Одуванчиковый луг

Неделя подготовки к сессии прошла незаметно. Осаму за это время успел подготовиться к своему отдельному экзамену по литературе, а Чуя полностью выздоровел. На протяжении всей недели Дазай каждый вечер после занятий навещал друга, передавая ему конспекты и забирая старые тетради, чтобы потом принести со свежими записями лекций. На утро перед началом экзаменационной сессии Фёдор, заметив, как Дазай вяло тащится по коридору с чашкой остывшего чая и в мятом худи, остановил его у входа в кухню. — Ты что, в этом на экзамен собрался? — приподняв бровь, спросил он, скользнув взглядом по его виду. — Переоденься. — Ну-у-у… — вяло протянул Осаму, разворачиваясь в сторону гостиной. По его собственному мнению, он выглядел вполне неплохо для первых экзаменов, что ему предстоят сегодня. Плюхнувшись на диван, он поглядывал за копающимся в шкафу преподавателем через дверной проём. Уже через минуту Достоевский вернулся с аккуратно сложенной одеждой. В руках — простая, но стильная рубашка, серый жилет и тёмные брюки, которые, по его словам, должны были подойти по размеру. Дазай ещё какое-то время пялился на предоставленную ему одежду. Он не особо привык ходить в выглаженной классике и хотел было возразить, но, поймав взгляд преподавателя, промолчал. Просто кивнул, взял предложенные ему вещи и отправился переодеваться. В ванной было тихо. Свет над зеркалом чуть мерцал, в воздухе витал знакомый запах — тот самый, что впитывался в кожу с чужих вещей уже не первую неделю. Что-то было особенное в том, как мягкая ткань рубашки ложилась на плечи, а запах стиральной капсулы смешивался с лёгким следом холодного парфюма. В этом наряде Осаму будто становился другим — более собранным, и таким… взрослым? Ему впервые за долгое время захотелось остаться в отражении чуть дольше. Дазай поправил ворот и медленно выдохнул. — Ладно, экзамен, держись. — тихо пробормотал он, чувствуя, как с каждым движением немного отступает тревога. Словно в этих рубашке и жилете было нечто большее, чем просто ткань. Осаму вышел из ванной в прихожую, где его уже ждал Достоевский с пальто в руках. Он окинул Дазая долгим взглядом, будто сканировал его дресс-код с ног до головы. Удовлетворенно кивнув, Фёдор протянул пальто. — Одевайся и пойдём покорять эту сессию. Дазай тихо засмеялся в ответ и накинул пальто. На улице было мрачно и дул ветер – погода явно намекала на приближающийся дождь. Во дворе университета уже ждал Чуя, активно болтающий о чём-то с Дзёно и Рампо. Как только в поле его зрения оказался Осаму, он помахал ему рукой и заметил, что друг явно не в своей куртке. По лицу Накахары поползла такая хищная улыбка, будто он сейчас превратится в скалящееся «нечто» из фильма ужасов и проглотит целиком, даже не пережёвывая. Осаму недовольно поморщился, попав под прицел этого рыжего маньяка. — Я пойду к своим. — сообщил он Достоевскому. — Да, конечно. — Фёдор остановился неподалёку от ворот универа и подкурил сигарету. — Я по дню подойду, скажу, когда ты будешь сдавать экзамен по моему предмету. — А разве я не должен сдавать его пятого числа отдельно от других? — Да, ты и будешь его сдавать отдельно, но, возможно, раньше основного экзамена. Мори по этому поводу мне ничего точно ещё не сказал. У Дазая неприятно засосало под ложечкой от этих слов, и он напряжённо спрятал руки в карманы пальто. Он неплохо управлялся с поставленными Достоевским примерами экзамена – с теми же эссе и огромными тестами, по крайней мере, точно. Но, зная Мори, он может сделать вопросы в тестировании сложнее и дать более душную тему для эссе, на расписывание которой не хватит назначенного времени. Заметив это волнение со стороны, Фёдор мягко улыбнулся в попытке хоть каким-то жестом успокоить. — Не переживай, ты отлично справлялся на наших занятиях – и тут справишься. Поскольку принимать экзамен буду я, то естественно, буду всё время рядом. — Но и Огай тоже будет, верно? — Да, но ты не обращай внимания на этого злого дядьку. Осаму негромко засмеялся от такого сравнения. Конечно, от подбадривающих слов Фёдора легче не стало, но, как минимум, рядом будет опора в лице важного для Дазая человека. Это немного обнадёживает. Единственный, в ком Осаму начинал терять надежду — это Чуя, который приближался с видом хитрого лиса, что уже наметил себе жертву. Он подошёл с многозначительной улыбкой, окинув Дазая взглядом и чуть заметно пошевелив бровями, будто дразня. В его взгляде так и читалось игривое: «Тебе не выкрутиться, дорогуша». — Доброе утро, господин Достоевский. — поздоровался он, беря Дазая под руку. — Не хотелось прерывать вашу беседу, но я бы хотел украсть своего друга. — Доброе утро, Накахара. — Фёдор потушил окурок и выбросил его в мусорный бак. — Конечно, забирай, мне ещё нужно дождаться Гоголя. — Спасибо, хорошего дня! — Чуя потянул Осаму за собой, и тому ничего не оставалось, кроме как последовать за приятелем. — Удачи на экзаменах! — сказал вслед Достоевский, в ответ на что Дазай коротко улыбнулся и повернулся к Чуе. Тот продолжал самодовольно ухмыляться, отводя подальше от преподавательских ушей. Стоило им зайти во двор учебного заведения, как Накахара уселся на ближайшую лавку и похлопал ладонью по местечку рядом, приглашая, как щенка, сесть рядом. Закатив глаза Дазай плюхнулся на скамью, но не осмелился что-либо говорить и просто смотрел куда угодно, лишь бы не на «навязчивого типа», сидящего рядом. — Ну и? — требовательно начал Чуя, закинув ногу на ногу и уставившись в профиль Осаму. — Что? — вопросом на вопрос ответил тот, пытаясь прикинуться идиотом. Он верил в пословицу «Быть умным — это вовремя притвориться тупым» и старался следовать этой