Одуванчиковый луг

Это не мороз это такая жизнь,

Это проверка нас, ты давай держись, и

Люди даже на спор, чем вам дорожить,

Я тебя люблю, но нам лучше просто дружить.

© Mzlff — «Снежинка»

В художественной мастерской царила тишина. За одним из мольбертов у окна сидел Ацуши — он пришёл заранее, чтобы поработать над своим проектом по живописи. Накаджима был сосредоточен до крайности, носом почти упирался в холст, увлечённо выводя линии, и потому не заметил, как в кабинет заглянул Чуя. Накахара остановился в дверях, облокотился плечом о косяк и некоторое время просто наблюдал за своим возлюбленным. В этом молчаливом сосредоточении, в лёгком изгибе спины и движениях руки было что-то до боли притягательное. Он не сразу захотел нарушить этот момент. Чуе изрядно успел наскучить процесс ожидания: с тех пор как Осаму ушёл сдавать свой экзамен, прошло уже полтора часа. Он потратил минут двадцать на болтовню в курилке с Тачихарой, затем заскочил в ближайшую кафешку, где успел поболтать с Тэтте и Дзёно, и только после этого вспомнил о забытых у себя часах Ацуши. Так что сейчас он был здесь — стоял на пороге, держа в кармане те самые часы, оставленные Накаджимой после ночи, проведённой у него. Накахара всё же оттолкнулся от косяка и медленно прошёл внутрь. Пол скрипнул под его шагом — негромко, но достаточно, чтобы Ацуши вздрогнул и, резко повернувшись, взглянул на вошедшего. — О, это ты… — Накаджима чуть улыбнулся, убирая кисть в стакан с водой. Его голос прозвучал мягко, словно на грани удивления и облегчения. — Я не специально отвлекаю. — Чуя поднял ладони, будто сдаваясь. — Просто подумал, что ты хочешь вернуть это. — он достал из внутреннего кармана маленькие серебристые часы и протянул их. Ацуши встал и подошёл ближе, принимая вещь с лёгким смущением на лице. — Совсем забыл. Спасибо. — Не за что. — Чуя задержал взгляд на нём чуть дольше, чем следовало. — Хорошо рисуешь. Спина, правда, у тебя ещё не болит от такого усердия? — Не болит. — Ацуши чуть отвёл взгляд, но по лёгкой улыбке было видно, что ему приятна такая забота. — Просто хотел закончить эскиз, пока всё свежо в голове. — он вернулся к своему мольберту. Накахара кивнул и мельком глянул на экран телефона. До звонка оставалось минут десять. Делать особо было нечего, поэтому он, убивая время, направился вдоль стены, украшенной студенческими работами. Там были как работы по графике и живописи, так и, на удивление, работы отделения дизайна. — А где остальные? — бросил он мимоходом, оглядывая работы студентов на стенах мастерской. — Черчение сдают. Я одним из первых сдал, потому закончил раньше и пришёл сюда. — Ясно. — он мягко улыбнулся Накаджиме, переключаясь с работ по живописи на постеры. — Не отвлекаю. Некоторые постеры были слишком надуманными, другие — скучными, но один из них вдруг заставил Чую остановиться и медленно округлить глаза. — О… блять! — выдохнул он, подойдя ближе. На тёмном фоне ночной трассы, в свете тусклого неона и размытых фар был он сам. На мотоцикле. Точнее, на том самом фото, что Тачихара щёлкнул как-то мимоходом, крикнув: «Замри, охуенно выглядит!», а сам в тот момент явно что-то вынашивал. Фотография теперь была частью коллажа: из-под колёс вырывались языки пламени, а позади уходила бесконечная мистическая дорога с дорожным знаком, указывающим в никуда. Всё это выглядело неожиданно стильно и даже... эпично. На постере красовалась аккуратная надпись: «Нет преград перед мечтой». Понятно, тема социальной рекламы. Но гармонично, не поспоришь! Чуя фыркнул, сдерживая улыбку, и склонился к подписи под рамкой. «Автор: Мичизу Тачихара. Направление: графический дизайн.» — Ага... вот ты какой, скрытный гад. — пробормотал Накахара. Он бы и не подумал, что тот, кто чаще ассоциировался у него с курилкой и приколами, может выдать такую работу. Рядом висел ещё один постер – на этот раз, с Гин. Девушка в розовом передничке с котиком-поваром и косыночке в тон аккуратно заливала шоколад в формы, а рядом стояли коробочки с крафтовыми конфетами, украшенные