Одуванчиковый луг

Винный бутик не был переполнен людьми. Лишь несколько парочек сидели в дальних углах, попивая вино и общаясь о чём-то своём. Само заведение было небольшим, со стеклянной витриной, на которой аккуратно выложены все сорта сыра, и полками с разновидностями вина, стоящими за прилавком. Помещение освещалось слабым жёлтым светом, настраивая атмосферу на более романтический лад, а на каждом из столиков стояли свечи. Из телевизора, висящего между полками с вином, тихо играл плэйлист Криса Грэя. За одним из столиков у окна уже сидел Чуя, устроившись так, будто это место ему заранее принадлежало. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и ритмично постукивал пальцами по столешнице, покрытой бордовой скатертью. На нём была тёмно-синяя бархатная рубашка, мягкая и блестящая в полутьме, будто ворс впитывал каждый луч от слабого света свечей в центре стола. Несколько верхних пуговиц расстёгнуто, ключицы открыты, на шее тот самый чокер, что он получил утром. Чёрные брюки сидели идеально, подчёркивая талию и длину ног, будто сшиты под него. Его чёрная шляпа, декорированная золотой цепочкой, лежала на столе. Выглядел он спокойно, но в этом спокойствии было что-то цепкое, словно он в любой момент мог встать и сорваться с места. Накахара уже успел съездить домой и переодеться, в то время как Ацуши всё еще задерживался. Это слегка нервировало, и непонятно, нервничал Чуя из-за предвкушения, или из-за нетактичности Накаджимы? Скорее, из-за всего сразу. В ожидании Накахара открыл групповой чат со всеми ребятами, листая переписку. Рампо что-то яро обсуждал с Дазаем касательно домашки, параллельно отвечая на сообщения от Тэтте с просьбами сыграть с ним и Дзёно в кооперативную компьютерную игру. В это же время Сайгику переслал какие-то посты из новостных каналов о конфликте между Японией и Северной Кореей, которые грозили перерасти в военный конфликт, на что Накахара и другие в чате сделали одинаковое замечание, что новости, скорее всего, абсурдны и ничем не подтверждены. Несколько раз Чуя был отмечен в чате под сообщениями с вопросами, как проходит его свидание, Дзёно спрашивал, к какой им завтра паре, а Осаму просил заглянуть в личку. Дверь в бутик открылась, о чём дал знать звон колокольчика, и Накахара поднял взгляд. Ацуши, облаченный в чёрное пальто и такого же цвета брюки со свитером, закрывающим горло, взглядом искал его. Встретившись глазами, Накаджима улыбнулся и, сняв пальто, подсел за столик. Написав краткое: «Я отвечу вам позже», Чуя спрятал телефон в карман. — Прости, что задержался. — виновато улыбнулся Ацуши. — Возникли некоторые непредвиденные обстоятельства. — Не страшно, я недолго ждал. — сказал Чуя, коротко улыбнувшись в ответ. — Надеюсь, ты не против, что я уже заказал вино и немного сыра? — Хах, ну, ты в этом разбираешься больше, чем я, так что я только «за». Тогда позволишь мне заплатить за наш ужин? — Вообще, я сам хотел заплатить. — он коснулся чокера кончиками пальцев, усмехнувшись. — Чтобы хоть немного отблагодарить тебя за подарок. — Какой подарок? — Накаджима бросил взгляд на шею Накахары, где ярко выделялось стильное украшение. — А, ты про этот… Забыл, прости. — он тихонько засмеялся. — Не стоит благодарности, я всё же заплачу. — Как знаешь. Но я так и не успел тебе за целый день сказать «спасибо» за чокер. Спасибо большое. Ацуши ничего не сказал, просто кивнул с тёплой, чуть застенчивой улыбкой. Молодая официантка аккуратно поставила на стол бутылку охлаждённого белого вина, два тонких бокала и тарелку с сырами, разложенными по кругу. Накаджима спокойно взял инициативу на себя. Он ловко открыл бутылку, налил вино в бокалы, словно делал это не в первый раз, убрал в сторону мешающий подсвечник и, не отводя взгляда, подал Чуе бокал. В его жестах была какая-то мягкая забота. В этот раз всё складывалось как надо. Ни тревоги, ни лишних слов. Только они, полутонкая тишина и ощущение, что в этот момент весь мир решил взять паузу. — Кстати, когда ты успел заказать такое шикарное украшение? — спросил Чуя, приняв бокал. Ему никак не хотелось закрывать тему о подаренном чокере. — Хах, ну… — Накаджима ненадолго отвёл взгляд. — У одного знакомого мастера, он занимается аксессуарами из кожи, вот и заказал