стратегии. — Почему ты не в своей ветровке? — Это моя ветровка, ты о чём? — Ты дебил? — Серьёзно, я в ветровке. Это у тебя, походу, полностью простуда не прошла и ты бредишь. — Дазай продолжал гнуть свою линию. — Я тебе щас! — Накахара замахнулся, на что Осаму прикрыл голову руками, скрутился в три погибели и завизжал. — Насилуют, люди добрые! — Я сейчас тебя на полном серьёзе изнасилую, если ты продолжишь изображать идиота! — Ну бля-а-а… — проскулил Дазай, приняв нормальное положение. — Фёдор не пустил меня в моих шмотках и нарядил, как на парад. — Е-е-е-е! — громогласно вскрикнул Чуя, вытягиваясь на лавке всем телом от ликования. Будь его воля, он бы и сам, подобно заправскому свату, исполнил сальто назад прямо посреди университетского двора. Осаму, прикрыв лицо рукой, лишь устало вздохнул, терпеливо ожидая, когда друг наконец угомонится. — Я считаю – это победа. — подытожил Накахара, поднявшись с места. — Идём, у нас экзамен по истории. Они зашли в раздевалку, сняли верхнюю одежду и направились вдоль коридора к лестнице на второй этаж. Несмотря на немного растрёпанные волосы, в приталенном жилете и брюках от классического костюма Дазай всё равно притягивал взгляды девушек. Некоторые, особенно первокурсницы, проходя мимо, перешёптывались и тихо хихикали, едва заметно краснея. Зайдя в полупустую аудиторию, Дазай заметил что-то на столе у самого входа. При ближайшем рассмотрении сей предмет оказался плиткой шоколада, упакованной в простенькую обертку из крафтовой бумаги. Рядом с шоколадкой лежала записка, а на самой обёртке был графический ручной рисунок кота, у которого имелось весьма точное сходство с Чуей: даже шляпа, с которой Накахара не расставался, у нарисованного кота была идеально скопирована. Осаму поднял бровь, осторожно развернул листок и прочитал короткую надпись: «У тебя сегодня два экзамена, так что набирайся сил.». — Чу, кажется, это твоё. У кого-то есть тайный поклонник, который заботится о его калориях. — с лукавой усмешкой обратился он к другу, и тот, убрав свой рюкзак со стола, который стремился занять, подошёл к Дазаю. Увидев на обертке шоколада рисунок кота, Накахара довольно засмеялся, беря плитку в руки. — Отвали. — хмыкнул он, усевшись за стол у входа, где и был обнаружен подарок. Чуя открыл шоколад и отломил кусочек, протянув его Осаму. — На, попробуй. Вдруг яд, так ты первый грохнешься. Дазай сел рядом и взял предложенный кусочек. Вкус оказался насыщенным — шоколадно-сливочным с ореховой ноткой. — Хм. Знаешь, если это и правда ядовито, то весьма гуманно. Я бы так умер. — Осаму лениво вытянул ноги под столом и махнул оставшейся частью шоколадки. — Претензий не имею. Чуя рассмеялся и покачал головой. И в этот момент краем глаза заметил, как в коридоре возле аудитории мелькнула знакомая фигура. Белая рубашка, тёмный пиджак и светлая шевелюра. Это был Ацуши, который шёл куда-то по своим делам, но, судя по взгляду, всё же заметил их. — О! Кажется, твой художник тут. — Я и не сомневался. — Накахара самодовольно усмехнулся, поедая шоколад. Он был приятно удивлён, что Накаджима умудрился сделать ему такой маленький сюрприз в период экзаменов. — А вот послания уже пора коллекционировать. — подытожил Чуя, спрятав записку под чехол телефона, и продолжил разглядывать упаковку с рисунком на ней. Насколько он помнил, Ацуши иллюстрацией не особо увлекался – ему больше по душе портреты и живопись в целом. Да и шоколад он вряд ли изготовил сам. Скорее всего, попросил Гин помочь, поскольку многие в университете знали, что она увлекается кондитерским искусством и берет заказы. Накахара и сам у нее конфеты заказывал для сестры. Что ж, Накаджима не перестает удивлять, но это и хорошо. Потихоньку начали собираться другие одногруппники актерского факультета, рассевшись за столами. По звонку в кабинет вошёл преподаватель истории, и начался первый экзамен. На столы быстро разложили бланки и листы с заданиями. Атмосфера в аудитории моментально изменилась: шум стих, даже те, кто обычно не замолкал и на паре, теперь сидели с прямыми спинами и напряжёнными взглядами. Осаму бросил короткий взгляд на вопросы и чуть заметно выдохнул. Попалось то, что он успел повторить ночью — не идеально, но терпимо. Он взял ручку и принялся заполнять лист – сначала спокойно, без спешки. Однако, ближе к середине задания стали требовать не только факты, но и выводы. Тут уже пришлось напрячь память. В висках тихо гудело, в груди нарастало знакомое чувство раздражения, как бывает, когда пытаешься вытащить нужную дату из темноты. Он по привычке прикусил губу, замер на секунду, а потом продолжил писать, будто строчка вспомнилась именно в этот момент. В какой-то момент ручка выскользнула из пальцев — ладони стали влажными. Осаму вытер их о брюки, вернул ручку в руку и снова принялся писать. Время таяло быстрее, чем хотелось. В аудитории кто-то нервно шептал себе под нос формулировки, кто-то хрустел пальцами. Дазай писал почти без остановки, но не лихорадочно — скорее уверенно, даже сосредоточенно. Он оформил последний ответ, проверил имя на титульнике и отложил ручку, выдохнув. Спина заныла только в тот момент, когда Дазай откинулся на спинку стула. Рядом кто-то ещё строчил, отчаянно вгрызаясь в остатки времени. Осаму сидел молча, слегка покачивая ногой. Уже не от волнения, а просто от усталости. Когда преподаватель собрал работы и вышел, аудитория будто разжала зубы. Все зашевелились, шумно выдохнули, затем посыпались перешёптывания. Дазай встал не спеша, будто в нём выключили двигатель. Захотелось просто пройтись, размять плечи и выпить воды. Хотя бы глоток. Он бросил взгляд в окно — день только начинался, а он уже