розовой глазурью. Надпись на коллаже была простая, но трогательная: «Каждая профессия важна». Чуя на секунду застыл, не скрывая улыбки. Всё это было весьма неожиданно, будто он заглянул в кусочек чьего-то мира, тщательно собранного по крохотным элементам. И, почему-то, приятно было оказаться его частью. — Что-то не так? — голос Накаджимы заставил Чую оторваться от постеров. — Я нехило так офигел. — он повернулся к Ацуши и взглядом указал ему на работу Тачихары. Накаджима тотчас изменился в лице, поджав губы и нахмурив брови. — Пф, а что в этом такого? С фотошопом все могут управиться. — недовольно бросил он, сжимая в руке кисть сильнее обычного. — Портреты куда сложнее рисовать, чем в программах кнопки тыкать, возя стилусом по планшету. — Я бы не сказал, что Тачихара плохо и с карандашом справляется. Накахара вспомнил, как застал Мичизу за рисованием. Это был первый и последний раз, когда он его заметил за этим процессом: с дымящей сигаретой, зажатой в зубах, закинув ноги на скамейку, Тачихара зарисовывал цветными карандашами гиацинт с универской клумбы. И даже не поленился подрисовать рядом ту самую смятую пивную банку, которую какой-то придурок выкинул в клумбу. Мичизу чередовал карандаш с сигаретой, меняя их местами, когда нужно было струсить пепел. И без того обгрызенный художественный инструмент оказывался у Тачихары в зубах, а сигарета – между пальцами, пока сам он что-то ворчал себе под нос. В отличие от всем обеспеченного Ацуши, Мичизу учился рисовать сам, не имея финансовой возможности посещать художественную школу. Да и на счет наличия у него даже недорогого графического планшета брали сомнения. Может, оно и к лучшему, поскольку художественные возможности Тачихары были куда шире, чем могла бы ему предложить школьная программа, а рисовать мышкой далеко не каждый способен в принципе. Накаджима, напротив, работал с едва уловимым трепетом, будто расписывал не просто холст, а стены древнего храма, где каждый мазок — это молитва. Он держал кисти так бережно, словно в руках у него был не инструмент, а нечто живое, требующее особой ласки. С карандашами обращался с той же чуткостью, как мать с младенцем, оберегая от любого резкого движения. Чуя не раз застывал в сторонке, наблюдая за тем, как Ацуши с затаённой сосредоточенностью выстраивает композицию, готовит холст, аккуратно настраивает палитру. В его работе не было пафоса, но было то, что сложно описать словами — будто само прикосновение к цвету для него имело значение. — Ты разве видел? — проворчал Накаджима, не отрываясь от своей работы. — Ну, доводилось раз. — Чуя поясницей облокотился на подоконник. — Неудивительно, ведь он постоянно рядом с тобой ошивается. — хмыкнул Ацуши. — Что, прости? — Говорю, он постоянно около тебя тусуется, как верная собака, честное слово. — Накаджима отложил кисти и откинулся на спинку стула. — Почему он вечно возле тебя отирается? Вам, правда, есть о чём поговорить? Чуя… Он же выглядит, как типичный… Нуу, как шпана обыкновенная. — А тебе то откуда знать?! — Накахара скрестил руки на груди, и его голос стал грубее. — Ты вообще хоть что-то знаешь про него, как про своего одногруппника? — Не много-то и хотелось. Выскочка обыкновенный. Из грязи в князи выпрыгнуть пытается. Что б ты знал, у него мать в психлечебнице и отец пьяница. — он отметил мелькнувшее после этой информации удивление в глазах Чуи. — Ты не знал? Каэру-но ко-ва каэру (*Яп. «Ребенок лягушки — лягушка»). Я вообще не понимаю, о чем с таким разговаривать, тем более, такому, как ты, кто на много ступеней выше? Голубые глаза Чуи резко расширились, став словно блюдечки от услышанного. Он громко втянул носом воздух, стараясь удержаться от каких-либо комментариев и избежать ссоры. — Но я же нахожу, о чём с ним поговорить, так же, как и с Дазаем. — последовал тихий ответ. — Ты же не имеешь ничего против Дазая, так почему Тачихара тебе не нравится? — Дазай… — Ацуши замялся. — Они одного поля ягоды, просто Осаму он… Накаджиму прервал звонок, оповещающий о перемене. С минуту оба