у него. Из заграницы. Он помог мне воплотить идею, нарисовал примерный эскиз, мы его согласовали, а затем он постарался сделать всё как можно быстрее. — Получается, ты это запланировал уже давно? — Возможно. — Накаджима поднял бокал. — Но я рад, что тебе понравилось, давай за это выпьем. Раздался тихий звон от соприкосновения бокалов. Отпив немного кисловато-горького напитка, Чуя закинул в рот кусочек чуть сладковатого на вкус сыра. Он медленно пережёвывал, лениво, с видом того, кто никуда не спешит. Взгляд был направлен на Накаджиму, будто он читал по глазам, даже когда тот смотрел вниз. Атмосфера между ними становилась всё плотнее, как тёплый воздух в комнате, где выключили кондиционер и забыли открыть окна. — Ты же знаешь, что с такими подарками людей не отпускают. — голос Чуи прозвучал мягко, почти лениво, но в нём чувствовалось что-то глубже. — Это… слишком личное. — Может, я и не собирался отпускать, — ответил Ацуши, опираясь локтем о стол. Уголки губ поднялись, но взгляд был серьёзным, как будто он и сам удивлялся своей откровенности. Чуя усмехнулся, покрутил бокал в пальцах, а потом медленно поднёс его к губам, будто тянул паузу. — Ну, в таком случае, ты сейчас в очень скользкой зоне, — проговорил он уже тише. — Учитывая, как это всё выглядит. Чокеры, свечи, вино, сыр, приглушённая музыка. Осталось только, чтобы ты начал горячо декларировать стихи о том, как мои глаза отражают звёзды. Ацуши хмыкнул, но молчал, наблюдая, как на свету переливается вино в бокале Накахары. Он чувствовал, как что-то внутри начинает приятно подрагивать. — А если я не просто шёл по наитию? — тихо спросил он. — Если хотел, чтобы ты почувствовал, что... тебе тут рады. Без задних мыслей, но и без вранья. Чуя медленно опустил бокал. В его взгляде не было уже той дерзости, что проскальзывала раньше. Только тепло, немного усталое, но честное. — Я это почувствовал. Просто не знал, что с этим делать. И до сих пор не знаю. Это... как будто слишком много внимания, и в то же время именно столько, сколько мне не хватало. Накаджима опустил глаза, потом снова поднял на него взгляд. Он не тянулся, не лез с признаниями, но в каждом слове было то, что не нужно произносить в лоб. — Можно просто остаться. Здесь. Со мной. Сегодня. Без формальностей. Накахара не ответил сразу. Он смотрел, как остатки вина плавно скользят по стеклу бокала. Потом кивнул. Едва заметно. Без пафоса и самодовольства, которое присутствовало от осознания того факта, что у него есть преданный фанат. — Условие одно. — голос Чуи стал ниже, как будто стал частью вечернего полумрака. — Ты не испугаешься, если я попрошу ещё внимания. Может, даже слишком много. — Ни капли. — Ацуши подался чуть ближе, накрыв своей ладонью руку Чуи. — Я этого и хотел. Губы Накахары разомкнулись от услышанного, растянувшись в улыбке. Ощущалось, как в легком смущении горят щеки, а чокер слегка перекрывает воздух. Хотя, навряд ли это был именно чокер – он идеально сидел на бледной шее. По всей видимости, вино немного ударило в голову, расслабило тело и разум, позволяя чувствам и словам плыть в своём потоке. Разговор плавно свернул в личное с обеих сторон. Пальцы Чуи и Ацуши сплелись между собой в замок, пока в свободной руке каждый держал по бокалу. На фоне заиграл «Makeup» — медленный, с ритмичным басом и мягким голосом исполнителя, накаляя и без того интимную атмосферу. — Я полагаю, картину ты не захочешь мне отдавать? — Ту, что я нарисовал вчера? — Ага. — Не хотелось бы. Я подумывал над тем, чтобы перерисовать её в ином формате, только уже масляными красками и на большом холсте. — Тебе не обязательно перерисовывать старую, если можешь нарисовать новую. С живой натуры. — голос Чуи был тихим, с улавливаемой хрипотцой, от которой у Ацуши пересохло в горле и закружилась голова. Он сделал последний глоток вина и снова наполнил их бокалы. — Когда ты впервые нарисовал чьё-то лицо? — продолжал Накахара. — Ещё в художественной школе. У нас было два направления: информатика и рисование, вот я и выбрал второе. А дальше оно как-то само пошло: меня научили, мне понравилось и я дальше усовершенствовал свои навыки. Мне изначально больше рисование давалось, чем айти. — А тела? И в целом как тебе далась анатомия тела, теория