал, тебе такое нравится. — поставил перед фактом взявший его за руку Ацуши. — А… — Чуя опешил, услышав столь неожиданное заявление. — Хах, окей. — он улыбнулся, и Накаджима отпустил его, направившись к своей компании друзей. Дождавшись, пока все разошлись, Накахара подошёл к Агате, сидевшей за столом и сосредоточенно заполняющей журнал. Резко хлопнув ладонями по столу, он навис над ней. Женщина вздрогнула и метнула на него гневный взгляд. По лицу Чуи расползлась ехидная улыбка, явно не предвещающая ничего хорошего. Он смотрел на неё как Смерть, которая наблюдает за погибающей жертвой, всячески пытающейся избежать своей кончины. Накахара просто не мог отказать себе в наслаждении сказать ей пару «приятных» новостей. — Чего тебе? — хмуро спросила Кристи, озлобленно глядя на него. — Придумал, каким ещё образом хочешь испортить мне настроение? — Такого вы мнения обо мне? — он изобразил обиду. — Я, вообще-то, пришёл уточнить, что Осаму на время лечения находится у своего репетитора. — он подмигнул. — Думаю, мы оба понимаем, о ком идёт речь. Лицо Агаты резко изменилось, меняя оттенки как заглючивший светофор: она побледнела, после покраснела и затем снова побелела. Глаза округлились от услышанного, женщина открыла было рот, пытаясь собрать слова воедино, но ей это туго давалось. Её брови резко сдвинулись, образовав гневную складку, а губы поджались в тонкую линию, и тяжелый вздох эхом прокатился по пустой аудитории. — Иди отсюда. — в конце концов отчеканила она, делая вид, что заинтересована заполнением журнала. — Хорошего дня! — Чуя сказал это уже у выхода, а затем дверь за ним захлопнулась. Это утро началось как нельзя лучше, чем планировалось изначально.