чувствовал, будто провёл в этой аудитории часов пять. Осаму выскочил в коридор одним из первых и с облегчением выдохнул — первая точка на длительном пути сессии с успехом в девяносто девять процентов пройдена! Однако, самое страшное ещё впереди. Тревога перед неизвестностью только увеличивалась, и никакие слова не могли её хотя бы немного приуменьшить. Внутри будто раздувался колючий шар с тысячей иголок, пронзая этими иголками каждый сантиметр грудной клетки. Дазай не хотел, чтобы этот экзамен вообще когда-либо был, а еще больше – сидеть под пристальным взглядом Мори Огая и Фёдора Достоевского, которого так боялся разочаровать. Фёдор… За последнюю неделю они успели неплохо так сблизиться за занятиями по скорочтению и сплетнями о событиях в группе Дазая. Преподаватель помогал ему с подготовкой и к другим экзаменам, помимо своего. Осаму мог не спать, даже когда было глубоко за полночь, перечитывая свои конспекты и параграфы из книг, и тогда Достоевский приносил ему некрепкий кофе с кокосовым сиропом, который ещё на час-полтора продлевал подготовку. Если всё-таки Дазай засыпал на диване в гостиной с книгой в обнимку, то утром просыпался укрытым серым пледом, а учебник лежал на журнальном столике – с закладкой на нужной странице. Такие маленькие жесты заботы заставляли внутренний влюблённый шёпот распылять свои чары сильнее, протискиваясь в каждую едва заметную щель души, будто солнечный свет сквозь закрытые веки. Фраза, сказанная мимоходом, случайный взгляд, чашка тёплого чая, поставленная рядом, прежде чем Осаму сам об этом подумает — всё это складывалось в нечто большее, чем просто симпатию. Это было не про вспышку, не про страсть, а про постоянную мягкую теплоту, как тлеющий уголь, который не обжигает, но и не даёт остыть. Дазай всё реже пытался заглушить этот голос в себе, не строил стен и не придумывал оправданий. Он даже не отводил взгляд, когда Фёдор слегка склонял голову, слушая его невпопад, не сжимался, когда ловил себя на мысли, что хочет остаться рядом дольше, чем нужно. Ощущения стали яснее. Привязанность перестала казаться опасной. Она была... лёгкой. Правильной. Такой, которую не хочется отпускать. «Может я действительно в него...» — О, вот ты где! — резкий голос Чуи прервал поток размышлений, отчего Осаму вздрогнул и, ловя носом воздух, ощутил, как его сердце тарабанило по грудной клетке, отбивая эхом в висках. — Ты чего так испугался? — Прости, задумался. — коротко бросил Дазай, спрятав руки в карманы брюк. Он отвёл взгляд в толпу, чтобы не сталкиваться глазами с Накахарой, который в любой момент мог начать его подкалывать. Из соседней аудитории, куда как раз должны были идти студенты театрального факультета, вышли художники. Тачихара, который вылетел из аудитории ураганом, снизил скорость и подошёл к стоящей у окна Гин, затем сунул ей толстую тетрадь со своими конспектами: — Сдал за пару минут. — Так быстро? — Так автомат. Да не дергайся. — Мичизу впихнул в руки Гин, помимо конспекта, какой-то мятый листок. — Вот это на всякий глянь. Там ничего сложного. Короткий тест и устная часть. Ну, а если вдруг память замкнет – вспомни наши последние веселые ночи, ахаха, и она сразу освежится. Дазай и Чуя округлили глаза, а Гин покраснела и попыталась треснуть Мичизу его же конспектом по голове, но промахнулась… Накахара, наблюдая за этой сценой, хмыкнул, бросив снисходительный взгляд в сторону Дазая: — С Гин он мутит, а у тебя бред на почве бабочек в животе, выписывающих там в вальсе фамилию Достоевский. Осаму лишь недовольно цокнул языком и закатил глаза. Ужасно не хотелось это признавать, но Накахара в каком-то смысле прав. Однако, самому Чуе о своей правоте знать незачем, иначе прицепится как репей. Дазай с некоторым недовольством наблюдал, как, подтверждая слова Чуи, Тачихара разлохматил Гин идеальную минуту назад укладку в дикий шухер, затем заржал, пожелал актёрам «не обосраться» и ушёл на перекур. Видимо, Накахара прав: сестра Акутагавы была весьма холодной и даже агрессивной, если к ней кто-то прикасался, а от этого жеста Тачихары глупо захихикала и покраснела, поправляя волосы, чтобы придать им приличный вид. Сделай такое кто-то другой, получил бы хорошо поставленный удар в живот с ноги: только глухой не был наслышан, что Гин занималась каратэ… Даже удивительно, учитывая, что Тачихара был из того типа людей, кто не стесняется в выражениях, вечно пьёт пиво и курит каждые полчаса, да еще ведет себя, как типичная шпана, независимо от возраста и статуса человека перед ним. Наверное, и впрямь верно говорят, что плохие парни притягивают умниц и отличниц. Вот и Гин не оказалась исключением, вероятнее всего, потому, что ее неотесанный сокурсник плевать хотел на мнение Рюноске и послал того подальше при первой же попытке донести, чтобы не околачивался возле его сестры. Хотя, не менее странным был тот факт, что Дазай часто видел Тачихару в компании Дзёно и Тэтте, а не среди отпетых двоечников и прогульщиков. Отец Суэхиро был каким-то генералом, а родители Сайгику — тоже важные шишки: то ли переводчики в правительстве, то ли чиновники. И вот эти двое постоянно мелькали рядом с гоповатым и одетым как со свалки Тачихарой, притом, относились к нему так по-братски, будто он был одного с ними социального статуса. К ним подошёл Ацуши, чему Дазай не особо удивился. И как вообще Чуя может говорить о том, что Осаму с ног до головы набит сахарной ватой любви, когда у самого мозги запудрены тем же, и даже сильнее. Накаджима выглядел весьма хмуро. Чуе даже подумалось, что он экзамен провалил. Осторожно тронув его за плечо, он поинтересовался: — Эй, ты чего такой кислый? — Четыре. — процедил Накаджима. — А