цвета и вся прочая фигня? Я, честно, в рисовании слабоват, но меня всегда восхищали люди, умеющие рисовать. — Ох, на самом деле, немного сложнее, поскольку особо не было практики рисования с натуры. Приходилось рисовать референсы из интернета или картинок, где анатомия была прям… приближенная к настоящей, человеческой. Стало попроще, когда появились анатомические 3Д-модели, которые можно вращать, выбирая подходящий ракурс. Как-то так. — Вот как. А меня с каких пор начал рисовать тайком? — Ох… — Накаджима вожделенно выдохнул, кружа по краям бокала кончиком пальцев. — Я и сам не припомню. Я даже не сразу понял, когда начал на тебя залипать, засматриваться, а потом и вовсе делать наброски. Но когда всё же начал их делать, то дал свободу чувствам и выражал их на бумаге. — Ну знаешь, ты первый, кто нарисовал меня, тем более, в таком формате, как вчера. — на щеках Чуи заиграл лёгкий румянец. — Мне это очень даже импонирует. — Мне тоже. Какое-то время они оба молчали, глядя друг на друга, следя за каждым собственным вздохом и мелким движением. Между ними витало нескрываемое желание – томительное и сладкое, которое они всеми силами в себе тормозили беседами, оттягивали, прикрываясь формальностями свидания. Выпитая на двоих бутылка вина словно подлитое в огонь масло, действовала так, как присуще любому алкоголю: отключала фильтры, стирала выстроенные границы, позволяя срывать с себя маски. — Нам, наверное, пора. — Чуя первым нарушил тишину, потирая пальцем край бокала. — Угу, — отозвался Ацуши, взглянув на него чуть дольше, чем следовало. — Уже поздно. Они поднялись почти синхронно, каждый будто пытался не делать резких движений, чтобы не спугнуть то, что зависло между ними. Чуя бросил быстрый взгляд на губы Накаджимы, но тут же отвёл глаза. Ацуши заметил, но ничего не сказал. По дороге к выходу они молчали. Было ощущение, что все слова остались за столом. И только на улице, у витрины с тусклым отражением фонарей, Ацуши тихо сказал: — Пошли ко мне. Или... как хочешь. — Идём к тебе. Накаджима заказал такси и убрал телефон в карман. Оба молчали, стоя у обочины, будто любое слово могло всё испортить, задеть хрупкое состояние, в котором они сейчас находились. Неуверенное напряжение витало в воздухе, словно вибрация. Тишина между ними не была пустой. Она жужжала, колола под рёбра, отдавала тёплым узлом где-то внизу живота. Казалось, даже взгляды становились громче, чем звук машин за спиной. Когда подъехало такси, они сели, не проронив ни слова. Машина тронулась, и в течение всей поездки разговор не завязывался. Они просто смотрели друг на друга украдкой, будто проверяли: точно ли всё по-настоящему, точно ли это не алкоголь, не минутное помутнение, не случайность. Ответ был в этих взглядах. Тихий, уверенный, одинаковый. Дверь квартиры захлопнулась с глухим щелчком, и будто по сигналу всё сорвалось с цепи. Взгляды уже не сдерживали. Поцелуи были резкими, влажными, жадными, будто оба боялись упустить момент. Они двигались вслепую, почти на автомате, спотыкаясь о собственное волнение. Куртка упала где-то у входа, рубашка зацепилась за дверную ручку, обувь осталась лежать в коридоре, а шаги становились всё более торопливыми, сбивчивыми, пока спальня не приняла их в темноту, мягко и жадно. Комната освещалась лишь неоновой лентой, прикрепленной к боковым бортикам кровати, красный свет создавал эффект пустоты в комнате, будто ничего и никого в этом мире больше нет, кроме них двоих. Чуя легко толкнул Ацуши в грудь, и тот послушно сел на край кровати, будто только и ждал команды. Накахара устроился у него на коленях, легко, без суеты, словно это самое естественное место в мире. Он снова накрыл губы партнера поцелуем — уже не торопливым, а голодным, требовательным. Зубы легонько цепляли нижнюю губу, язык мелькал дерзко, будто пробовал вкус снова и снова. Руки Ацуши скользили по его спине, замирали на талии, потом переходили ниже — по бёдрам и груди, оставляя за собой тонкие, почти обжигающие следы. Чуя тихо выдохнул, прижимаясь ближе, сильнее. Поцелуи постепенно сползли ниже на шею, покрытую веснушками, куда Накаджима перенёс всё внимание. Мокрые от дыхания губы оставляли там следы, будто метки. Пальцы нащупали пряжку брюк — аккуратно, не