молчали, пока Накахара не направился к выходу. — Я тебя понял. — он подобрал свой рюкзак. — Можешь обсуждать моих друзей с кем угодно, но не со мной. И я больше не хочу слышать подобные эпитеты в адрес Тачихары. Он, как и Дазай, мой друг, и мы часто пересекаемся на перекурах и сидим вместе, так что смирись. — Чу, постой, я… Дверь за Чуей захлопнулась с глухим щелчком, и он не спеша направился по длинному коридору к лестнице. Шаги гулко отдавались от стен, пока из-за поворота не показалась шумная группа студентов. Это были ребята с художественного и дизайнерского — многие с тубусами и папками под мышкой. Кто-то с тёмными следами от карандаша на пальцах. Впереди шёл Тачихара, оживлённо рассказывая что-то Рюноске и двум девчонкам, которые то и дело смеялись, прикрывая рты ладонями. Мичизу явно чувствовал себя в своей стихии, жестикулировал широко, как будто рисовал в воздухе воображаемые линии, ввиду чего ему приходилось поправлять съезжающий с плеча ремень объемной папки с чертежами. Однако, заметив Чую, он осёкся, фраза повисла в воздухе незавершённой, а ремень папки снова сполз с плеча. Накахара шёл неспешно, с лёгким прищуром в глазах — вроде бы и без намерения что-то сказать, но взгляд говорил больше слов. — Воу-воу-воу, дружочек, на минутку тебя можно? — он взял друга под локоть, остановив его и отведя в сторону. — Требую объяснений касательно незаконно использованного фото. Мичизу не сразу понял, чего от него хотят. Он кивнул Акутагаве и девчонкам, что догонит их, а потом полностью повернулся к Накахаре, пытаясь всё-таки догадаться, о каких фото идёт речь и снова подтягивая на плечо съехавший ремень папки. Когда же до него наконец дошло, он робко улыбнулся и немного смутился. — Сорян, бро, что но ты сам виноват, я у тебя спрашивал! — Тачихара поднял руки, словно показывал, что обезоружен. — Я писал тебе, но ты не ответил. — добавил он, достав телефон и открыв их с Чуей чат. — Сообщение позавчерашнее же, я спрашивал разрешения, а потом забил и сделал, ибо сдавать впритык надо было. Накахара взглянул в телефон, экран которого был в парочке трещин, поскольку Мичизу неоднократно его ронял, а потом с громким «Блядская хуета!» и тлеющей сигаретой, привычно зажатой в зубах, поднимал и вытирал от пыли. И правда, вечером третьего числа Тачихара присылал ему фотографию на мотоцикле с вопросом на разрешение использовать в своей работе, которое светилось ниже. По всей видимости, Чуя был настолько увлечён компанией Ацуши, что просто не заметил это сообщение. — Ох, тогда прошу прощения, зря наехал! — Накахара виновато улыбнулся. — Но постер реально крутой! Я могу его забрать, когда экзамены закончатся? Тачихара коротко засмеялся. — Да бери, конечно. В качестве извинения, что не дождался твоего ответа на разрешение взять фото. — Спасибо. — Чуя поправил рюкзак. — Я пошёл, мне надо забрать Дазая с каторги. — Окей, увидимся тогда в курилке. — бросил на прощание Тачихара, направившись к художественным мастерским. Дазая Накахара застал на лестничной клетке. Он стоял, прижавшись спиной к стене и глядя в окно. Стоило Осаму услышать знакомые шаги, и он повернулся, украдкой улыбнувшись. — Ну что, как прошёл экзамен? — поинтересовался Чуя, спускаясь вместе с Дазаем на первый этаж, где у них должен был быть экзамен по философии. — Я сдал. — воодушевлённо ответил тот, спрятав руки в карманы. — Е-е-е-е! Я знал, что мой кореш справится! — восторженно прокричал Накахара, взъерошивая Осаму волосы и обнимая его за шею, отчего тому пришлось нагнуться из-за разницы в росте. Дазай протянул недовольное «э-э-э-э», после чего Накахара его отпустил. — Как вообще всё прошло? — Стрессанул чутка. — Осаму поправил разлохмаченные волосы. — Но, в итоге, сдал на отлично и меня не исключили. — Ты ещё с какими-то должниками сдавал, или сам? — Сам. Я, Достоевский и Мори. — У-у-у, так вы там были наедине с твоим любимым. — посмеиваясь, как гадкая старуха, Чуя потёр руки. — Пф, только последние пять минут после экзамена. Они зашли в кабинет и уселись за стол, покидав