этому придурку автомат не пойми за что. — Какому придурку? — Чуя приподнял бровь, догадываясь, о ком речь. — Тому, чьими сигаретами от тебя периодически несет. — прошипел Ацуши, глядя себе под ноги. Он говорил что-то еще – явно нелестное, но Накахара слушал вполуха. Видимо, эта невиданная роскошь в виде экзамена автоматом слишком Накаджиму задела, вот и обвинял Тачихару во всех своих неудачах. Слушать все это было неприятно, но провоцировать без того в расстроенных чувствах Ацуши не хотелось. Так и до ссоры недалеко, да и нервы лучше поберечь — экзаменов впереди еще хватало... — Держи, тут записи и ответы на некоторые тестовые вопросы. — Накаджима протянул Чуе аккуратный блокнот с конспектами и заметками. — Надеюсь, пригодятся. — он бросил короткий взгляд на Осаму, однако не поздоровался, лишь кивнул. Дазай кивнул в ответ. — Спасибо тебе. — Накахара приобнял Ацуши. — Как прошёл экзамен в целом? — Как обычно, Фукудзава едва отпустил. — Это уже стабильность. — ответил Чуя, взяв Осаму под руку. — Мы пошли, ещё раз спасибо. Они с ленивой уверенностью направились в сторону нужного кабинета. По дороге Осаму успел достать из внутреннего кармана тонкий лист с краткими выписками, которые наскоро пролистал — скорее, для самоуспокоения, чем ради знаний. Сдача проходила в два этапа. Сначала тест — тридцать вопросов, где из четырёх вариантов правильным всегда казался самый сомнительный. Дазай сел за свободный стол ближе к окну, расправил плечи, чуть подвигал ручкой в пальцах и начал проставлять ответы почти машинально – на одних только ассоциациях, без глубоких размышлений. Несмотря на рассеянность, бланк он сдал одним из первых и, кажется, довольно уверенно. После — устная часть. Один на один с Фукудзавой, в переполненной аудитории зрителей — таких же студентов, где за массивным столом преподаватель раскладывал карточки с темами. Дазай вытянул наугад, мельком глянув на Чую, который как раз заходил после него. — «Символика архитектуры эпохи Камакура и её влияние на современное искусство». — сдержанно прочёл тему билета Осаму, стараясь не выдать, что в голове у него на этой теме сплошной туман. Он говорил уверенно, спокойно, иногда чуть задумчиво, будто действительно пытался вспомнить нечто важное. Добавил пару примеров из современного театрального дизайна, которые когда-то слышал от Фёдора, под конец упомянул связь форм в храмовой архитектуре с минимализмом японского графдизайна. Фукудзава слушал молча, пару раз поднял брови, но не прервал. — Убедительно, четыре с плюсом. — сказал он наконец и сделал пометку в бумагах. — Свободен. Дазай сел на своё место и залип в телефоне до окончания экзамена. По звонку все облегчённо выдохнули и, обмахиваясь зачетками с полученными оценками, покинули аудиторию. — Уфф, наконец-то это закончилось. — пробормотал Накахара, выходя за Осаму следом. — Зубами вырвал эту твёрдую пятёрку. Сегодняшний допрос Фукудзавы будет преследовать меня во снах. Ему следаком надо быть, а не преподом. — Я уже представил, как ты убегаешь от книги по культурологии, а она всё ближе и ближе. — подшучивая, ответил Дазай. — О, наконец-то нашёлся. — послышался голос за спиной и, обернувшись, Осаму увидел перед собой Фёдора. Преподаватель осторожно взял его под локоть и отвёл в сторону, чуть поодаль от группы. — Обсуждали с деканом дату твоего экзамена. Мори сообщил, что ничего не изменилось. Экзамен пятого числа, то есть, в эту пятницу. После услышанного тревога накатила по новой, словно цунами на маленький несчастный городок. В горле слегка пересохло и вспотели ладони — до решающего судьбу экзамена осталось четыре дня. Нужно готовится усерднее, перечитать все записи из занятий и пройденный за полгода материал, а также попрактиковаться с эссе. Его ждёт ещё несколько бессонных ночей. — Осаму, отставить тревогу. — Фёдор легонько ущипнул Дазая за бок, отчего тот вздрогнул. — Я тебе уже говорил, что буду рядом всё время, так что беспокоится не о чем. В случае чего, накину тебе пару баллов. — на лице преподавателя появилась слабая усмешка. — Ещё чего, только попробуйте. — Осаму нахмурил брови. — Это будет предательством с Вашей стороны. — Как знаешь. — Достоевский сложил руки за спиной. — Но, в любом случае, как сдашь этот экзамен – отпразднуем. Закажем каких-то вредностей из доставки и посидим. — Ес! — Дазай победоносно сжал кулак. — Я только за. Меня вот что беспокоит: у меня, получается, два экзамена по Вашему предмету? — Нет, только один, в пятницу. В следующий понедельник ты не сдаешь. — Ура-а! — воскликнул Осаму, поймав на себе взгляд Чуи. Тот ему улыбнулся, только что получив ещё одну уникальную возможность подколоть. — Ладно, мне пора, у меня репетиция и экзамен по японскому. — Удачи. — напоследок проговорил Фёдор, наблюдая за тем, как Дазай присоединился к компании одногруппников. Только сейчас Достоевский заметил, как хорошо на Осаму сидел тот костюм, который ему самому был велик. В нём Дазай выглядел старше, увереннее и собраннее. Фёдор на миг задержал взгляд – сначала машинально, просто скользнув глазами по силуэту, но взор задержался чуть дольше, чем следовало. Его взгляд невольно остановился на линии плеч, на том, как аккуратно ложится ткань по фигуре Осаму, как тонко читается та взрослая сдержанность, что проступала в чертах лица. Было что-то поразительно неуместное в том, насколько органично этот образ смотрелся на ещё таком юном студенте. Фёдор моргнул, будто спохватившись, и отвёл взгляд. Стало немного неловко от того, что позволил себе так вольно разглядывать студента, не отрываясь. Проворчав что-то себе под нос, он направился в деканат, поскольку сейчас у него не было никаких пар.