спеша, будто на автомате, расстёгивая. Чуя вздрогнул от резкого ощущения и тихо выдохнул, почти шепча звук, который сложно было спутать с чем-то другим. Комната словно на мгновение сжалась в узкое пространство, где существовали только они двое. Вино всё ещё туманно стучало в висках, воздух был горячим и тянулся между ними, как тонкая нить. И в этот момент не требовалось больше. Ничего не нужно было додумывать, или торопить. Всё происходило так, как должно было случиться именно сейчас. Без всего лишнего. *** — Проходи, снимай обувь. — голос Достоевского прозвучал в коридоре, и Дазай поднялся с дивана, не спеша выходя навстречу. Он радостно вскрикнул, увидев в проходе Чую, который, сняв обувь, бросился к другу в объятия. — Привет-привет, как ты тут?! — спросил он, отстранившись, затем поставил пакет, с которым пришёл, на пол, и обхватил руками лицо Осаму, аккуратно поворачивая его голову то в одну сторону, то в другую, выискивая синяки. — Всё нормально, живой. — улыбнулся Дазай, послушно вращая головой из стороны в сторону. — Правда, ковыляю, как пират, но это не смертельно. Фёдор стоял в стороне, наблюдая за встретившимися друзьями. Весь день Чуя бегал за ним, выпрашивая разрешения навестить Осаму и узнать как дела, поскольку матушка всё-таки запланировала дела на выходные, а потому у Накахары не было бы времени в субботу и воскресенье, чтобы прийти. Сегодня была последняя возможность проведать однокурсника и рассказать все свежие новости ему первому. Достоевский не смог устоять перед мольбами студента, который преследовал его после каждой пары, как ребёнок, который просил у мамы разрешение поиграть в компьютер. — Знал бы ты, Осаму, с каким напором он к тебе напросился. — с усмешкой констатировал Фёдор, снимая пальто. — Позанимаемся с тобой позже тогда. Идите в гостиную, я сделаю вам чай. — Хорошо, спасибо Вам большое! — ответил Чуя прежде, чем Дазай успел снова начать спор с преподавателем, и, взяв пакет с вкусностями, потащил его за собой прямо по коридору. За эти сутки, проведённые у репетитора, Осаму почти всё время пытался как-то отстоять свою позицию. Каждый раз, когда Фёдор помогал ему дойти до кухни, или приносил еду прямиком в постель, Дазай поднимал голову выше, чем нужно, вставал быстрее, чем позволяла нога, и делал вид, будто вообще забыл, что получил травму. Он пытался доказать, в первую очередь самому себе, что всё под контролем, и помощь ему ни к чему. Даже настоял на том, чтобы вымыть за собой посуду, на что Фёдор только недовольно ворчал себе под нос. Дазай не знал, как на всё это реагировать. С одной стороны, он жутко неловко себя чувствовал, как будто превратился в инвалида на попечении. С другой — забота Достоевского сбивала с толку. Тот двигался с ним как-то особенно мягко, терпеливо, сдержанно, словно у него на руках был не студент, а хрустальная ваза. Иногда, особенно в моменты, когда Фёдор поправлял плед или без слов ставил рядом чашку с чаем, Осаму казалось, что если дать тому волю, он бы начал кормить его с ложечки и укачивать перед сном. — Воу, Чуя. — протянул Дазай, бросив взгляд на новое украшение на шее друга. — Какая прелесть, это Ацуши сделал? — Ты об этом? — Накахара коснулся чокера на шее, после чего щёки залились румянцем. — Да, представляешь, вчера на парте тайком оставил. — Ты обычно не носишь подаренные тебе чокеры. — Да, но этот настолько хорош, что я не могу не носить. У мастера, который выполнил этот заказ, золотые руки. — словно нарочито, отвлекая от темы, раздалось шуршание пакета. — Я не знал точно, что тебе купить вкусного, поэтому взял немного роллов. — приговаривал Накахара, разгружая упомянутый пакет. — Тут ещё немного твоего любимого печенья и то банановое молоко, которое мы никак не могли в супермаркете застать. — О-о-о, спасибо большое, не стоило… — Осаму улыбнулся, не скрывая радости. — Ишь ты! — Чуя отвесил другу лёгкий щелбан. — Ешь. Дазай молча взял палочки и принялся поедать первый ролл, предварительно окунув его в соевый соус. Фёдор пришёл с двумя чашками чая и поставил их на журнальный столик, подле которого расположились ребята. Дазай бросил на Достоевского короткий, немного обиженный взгляд — явно за то, что снова суетится для него, на что тот мягко улыбнулся. — Не