рюкзаки рядом с собой. — И чего, даже не поцеловались после всего этого стресса? — продолжал Чуя, явно получая удовольствие. — Обнялись. — коротко сказал Осаму, не глядя в его сторону. — Об-ня-лись. — томно повторил Накахара, вытягивая каждую букву. — Так это его духами ты пропах, как бесстыжая любовница? — он показушно понюхал Дазая. — Такой тонкий аромат у него... вроде ладан с чем-то древесным? — Это не ладан, это сандал с чем-то табачным, я... — Осаму осёкся на полуслове и застыл, осознав, что он сейчас сказал. Дазай осторожно опустил взгляд на стол, будто вдруг приспичило изучать свою тетрадь с безумным интересом. Щёки предательски залились багровой краской, а уши горели настолько сильно, что на них можно было вскипятить чай. На лице Чуи расцвела победоносная улыбка. Он готов был прямо на этом столе, за которым сидел, крутануть тройное сальто от восторга. — Оу! — он присвистнул. — Так я попал в яблочко?! — Я тебе сейчас в нос попаду. — пробормотал Дазай, но голос был неуверенным. — Всё. Я доволен. Можно умирать. Дазай, ты официально перестал врать даже самому себе! — Иди к чёрту! — простонал Осаму, уронив голову на стол. — Я тебя ненавижу! — А Фёдора ты, значит, любишь? Глухой стон в ответ был достаточно красноречив. Довольно захихикав, Накахара закинул руки за голову и облокотился на спинку сиденья.

***

В коридоре около доски объявлений собралась небольшая толпа студентов. Кто-то стоял на цыпочках, кто-то щурился, пытаясь рассмотреть свою фамилию в рейтинге лучших учеников. Рядом, на соседнем стенде, висели списки тех, кому назначена повышенная стипендия — красные пометки возле фамилий сразу бросались в глаза. Чуя с Дазаем подошли к стенду после похода в деканат — нужно было отдать зачётки преподавателям для финальной подписи. Осаму первым остановился около доски с вывешенными списками. — Ну, давай посмотрим, кто у нас тут звезда. — лениво протянул он, скользя взглядом по колонке своего факультета. — Ага, вот я! Ха, не на дне, уже неплохо. Э, стой... Он чуть наклонился ближе, прищурился. — Нас с тобой в десятку лучших вписали! Смотри: Дазай Осаму, Накахара Чуя, Дзёно Саигуку и Тэтте Суэхиро. — Звучит, как элитный квартет. — хмыкнул Накахара. — О, смотри, вон художники и дизайнеры висят. — кивнул он на лист, прикреплённый чуть выше. — У нас же с ними общий деканат. Дазай перевёл взгляд и застыл. Среди первой пятёрки имён красовалась фамилия Тачихара, аккуратно выделенная жирным, а рядом — примечание красной ручкой: «Назначена повышенная академическая стипендия». Сам Осаму, увы, на повышенную стипендию претендовать не мог, поскольку упустил эту возможность из-за печальных результатов по литературе в начале года. — Охренеть... — выдохнул он. — Он реально на повышенке? Или это однофамилец?! — Да ну на хрен! — протянул Чуя, моргнув, как будто не до конца поверил своим глазам. Он чуть наклонился ближе, будто фамилия могла оказаться чьей-то другой, но нет. — Это чё, получается... он, пока мы фигнёй страдали, реально учился?! — Или мы просто переоценили, насколько он раздолбай. — буркнул Дазай, всё ещё не отрываясь от списка. — Халтурит он и на экзаменах, небось. — хмуро пробормотал голос позади, заставив обернуться. Ацуши стоял, скрестив руки, и с явно кислым выражением лица уставившись на фамилию Тачихары, будто та его оскорбляла своим существованием. — Да ладно тебе. — ответил Чуя, сдерживая смешок. — У Тачи талант. И, видимо, не только в коллажах и курении сигарет. — Или просто повезло. — буркнул Накаджима, но спорить дальше не стал, лишь развернулся и направился к выходу из корпуса университета в столовую. Накахара недовольно закатил глаза и вздохнул. Его начинали раздражать такие вбросы со стороны Накаджимы в адрес друга. — Ладно, идём в столовку, — усмехнулся Осаму, лёгким движением потянув друга за рукав. — Я хавать хочу. Чуя уже собирался что-то ответить, когда их разговор прервал приторно-сладкий голос, словно политый сиропом с уксусом: — Это всё, конечно, хорошо, и я за вас рада, молодые люди. — Кристи