***

В ноги уперлось что-то мягкое и шевелящееся, отчего Осаму распахнул глаза и резко поднялся. На другом конце дивана недовольно мяукнул Родион. Кот потянулся и принялся умываться. Дазай снова уснул в гостиной, проведя за конспектами и учебниками большую часть ночи. С его плечей медленно скатился серый плед, а на журнальном столике покоились книга и блокнот с зелёной обложкой, лежащий поверх учебника. Из кухни доносился гул кипящего чайника и шороха — кажется Фёдор уже давно встал и делает завтрак. Накинув плед на плечи, Осаму направился в сторону кухни и, остановившись в дверном проёме, уставился на преподавателя, помешивающего чай. — Ты давно проснулся? — поинтересовался Достоевский, поставив чашку на стол. — Только что. — Дазай плюхнулся на стул как раз в тот момент, когда перед ним поставили тарелку с омлетом. — Спасибо. — Не за что. Ты так долго спал, что я не хотел поднимать тебя, пока не приготовлю завтрак. Допоздна сидел? — Угу… — Осаму устало протёр глаза, чтобы хоть как-то заставить их нормально открыться. Он отпил немного горячего напитка из чашки и на секунду нахмурился — ему сделали кофе с кокосовым сиропом. — Тебе стоило лечь пораньше и выспаться, вообще-то. — сделал замечание Фёдор, усевшись напротив с чашкой чая. — Я всё равно не смог рано уснуть. — Дазай принялся поедать омлет. — Осаму. — Достоевский мягко накрыл его руку, держащую чашку, своей. Холодная. — После сегодняшнего экзамена обязательно отоспишься. Дазай приостановился в трапезе и поднял взгляд на преподавателя, чувствуя, как горят уши. Ему хотелось, как маленькой девочке, прикрыть их и убежать в спальню. Он не спешил убирать руку первым, или поднять чашку. Так и глядел на Фёдора с полным ртом – растерянно, будто боялся, что если отвлечётся хоть на миг, то вся тишина и этот странный уют между ними рассыплются в пыль. — Ладно, завтракай и одевайся. Нам выходить через двадцать минут. — Достоевский поднялся из-за стола и, оставив чашку у раковины, направился в спальню. Осаму жевал медленно, словно каждый кусок завтрака мог оттянуть момент катастрофы. Он не просто тянул время, а сопротивлялся ему изо всех сил, как ребёнок, которого ведут на укол. Мысль о том, что уже через час ему придётся сидеть в пустой аудитории, один на один с Достоевским и, что ещё хуже, с Мори, вызывала тошноту и покалывание под рёбрами. Так уж вышло, что у театрального факультета сегодня не было первой пары, и именно в это время Дазаю назначили пересдачу. Вместо привычной болтовни с Чуей в кафешке, где они могли бы потягивать свежий бананово-мятный чай, который Сигма недавно добавил в меню, он должен будет отвечать по литературе. Один. Под пристальным взглядом двух преподавателей, словно под рентгеном. Чем ближе тянулось время к началу экзамена, тем сильнее Дазаю хотелось просто исчезнуть. Однако, не получалось. Уже через пятнадцать минут Осаму стоял у выхода из квартиры в сером пальто, под которым были чёрный свитер и брюки в тон, одолженные у Фёдора, а точнее, заботливо выданные без права на отказ. Не то, чтобы ему не нравилось носить чужую одежду, от которой исходил аромат парфюма Достоевского, но это не нравилось кое-кому другому… Шаги до университета казались очень тяжёлыми и тягучими, словно Дазай ходил по густой смоле – липкой и противной. Однако он шёл, точнее, плёлся за Достоевским, курящим сигарету. Фёдора, казалось бы, ничего не волновало, и не о чем было переживать, потому он шёл чуть впереди, докуривая. Уже около универа их встретил Чуя. Он стоял, облокотившись на перила у входа, с сигаретой в одной руке и телефоном в другой. Заметив приближающихся Дазая и Фёдора, Накахара оторвался от экрана и спрятал смартфон в карман пальто. Подойдя к ним и поправив свой шарф, Чуя добродушно улыбнулся и взял Осаму под локоть. Это уже стало традицией за эту неделю — он встречал Дазая у входа во дворе университета и фактически «воровал» у преподавателя. — Можно, я его украду? — спросил Накахара и, не дожидаясь ответа, уже потащил Дазая в сторону, бросив короткий взгляд через плечо на Фёдора. — Обещаю вернуть в целости и сохранности. — Только не уводи его слишком далеко. — бросил Достоевский, прежде чем двинуться дальше по дорожке к корпусу. Они уселись на одну из свободных лавочек. Чуя покопался в рюкзаке и достал из него банку холодного кофе, которую протянул другу. — У тебя сегодня экзамен, а ты выглядишь как человек, которому хочется сбежать с пар по вокалу. — с усмешкой заметил он. — Очень хочется. — тихо ответил Дазай, открывая банку. Это уже второй кофе за утро, и он никак не помогал ему проснуться. В отличие от горячего кофе с кокосовым сиропом, этот напиток был холодным, приторно-сладким латте. Не то, чтобы Осаму имел право жаловаться, но утренний кофе был лучше. — Не переживай, герой-романтик. — Чуя похлопал по плечу. — Всё ты сдашь. А вечером, хочешь, сходим отметим? — Не смогу, сорян. — ответил Дазай, постукивая пальцами по банке. — Фёдор предложил отпраздновать сдачу экзамена вечером. — А-а-а-а, вот как. — протянул Накахара, с театральной обидой выкатив нижнюю губу. — Променял братву на сладенького препода. Ну, ясно, ясно… Он изобразил на лице скорбь, но в глазах плясали искры. За эту самодовольную рожу Осаму наступил ему на ногу и сделал последний глоток кофе. — Ай! — воскликнул Чуя, в миг протирая носок своей туфли салфеткой. — Предатель, так ещё и абьюзер. — Ой, иди нахрен. — недовольно проворчал