буду развешивать уши. Я, если что, в своём кабинете. — уведомил Фёдор, покидая комнату. — Ну что, как у тебя тут дела? — с разгону спросил Чуя, как только за Достоевским закрылась дверь в кабинет. — Я фут тольфо фтовой вень, так фто нифего офобенного. — ответил Осаму с полным ртом. — Вообще ничего? — Накахара многозначительно поиграл бровями, желая знать подробности, на что его друг закатил глаза и вздохнул, отложив палочки. — Что ты хочешь от меня услышать? Мне наложили швы на ногу, я стараюсь понемногу расхаживаться, чтобы вообще не стать наглым бытовым инвалидом. Пока Достоевский на работе, я залипаю в телефоне, тренируюсь писать эссе, или повторяю биографии писателей и пройденные темы. У меня ведь экзамен через полторы недели. — Это да… Нас тоже сегодня начали готовить к зимней сессии. — Чуя замолчал, оглядывая гостиную. Его взгляд упал на рюкзак и гитару, находящиеся по ту сторону дивана. На его лице снова появилась улыбка, и он медленно перевёл взгляд на набивающего рот Дазая. — Ты не мог вернуться за вещами после побега, а значит, их тебе принесли, да? И ты говоришь мне, что ничего особенного не произошло? Ай-яй-яй, Оса-а-му… Твой возлюбленный ради тебя на такие риски пошёл, как рыцарь в замок злого дракона, а ты сидишь как ни в чём не бывало. — он ущипнул друга за бок, в ответ на что тот недовольно замычал, пережёвывая ролл. — Думаешь, если бы я мог ходить нормально, я бы не пошёл вместе с ним? — последовал ответ с ноткой недовольства и стыда. — Я в тебе не сомневаюсь, принцесса. — захихикал Чуя, но, поймав на себе многозначительный взгляд, сменил тему: — Я не сильно удивлён, кстати, что твой отчим сорвался. Этого следовало ожидать. — Ага. И самое смешное, что его ненадолго хватило. — Дазай устало потёр виски: голова немного разболелась при упоминании отчима. — Планируешь возвращаться туда? — Пока без понятия. Нужно восстановиться, а там видно будет. Достоевский сделал интересную запись с признанием Такеши об изнасилованиях, с которой можно пойти в суд, но… — Круто ведь, что сделал! Почему запись ещё не в прокуратуре?! — перебил Накахара. — Я решил пока с этим повременить, по крайней мере, до тех пор, пока не сдам экзамены. — Логично. — Ладно, хрен с ним, решится. У тебя там как дела? — теперь бровями заиграл Дазай. — Я так понимаю, свидание прошло удачно, раз ты вчера никому не ответил, хотя обещал. Чуя смущённо улыбнулся, уголки губ дрогнули, и следом вырвался тихий, немного сонный смешок. Он откинулся на спинку сложенного дивана, уставившись в потолок, всё ещё прокручивая в голове события прошедшего вечера. И ведь правда, свидание выдалось каким-то чересчур удачным. Завершилось это всё ночью, после которой хотелось хихикать, как идиоту, и ни капли не жалеть ни об одной секунде, проведённой рядом с Накаджимой. Всё было настолько ярко, горячо и даже немного дико в моменте, что по телу пробежался табун мурашек, вызывающий трепет и жажду вернуться в события этой ночи. Утром пришлось встать пораньше, чуть ли не сорваться с места, а раскисшее тело сопротивлялось каждому движению, но нужные для сегодняшних пар учебники сами себя в рюкзак не закинут. Он заехал домой, наскоро приняв душ и сунув всё нужное в сумку. Переоделся, поправил волосы, но вот одну деталь так и не снял. Чокер всё ещё был на шее. Сидел там, будто влитой. — Всё прошло даже лучше, чем я думал, знаешь ли. Правда, он опаздывал, и видно было, что немного волновался, или это мне так казалось, я не знаю. Ацуши вообще максимально неожиданно позвал меня. После первой пары схватил такой за руку и говорит: «Сегодня идём в винный бутик». — проговорил Чуя на одном дыхании, на что Дазай улыбнулся искренней, мягкой улыбкой. Он был очень рад за своего друга, что тот счастлив и так сияет при разговоре о личной жизни. Это давало надежду, что всё будет хорошо, и что он сам не является обузой для Накахары, и тот спокойно строит свои отношения. — Ну вот, а ты паниковал, что Накаджима прилипала, и избегал его. — Да, было… На самом деле немного об этом жалею. Далее их разговор сместился на более нейтральные темы. Чуя рассказал о сестре и её перелёте в Корею, о планах на выходные, и не забыл упомянуть о том, что Тачихара всё же набил себе офигенную татуировку ящерицы, и