вынырнула из толпы, как заноза из-под ногтя, цокая каблуками по кафельному полу. — Только вот странно, Дазай, что ты ходишь в одежде с чужого плеча. Или в актёрской профессии это теперь норма — жить за чужой счёт? Её взгляд скользнул по чёрному свитеру, словно это были лохмотья, а не вещи Фёдора. Губы Агаты скривились в глумливой улыбке. Чуя обернулся медленно, с тем самым выражением лица, от которого даже самые тупые первокурсники начинали инстинктивно пятиться назад. Он смерил преподавательницу взглядом, как Ганнибал оценивал свои будущие блюда. — Не думаю, что Вам судить. — начал он. — Уверен, что Ваши нынешние ухажёры, ну или Ваша мамочка покупают Вам трусы на распродаже и кидают деньги на такси, как чаевые официанту. У Агаты дёрнулся глаз. Она хотела что-то ответить, но Накахара продолжил: — Вам бы хоть немного достоинства, госпожа Кристи. Или Вы его окончательно оставили в чужой постели? Слова повисли в воздухе, как пощечина. Кристи побледнела, глаза на мгновение метнулись к Дазаю, словно он должен был её защитить, но тот стоял молча со сжатыми губами. Она сделала шаг вперёд, явно собираясь вылить в лицо Чуе целую отравленную банку сарказма, но Осаму вовремя взял друга за запястье. — Чуя, — тихо окликнул он. — Не стоит. — Почему? — не отводя взгляда от Агаты, отозвался Накахара. — Я просто называю вещи своими именами. — Хватит. — мягко, но с нажимом произнёс Дазай. — Не нужно. Правда. Чуя скривился, но отступил, отводя взгляд. Кристи ещё секунду стояла, будто не веря, что её так осадили при всех, а потом резко развернулась на каблуках и ушла прочь, шумно хлопнув дверью в деканат неподалёку от стенда с объявлениями. — Эта тупая женщина ещё долго будет лезть к тебе? — буркнул Чуя, глядя ей вслед. — Я сам не знаю. — выдохнул Осаму, на миг прикрыв глаза. — Но спасибо. Идём уже в столовую. Чуя кивнул, но ничего не сказал. Они свернули из коридора к лестнице, и уже через несколько минут стояли в длинной очереди. Дазай взял стандартный обед — рис, мисо и немного курицы терияки, а вот Чуя, как всегда, собрал себе поднос, как на праздник. Они уже почти дошли до свободного столика, как рядом кто-то довольно громко бросил: — Вроде стипендия повышенная, а на нормальную еду не хватает. Осаму обернулся первым. За соседним столом сидел Ацуши, лениво ковыряясь в омлете. На его лице играла язвительная ухмылка, а взгляд был направлен в сторону Тачихары, который только что опустился на ближайший стул возле свободного столика левее, держа в руках бумажный стакан кофе и булочку в пакете. — Я слышал, он с Гин встречается. — продолжил Накаджима, будто нарочно, таким тоном, будто комментировал новость с жёлтой прессы. — Вряд ли она оценила, что он в одних трусах неделями ходит. И те зашивает. — добавил он. — Можно и мои носки обсудить. Даже занюхать дам, чтоб сравнить. — спокойно ответил Тачихара, приподнимая бровь и продолжая разворачивать булочку, не глядя на него. — Слушай, как такой нищеброд вообще может быть в списке лучших? — уже не выдержал Ацуши, соскальзывая от подколов к прямой агрессии. — Лучший среди нищебродов. — добавил он, сделав глоток воды, словно только что выдал гениальную реплику. Тачихара на секунду замер. Потом встал. Подошёл к столику Накаджимы и его компании без спешки и, не говоря ни слова, надел наполовину полный стакан прямо на голову Ацуши, чуть надавив — чтобы лучше держался. Остывший напиток пролился на белоснежную шевелюру Накаджимы, стекая по волосам и пачкая выглаженную белую рубашку коричневыми пятнами. — Остынь, тигр. — бросил Мичизу напоследок и спокойно направился к выходу из столовой, откусывая булочку на ходу. Ацуши же, тем временем, торопливо снимал с головы стакан, глядя по сторонам с обиженным выражением лица и щеками, покрасневшими до ушей. Осаму наблюдал за всем с открытым ртом, а Чуя оставил свой поднос на столе рядом с Дзёно и с гневным выражением лица подошёл к Накаджиме, протягивая ему салфетки. — Ты совсем охренел? — прошипел он. — Думаешь, если в жизни тебе повезло, можно теперь топтать