Осаму, выбросив пустую банку в мусорный бак около лавки. — Бе-бе-бе. — перекривил Накахара, откинувшись на спинку лавки и закинув ногу на ногу. — Ну и ладно, иди со своим принцем на ужин. Вы с ним в понедельник так слащаво шептались, что я чуть не слипся. Он, случайно, не тогда тебе и предложил свиданку? Дазай повернулся к нему с тем самым выражением лица, которое появляется за секунду до убийства. Чуя сидел с таким выражением, словно он ясновидящий, который знал всю судьбу своего друга наперёд и был уверен в своих «видениях». Осаму почувствовал себя Гомером Симпсоном, готовым придушить Барта в любой момент. — Не смотри на меня так, будто у меня мишень на лбу. — проговорил Чуя, продолжая улыбаться. — Он на тебя тогда так смотрел, будто хотел слить тебя в графу «десерт». В том костюмчике… ммм. — он многозначительно поиграл бровями. — Чу, хватит уже, успокойся. — Дазай устало потёр переносицу. — Ещё одна такая каверзная шуточка, и я тебя огрею чем-нибудь. — Ла-адно… Зануда. — Накахара встал с лавки, и Дазай последовал его примеру. Они направились в сторону университета, поскольку время уже поджимало. — Ты на свиданке не нервничай, главное. — продолжил гнуть свою линию Чуя. — Особенно во время первого поцелуя, это всегда волнительный момент. — Беги, придурок. Чуя издал детский визг и стартанул, придерживая шляпу и маневрируя между проходящими мимо студентами. Дазай рванул за ним и почти нагнал лишь в коридоре университета. Там Накахара резко свернул в сторону и влетел в Тачихару, который только что вышел из курилки. Чуя едва не снес его с ног и мгновенно спрятался за его спиной. — Э, чё за хрень?! — только начал Мичизу, но его уже тащили обратно. — Держи дверь! И не впускай Дазая! — крикнул Чуя, хлопая дверью и выглядывая в окошко. Осаму стоял снаружи с самым раздражённым выражением лица на свете. Накахара показал ему язык и постучал пальцем по запястью, напоминая о времени. Тот только закатил глаза, но ничего не сказал. Осаму слишком хорошо знал друга, чтобы тратить слова на то, что и так пройдёт. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и направился в сторону ступеней, ведущих на второй этаж. Отдышавшись, Чуя опёрся о холодную плиточную стену и достал сигареты. Тачихара всё так же ничего не понимал и с множеством вопросов в глазах смотрел на приятеля по курилке. — И что это был за форсаж? — Ничего необычного, у Осаму просто крыша едет. Ему Мори назначил экзамен по литературе, и если он не сдаст, то вылетит, вот и на нервишках. — О как. — Мичизу подкурил свою сигарету, привычно зажав зубами фильтр. — Ну, остаётся только пожелать ему не обосраться.

***

Дазай стоял у двери, держась за ручку чуть крепче, чем следовало. Под пальцами выступил холодный пот, а в горле пересохло так, будто он только что пробежал марафон под июльским солнцем. Сделав короткий вдох, затем выдох, как будто это могло ему помочь, Осаму толкнул дверь внутрь. В помещении было слишком тихо. Слева у окна сидел декан — Огай Мори. Казалось, он словно вырезан из мрамора: взгляд острый, как лезвие, а выражение лица совершенно нечитаемое. Рядом, чуть в стороне, листал какие-то бумаги Фёдор. Он поднял глаза, встретился взглядом с Дазаем и почти незаметно ему улыбнулся. Это не помогло. Стало только хуже. Внутри будто сжалось всё, до самой последней жилки. — Здравствуйте, Дазай. Присаживайтесь. — голос Мори прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось холодное требование. Осаму не возражал – он просто не мог, лишь кивнул и сел за одинокий стол, будто выставленный напоказ. Сначала — скорочтение. Перед ним положили три страницы, набранные мелким шрифтом. Время — ровно минута. Осаму бросил взгляд на таймер, зажмурился и начал. Буквы скакали, строки сливались, каждая мысль — словно улетающая стрела. Он пытался не думать, что кто-то следит за каждым его движением, что каждое его моргание или задержка дыхания сейчас оцениваются, фиксируются, взвешиваются. Капли пота стекали по спине. И когда Осаму услышал команду «Стоп», вздрогнул и едва не упал со стула. — Двести двадцать три слова. — озвучил Достоевский, и Осаму впервые позволил себе выдохнуть хоть каплю облегчения. Следующим этапом был тест. Тридцать шесть вопросов, каждый из которых смотрел на него, как издевка. Где-то нужно было выбрать термин, где-то — привести пример. Было ощущение, что каждый пункт старается его подловить. В какой книге Сесилии Ахерн впервые упоминается... что? Кто из писателей использовал мотив двойничества в символистской прозе, да ещё и с опорой на западноевропейские аллюзии? Он уткнулся в бланк, словно в него можно было вдавиться лбом, и механически вписывал ответы, перебирая всё, что Фёдор засовывал ему в голову за последние недели. Пальцы дрожали, словно он писал на морозе. Ладони вспотели так, что ручка едва ли не выскальзывала из руки. Когда он сдал бланк, взгляд Мори был невыразительным, но Осаму казалось, что он уже проиграл. Он просто не знал, где именно. И, наконец, эссе. Достоевский дал ему четыре листа формата «А4». — «Трагедия невозможной любви в мировой литературе» — бросил Мори. Дазай почувствовал, как ему становится плохо. Тошнота поднялась к горлу, руки стали ватными. Он впился взглядом в чистый лист и секунду просто смотрел на него, как на пропасть. Но потом что-то внутри щёлкнуло. Осаму вспомнил, как ночью просыпался от жара во время простуды и видел рядом спящего Фёдора. Как тот укрывал его, менял