теперь тоже хочет себе тату. Они мельком обсудили тему постов о войне, которыми ранее делился Дзёно, и оба пришли к выводу, что, скорее всего, это просто временный и поверхностный конфликт, который в ближайшее время решится мирным путём. — Ладно, мне уже пора. — Чуя помог другу убрать весь мусор со столика в пакеты и вытер стол влажными салфетками, которые всегда носил в рюкзаке. — Я проведу тебя. — Осаму попытался встать. Накахара помог, держа его за руку. Немного прихрамывая, Дазай отнес и вымыл чашки, пока его друг обувался и надевал куртку. — Осаму, я слышу, что ты включил воду! Оставь чашки в покое! — послышалось из кабинета, и через пару секунду в коридоре показался Фёдор. Дазай показал ему язык, на что учитель бросил короткое «Ну и вредина». — До понедельника. — попрощался Чуя, обнимая Осаму. — Поправляйся и веди себя хорошо. — Окей, ты тоже там не балуйся и не ругайся с Агатой. — Ничего не обещаю. — парень улыбнулся. — Пока! Дверь за Накахарой закрылась, оставив после себя лёгкое эхо, и Дазай повернулся к Фёдору, который стоял у двери с привычно спокойным выражением лица. Голова у Осаму всё ещё гудела, виски будто кто-то мягко, но настойчиво сжимал изнутри. Горло саднило, голос стал немного хриплым, а в теле чувствовалась легкая вялость. Он пару раз негромко откашлялся в кулак, будто хотел прогнать это ощущение. Не дай Бог он заболел! Если Достоевский это заметит — точно начнёт кормить его с ложечки. — Мы же сегодня снова тестовую часть проходим? — спросил он, садясь за стол. — Да. Я подготовил блок из тридцати заданий. В точности как на экзамене, — Фёдор положил перед ним распечатку и лёгкую черную ручку. — Начнём как обычно — с вопросов с четырьмя вариантами ответов, потом к раскрытому ответу и анализу текста. Осаму кивнул и начал читать первое задание, вчитываясь в текст, но понимал, что сконцентрироваться получается не сразу. Руки были немного холодными, пальцы цеплялись за край листа с тестами чуть медленнее, чем обычно. Глаза слегка слезились, а мозг будто реагировал с задержкой, и приходилось перечитывать вопросы по два раза. Но он продолжал. Старался. Потому что сессия — это серьёзно. Потому что Фёдор рядом. Потому что сдаваться — это последнее, чего он хотел. Задание Дазай сдал немного позже, чем рассчитывал, отчего Фёдор был обеспокоен. Преподаватель принял лист с тестом и некоторое время хмуро смотрел на результат. Открытые ответы были немного размазаны, сумбурны, будто Дазай пытался собрать мысли в кучу, но у него не получалось. Достоевский поднял взгляд на Осаму, готовясь сделать замечание касательно этого, но опешил, увидев перед собой его уставшее и побледневшее лицо. Тот едва сидел в кресле, откинувшись на спинку и устало глядя в окно. — Дазай, всё в порядке? — осторожно спросил Достоевский, встав со своего места. Затем подошёл к Осаму и, взяв его лицо в свои руки, коснулся щекой чужого лба. Горячий. — Я в порядке, честно. — едва слышно попытался заверить Осаму. — Какое «в порядке», если у тебя температура?! — последовал недовольный вопрос. — Сейчас же в кровать! — Я её застелил. — Значит, в мою иди. — Не-ет. — Я тебя спрашивать не буду. — Фёдор взял его под руку и повёл в свою спальню. Уложив Дазая, он закутал его в одеяло и подложил ещё одну подушку под голову. Что же, отмазаться и скрыть болезнь не получилось, чем Осаму был немного разочарован, оказавшись ещё большей обузой для преподавателя. Достоевский, тем временем, достал из аптечки градусник и сунул его под мышку юноше, выслушивая капризное ворчание о том, что всё не так уж и плохо, как кажется на первый взгляд. — Сиди спокойно. — негромко сказал Фёдор, поправляя рукав футболки Дазая и убеждаясь, что градусник плотно прижат. — Это займёт всего пару минут. Осаму отвернулся, слабо фыркнув. Он всё ещё чувствовал себя неловко, будто бы не имел права болеть. Даже сейчас, сидя на кровати под одеялом и окружённый тишиной, казалось, он занимает слишком много пространства в квартире преподавателя. — Я же сказал, всё не так серьёзно. Голова немного болит, и всё. Фёдор ничего не ответил. Он отошёл на кухню, включил чайник и достал с верхней полки банку с мёдом. После поставил чашку, аккуратно насыпал туда заварку и вернулся в спальню, краем глаза взглянув на болезного студента. Дазай, замотанный в одеяло, недовольно на него поглядывал, всё же крепко держа градусник. На щеках проступил румянец, а чёлка прилипла к влажному лбу. — Тебе жарко? — уточнил Достоевский, присаживаясь рядом. — Холодно. — выдохнул Осаму, закрывая глаза. — У меня как будто жар усилился... — Ничего удивительного. Ты с утра был бледным, а сейчас просто началась реакция организма. — Фёдор осторожно провёл тыльной стороной ладони по щеке юноши, затем к его лбу. Лоб был горячим, даже слишком. — Тридцать восемь и три. — добавил он, извлекая градусник и проверяя его. — Фу… — тихо отозвался Осаму, откидываясь на подушки. — Что за фигня? Откуда вдруг температура? — Потому что бегал босиком по морозу. — спокойно ответил Достоевский. — Вот и заболел. Он не стал читать нотаций. Вместо этого встал и направился на кухню. Сделал чай, добавив туда мёд и поставил чашку на поднос, который аккуратно положил Дазаю на колени, а сам сел рядом, взяв его руку в свою. — Выпей чаю. — мягко сказал он. — А потом я уложу тебя, и ты поспишь нормально, без стресса и мыслей о литературе. — А тестовое?.. — ослабевшим голосом напомнил Осаму. — Всё с ним нормально, это подождёт. Твоё здоровье — нет. Фёдор поднёс кружку к губам Дазая и терпеливо ждал, пока тот сделает хоть пару глотков. Чай оказался крепким, с лёгкой горечью и ноткой сладкого мёда, но согревал изнутри. На несколько секунд Осаму прикрыл глаза, позволив себе не думать ни о чём. Достоевский молча наблюдал, как тот пьёт, и по лицу его стало заметно — он действительно беспокоился. Было довольно-таки неприятно смотреть на всегда энергичного студента, находящегося сейчас в совершенно противоположном состоянии. — Тебе нужно поспать. — сказал Фёдор, забирая пустую чашку. Ничего не оставалось, как сделать больному компресс и уложить спать. Когда тот допил чай, Фёдор плотнее укрыл его одеялом и ушёл на кухню. Там он набрал холодной воды в миску, а в ванной нашёл лишнее полотенце. Из спальни послышались шорох и ворчание. Вернувшись, Достоевский застал Дазая крутящимся по всему периметру кровати и невнятно что-то бормочущим. Он никак не мог устроиться, ворочаясь и что-то бормоча. Осаму недовольно бубнил, что ему неудобно, жарко, и тихонько похныкивал. Его начало лихорадить. — Осаму, ляг на спину. — поставив миску с холодной водой на прикроватную тумбочку, Фёдор повернул Дазая за плечи к себе и уложил на спину. — Мне жарко! — тот откинул одеяло, которым преподаватель снова укрыл, оставив лишь одну голову на виду. — Не раскрывайся и не ворочайся. — попросил он, смачивая полотенце. Сложив его в несколько слоёв, Достоевский аккуратно положил полотенце на лоб Осаму. Тот выдохнул, ощутив приятную прохладу, быстро прокатившуюся по всему телу и облегчающую состояние хотя бы на время. Достоевский снова направился к аптечке — на этот раз за снотворным и жаропонижающим, поскольку в волшебство обычного компресса особо не верил. Взяв лекарства, он отошёл на кухню, чтобы налить стакан воды, после чего вновь вернулся в комнату. Перевернув мокрое полотенце на свежую сторону, он протянул Дазаю две таблетки. Тот немного приподнялся и закинул лекарства в рот, запив их водой. Осаму вспомнил, как мама ухаживала за ним, когда он болел. Аямэ заворачивала его в плед, отчего Дазай выглядел словно гусеница, поила горячим супом и каждые пять минут бегала менять воду на компресс. Когда температура поднималась и начиналась лихорадка, мать обнимала и слегка покачивала, как младенца, пока Осаму не засыпал под действием снотворного… — Простите меня, пожалуйста… — кое как выговорил Дазай, ложась обратно на подушки, в то время как Фёдор окунал полотенце в воду. — За что? За то, что заболел? — тот недовольно цокнул языком, складывая компресс в гармошку. — За то, что упал вам как сугроб на голову. Если бы не я, Вы бы, может, и нашли время на личную жизнь. Возможно, обзавелись девушкой… — Девушкой? Пф, не смеши! — мягко улыбнувшись, Фёдор вернул свежее полотенце на мокрый лоб Осаму. — После отношений с Агатой вряд ли я вообще решусь на что-то подобное. Тем более, когда она до сих пор выскакивает из-за каждого угла. Да и времени нет. Дазай хрипло рассмеялся. Сон начинал затягивать его и жар отступал. Осаму едва