компресс. Затем Дазай вспомнил прощальные слова Чуи, хлопки по плечу, кофе с кокосовым сиропом и даже дурацкую пижаму с крабиками. Он начал писать. О любви в трагедии. О героях, что жертвуют собой ради того, чего даже не могут назвать. Его пальцы уже не дрожали. Он писал быстро, строчка за строчкой, пока не исписал всю первую страницу. Потом вторую. В какой-то момент он почти не слышал ничего вокруг — только ручку, царапающую бумагу, только гул крови в ушах и звук собственного дыхания. Это было что-то близкое к катарсису. Или к исповеди. Дазай поставил точку на четвёртой странице. Отложил ручку. Он сидел молча, ощущая, как под кожей ещё пульсирует адреналин. Потом поднял глаза. Фёдор проверял тест и читал эссе, а Мори смотрел в окно. Подсчёт баллов должен был начаться вот-вот, и это было самое страшное — тишина между последним словом и вердиктом. В процессе подсчёта Огай оторвался от созерцания пейзажа за окном и присоединился к Достоевскому, наблюдая за тем, как он считает баллы. Осаму слышал, как шелестит бумага, как переворачиваются страницы его эссе и как цокает ручка в пальцах Фёдора, словно преподавателю нужно было чем-то занять руки, пока он читал написанное. А потом — тишина. Самая ужасная. Она нависла так, будто потолок над Дазаем стал ниже и тяжелее. Осаму не дышал. Сердце колотилось с бешеной скоростью, словно вот-вот выпрыгнет из груди и убежит в страхе. Фёдор что-то прошептал декану. Огай наклонился, прочитал несколько строчек, нахмурился — не сердито, скорее внимательно, и отстранился. Всё это длилось не больше минуты, но для Дазая это была целая жизнь. Перед глазами мелькнула показушно печальная улыбка Мори, который сообщал об отчислении, затем радостный оскал Агаты, которая с насмешкой машет ему вслед, ошарашенные лица приятелей и... — Скорочтение сдано. — начал озвучивать Достоевский. — Тест сдан на тридцать один из тридцати шести. Эссе… — возникла пауза, и Дазай нервно сглотнул. Фёдор перевёл взгляд на Осаму и уголки его губ дрогнули в едва заметной, чуть хитроватой улыбке. Именно такую улыбку Дазай видел у преподавателя, когда тот дарил ему пижаму с крабиками... Он слегка наклонил голову и произнёс, на этот раз с тенью тёплой, почти гордой интонации: — Превышает ожидания. Мори коротко кивнул и поднял взгляд на Дазая, который в любой момент был готов свалиться в обморок. — Экзамен сдан. Поздравляю. — с этими словами декан, нахмурившись и спрятав за спину руки, направился к выходу из кабинета. — Признаться, я не ожидал от Вас, Дазай, таких результатов. До новых встреч. Дверь за Огаем захлопнулась, и Дазай остался наедине с Достоевским. Осаму ничего не говорил. Он просто сидел, будто оглушённый. Мозг отказывался принимать информацию. Дазай был готов ко всему – к насмешке, к провалу, к холодному выговору. Но не к этим двум словам: «экзамен сдан». Его не отчислят из университета! Он медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких так, будто Осаму сдерживал его с самого утра. Грудная клетка заныла от напряжения. Он не знал, рад ли, или просто жив. Всё внутри опустело, но не от безысходности — от облегчения. Пальцы слегка дрожали, но уже по другой причине. — Ты молодец, Осаму. — мягкий бархатный тон Достоевского прокатился эхом по пустому кабинету, ударив в голову, словно стрела, и расплывшись сильным чувством восторга по всему телу, от которого в горле собрался ком. Хотелось прыгать и кричать от счастья, что наконец-то это испытание пройдено, как сложный уровень в игре, но, с другой стороны, хотелось броситься в объятия преподавателя, выслушивая похвалу в свою сторону, и осыпать Фёдора словами благодарности. — Но я бы... я бы не сдал, если бы не Вы. — Дазай проглотил комок в горле, изо всех сил подавляя рвущиеся наружу эмоции. — Я лишь дал тебе необходимую базу и направил. Всё остальное сделал ты сам. Иди сюда. — Достоевский встал и распахнул объятия с такой же сдержанной теплотой, с какой обычно говорил, и это оказалось последней каплей. Дазай не выдержал. Рванулся вперёд, словно в пропасть — без оглядки, без сомнений. Рюкзак глухо упал на пол, а он сам уткнулся подбородком в плечо Фёдора, обвивая руками его талию и прижимаясь всем телом с жадностью и отчаянной искренностью, которую сам от себя скрывал слишком долго. Хотелось зарыться в тёмные волосы, вдохнуть аромат знакомого одеколона и сигарет, ощутить, как тает напряжение в руках, плечах и груди. И в этот момент, когда на затылок легла ладонь Фёдора, мягко касаясь волос, когда пальцы медленно провели по ним, — Осаму впервые позволил себе признать то, от чего бежал. Он влюблён. Не так, как в кино, а по-настоящему. До боли в груди, до судорог в пальцах, до отчаянной потребности слышать его голос хотя бы раз в день. Он влюблён в Фёдора Достоевского. В своего преподавателя по литературе. И он больше не хотел прятаться. Не хотел зажимать это чувство в кулаке, как рану. Не хотел шипеть на самого себя, уговаривая, что это просто благодарность, привязанность или нужда. Нет, это было нечто большее, нечто прекрасное. Слеза медленно скатилась по щеке. Потом вторая. Он не вытирал их. Просто стоял и дышал этим моментом, позволив себе впервые не бороться. С принятием пришло и облегчением, словно глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Они простояли так с минуту, пока Фёдор не отстранился, чтобы взглянуть на всхлипывающего Дазая. С наполненной чистой нежностью улыбкой он вытер слёзы с его щёк. — Осаму, уже всё позади. — тихо, почти шёпотом, проговорил Достоевский, задержав руки на лице Осаму. — Ты справился и получил свою оценку заслуженно. — Спасибо. — так же тихо ответил Дазай, позволяя себе засматриваться в редкого цвета глаза, что с заботой и гордостью глядели на него. Прохладные руки преподавателя на собственных щеках ощущались как нечто нереальное и такое родное, что хотелось оставаться в таком положении как минимум несколько часов. Да, с точки зрения морали, норм и субординации его чувства могли показаться сомнительными. В конце концов, он был всего лишь студентом, а Фёдор — преподавателем – взрослым, умным, опасно притягательным. Осаму не знал, как однажды тот отреагирует, если всё это выйдет наружу, не знал, допустит ли Фёдор что-то большее, чем молчаливое тепло и редкие взгляды. И всё же, сейчас ему было всё равно. Он позволил себе растаять, как пломбир в жаркий июльский полдень. Позволил этой странной, волнующей запретной любви залить его изнутри с головой. В этом было что-то неправильное, почти преступное, но оттого лишь более возбуждающее — адреналин тёплой волной прошёлся по венам, будто первая рюмка крепкого саке, пущенная по голодному телу. Голова немного закружилась, мир стал чуть мягче, чуть ярче. Всё казалось неправильным и именно поэтому таким живым. Прозвенел звонок, оповещающий о начале перерыва, и Дазаю пришлось вернуться в реальность и отстраниться. Фёдор прочистил горло, в попытке снова войти в образ холодного преподавателя литературы, и вернулся за свой стол, где всё ещё лежали бумаги с ответами и эссе Дазая. — Я сегодня вернусь домой пораньше. — сказал он вслед направляющемуся к выходу Осаму. — Мои ключи у тебя остались? — Да. — ответил тот, будучи уже одной ногой в коридоре. — До вечера. — До вечера. Дазай покинул кабинет, будто из тёплой комнаты в снег — на него обрушились дневной свет коридора, чужие голоса за дверями, прохладный сквозняк, пахнущий университетской пылью и кофе из автомата. И внутри всё было другим, даже сердце теперь билось с новой частотой. Он шёл по пустому коридору не спеша, будто каждое движение теперь требовало осторожности, бережности, как будто в груди что-то хрупкое, что не хочется расплескать. Его шаги отдавались в стенах приглушённым эхом. Дазай не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Не думал ни о результатах, ни о баллах, ни даже о Мори. Только одно вертелось в голове, как строчка из выученного наизусть текста: «Я влюблён в него». Без драмы. Без нервов. Просто факт, как то, что небо голубое, а дождь мокрый. И всё-таки эта мысль наполняла его до краёв. Фёдор теперь был не просто его преподавателем. Не просто спасением или тенью, в которой можно было спрятаться. Он стал чем-то большим. Тем, чьё прикосновение Осаму помнил до мурашек, чьи слова отзывались теплом в груди, даже когда сказаны были холодно. Тем, к кому Дазай тянулся и больше не хотел притворяться, что не тянется. Выйдя на лестничную площадку, он прижался спиной к стене и медленно выдохнул. Закрыл глаза. Сердце колотилось, но не от страха, а от чего-то нового. Страшного, но уже не пугающего. Он не знал, как дальше быть. Что делать с этим чувством, куда его деть и можно ли вообще его рассеивать по телу и душе, как дым. Но знал точно одно: он больше не будет бороться с собой. Не будет прятаться. Не будет лгать. Потому что в тот момент, в объятиях Фёдора, Осаму впервые за долгое время почувствовал себя не студентом, не беженцем, не уставшим мальчишкой, или жертвой обстоятельств, а человеком, которого, пусть и молча — обняли в ответ. Интересно, что бы на это сказала его мама? При мысли об этом Дазай улыбнулся и представил, как бы он влетел к матери на кухню и гордо заявил, что сдал экзамен, а потом добавил, что влюблён в своего преподавателя. Наверное, Аяме сначала обрадовалась бы за сына, но после услышанного касательно его чувств, стала бы серьёзной и усадила Дазая за стол для деликатного разговора. Она бы наверняка спросила, уверен ли Осаму в своих чувствах, как давно они зародились и, самое главное, знает ли кто-то из университета об этом, не считая лучшего друга? Естественно, сама мама никогда не имела ничего против такой любви, наоборот даже, когда они, гуляя однажды, увидели двух целующихся девушек на речке, Аяме на вопрос маленького Осаму «Мам, а почему две девочки целуются?», ответила: «Потому что они любят друг друга, и это не есть плохо». Но если бы это коснулось её сына и, к тому же, эти чувства проявлялись к преподавателю, она бы явно переживала, но хранила тайну своего ребёнка до тех пор, пока тот сам не признается Фёдору в любви. А как бы отреагировал сам Достоевский? Мысль об этом в короткий миг заставила Осаму протрезветь. Исходя из окружения преподавателя, можно было понять, что он к этому толерантен, поскольку его племянник встречается с его лучшим другом, а также его ничуть не беспокоят сплетни с Дазаем касательно Чуи и Ацуши. Однако, он сам никогда не говорил о своих отношениях до Агаты, да и вообще мало что говорил о своих чувствах и мыслях, и больше слушал. От этого факта становилось неприятно, поскольку легко можно было сделать вывод, что Фёдору интересны только женщины, поэтому… — Чёрт, я не понимаю, что мне делать! — недовольно проворчал Дазай, грызя подушечку большого пальца. Возможно, в нынешней ситуации лучший вариант — это просто молчать и искать момент, когда будет уместно об этом поговорить.