слышно вздохнул и прикрыл глаза. — А вот не было бы меня, и время бы свободное появилось. — Не неси чушь. — К тому же, — продолжал Дазай, — Вы нравитесь многим девчонкам в универе, и даже некоторые преподавательницы на Вас засматриваются. — Ну, отношения между студентами и педагогами строго запрещены в нашем университете. А что касается женщин преподавателей, то у меня нет особого желания завязывать с коллегами близкие отношения. Работа есть работа. Осаму снова вздохнул, стоило Фёдору упомянуть о законах их учебного заведения, касающихся отношений между студентами и преподавателями. Сейчас у него не было сил бороться с тем «чертёнком любви», как он решил назвать свой внутренний голос, внушающим ему влюблённость. И этот «чертёнок» шептал только одно — шансов всё меньше. Почти никаких. — Я схожу в аптеку, куплю тебе противовирусные чаи. — Фёдор встал с кровати. — А ты поспи, я скоро вернусь. Дазай кивнул. Достоевский снял компресс, отнёс миску с водой на кухню, а сам ушёл в коридор. Обулся, накинул пальто и вышел на улицу. На дворе уже темнело, мороз щипал пальцы, и Фёдор, недолго думая, натянул кожаные перчатки. Дорога до аптеки занимала минут пятнадцать, как раз чтобы прогуляться и выкурить сигарету. Уже в аптеке, когда подошла его очередь покупать лекарства, входная дверь скрипнула и вошла Агата. Она остановилась, заметив Достоевского. — Какие люди! Ты что, заболел? — спросила она, подойдя ближе и увидев, что фармацевт протягивает Фёдору пять пакетиков антивирусного чая. — Чего же ты себе шапочку не связал? — Болею не я. — отчеканил Достоевский, оплачивая покупку через терминал. — Тот мальчишка, что ли? — уже поинтересовалась Кристи, скрестив руки на груди. — Что-то ты зачастил с ним тусоваться. — Сколько раз тебе говорить, что он не «мальчишка»? У Дазая проблемы в семье, я лишь протянул ему дружескую руку помощи. — Наслышана. — Тогда нам не о чем дальше говорить. — Достоевский направился к выходу. — Ах да, таблетки от бешенства в ветеринарном магазине, если вдруг забыла. Дверь за ним закрылась, а стоящий у кассового окошка аптекарь издал непонятный звук, подавляя смешок. В квартире было тихо — по всей видимости, Дазай уснул. Фёдор снял обувь и пальто, ключи оставил на тумбочке в прихожей. Зайдя в спальню он увидел свернувшегося калачиком Осаму и Родиона у него в ногах. Скорее всего, кот принял Осаму за слабого кота-собрата и остался охранять его сон на случай, если нагрянет потенциальная опасность. Достоевский обошёл кровать и, стараясь не потревожить сон студента, аккуратно лёг рядом. Сегодня поспит с ним, чтобы в случае чего снова померить температуру или дать жаропонижающее. Во сне Дазай выглядел непривычно спокойно, почти по-детски. Потрескавшиеся губы были немного приоткрыты, каштановые кудри, россыпью лежащие на серой подушке, — растрёпаны, а пальцы крепко сжимали саму подушку. Рука Фёдора невольно потянулась к волосам Осаму, чтобы убрать их с лица, но пришлось заставить себя остановиться, когда тот зашевелился. Так и не решившись сделать то, что собирался, Достоевский убрал руку и прикрыл глаза. Стоило ему задремать, как Дазай проворчал: — Идиот… ну, зачем ты так смотришь… Приоткрыв сначала один глаз, а потом и второй, Достоевский не сразу понял, к чему были сказаны эти слова. Полностью очнувшись от дремоты, он заметил, что Осаму лежал в той же позе и всё ещё спал. Он что, бредит? Фёдор не шевелился, прислушиваясь. Дазай снова зашевелился, запутываясь в одеяле и продолжая спорить с кем-то во сне: — Я не люблю… никого… просто отстань, Чуя-я-я… Имя прозвучало нечётко, почти сквозь зубы, но Фёдор уловил его. Лицо у Осаму было раскрасневшимся, губы едва шевелились, но слова вырывались сами. Следом пришёл ещё один обрывок, уже с почти жалобной интонацией: — Ты же знаешь… я бы всё равно выбрал тебя… После очередной паузы Дазай только едва слышно выдохнул что-то невнятное и снова затих. Перевернувшись на спину, Достоевский уставился в потолок. Некоторое время он просто лежал, не двигаясь и переваривая услышанное. Казалось, всё наконец встало на свои места. «Неужто Осаму проявляет симпатию к Накахаре?» Он тихо выдохнул и снова прикрыл глаза. В комнате вновь воцарилась тишина, прерываемая только ровным дыханием спящего.