других, у кого старт похуже? — Я пошутил. — буркнул Накаджима, оглядываясь, будто в поисках поддержки. — Серьёзно?! Это ты называешь шуткой?! — Чуя шагнул ближе, глядя на него снизу вверх, насколько позволял рост. — Да ты даже не понял, что сейчас обосрался перед всеми со своим поведением! Если ты настолько завидуешь, иди сдай на такие же баллы. А если не способен — закрой пасть. Только и можешь, что язвить из-за чужих трусов, когда сам не дорос даже до штанов с ремнём. Чуя замолчал буквально на минуту, а потом хмыкнул и бросил напоследок: — Просто знай, Ацуши: если ты ещё раз из твоего рта вылетит что-то подобное в сторону моих друзей — я тебя выставлю на ещё большее посмешище, чем Тачихара. Он развернулся и направился к своему столику, где сидели Дазай и остальные, оставляя после себя гробовое молчание. После обеда у студентов театрального факультета была запланирована репетиция, так что времени на отдых и раскачку почти не осталось. Быстро переодевшись в костюмы, все разошлись по своим позициям, и на этот раз репетиция пошла как по маслу — даже лучше, чем ожидалось. Осаму, вдохновлённый своими новыми чувствами, буквально оживал на сцене. Он двигался легко и свободно, полностью сливаясь со своим персонажем. Каждое слово ложилось на голос органично, каждое движение вытекало одно из другого, будто тело само знало, как себя вести, — не Осаму играл роль, а сама роль рождалась в нём, раскрываясь в танце и тексте. Особенно ярко он проявил себя в сцене с флиртами: под музыку, в лёгкой полуимпровизации, Дазай кокетничал с каждой партнёршей, будто игривый подросток, подмигивая, ловко шутя и уверенно размахивая шляпой. В его глазах светилась та особая искра, с которой можно играть весь спектакль вслепую — он держал внимание зала, даже если зрителей в этот момент ещё не было. Уже после репетиции уставшие и довольные собой Дазай с Чуей не спеша шли по пустому коридору на последний экзамен за сегодняшний день. Свет тускло мерцал под потолком, за окнами медленно оседал вечер, а в здании почти не осталось посторонних — факультеты разошлись, шум давно стих, и только актёрская группа ещё задерживалась. Лишь в кабинете Агаты лился приглушённый свет. Она сидела, склонившись над методичкой и заполняя графу с итоговыми баллами скрипучей ручкой. Остальные давно ушли, но ей, как всегда, нужно было всё перепроверить, довести до совершенства. В помещении было душно, и потому она приоткрыла дверь, чтобы пустить хоть немного воздуха в кабинет. Именно тогда и услышала знакомые голоса. Она машинально подняла голову, на секунду отвлекшись, и прислушалась. — Что-то я устал после репетиции, капец. — вяло протянул Чуя, потягиваясь. — Приду домой и завалюсь под какой-нибудь ужастик спать. — Как ты вообще можешь спать под какую-то жуткую хрень и скримеры? — Нормально, так же, как и под тяжёлый рок в наушниках. — Капец. — выдохнул Осаму. — Ты точно псих. — Чья бы корова мычала. У самого ума палата. Хотя, сегодня ты, на удивление, спокойный. Тебя будто выключили. — Просто… перевариваю, наверное. — пробормотал Дазай. — Всё как-то резко навалилось. Экзамен. Итоги. Фёдор… Услышав знакомое имя, Кристи резко напряглась, выпрямившись в спине, будто струна. Движения её стали осторожными: она медленно отложила ручку на стол, словно боясь нарушить хрупкую тишину, и бесшумно поднялась с места. Сделав несколько шагов, Агата остановилась у двери и, не касаясь её, прислонилась к прохладной стене, затаив дыхание. — Ты опять о нём? — Чуя фыркнул, но без издёвки. — А ты удивлён? — Осаму опустил взгляд. — После всего… я, кажется, окончательно вляпался. — В смысле? — Накахара остановился, чуть развернувшись к нему. — Ну… — Дазай провёл ладонью по затылку. — Я же говорил, это просто благодарность, уважение, привязанность… Всё в одном флаконе. А теперь… Чуя удивлённо приподнял бровь, а за дверью, где всё ещё топталась Агата, воцарилась звенящая тишина. Услышав последнее, она вытянулась в струнку, будто по команде, и теперь уже прижалась к двери всем телом. Она так резко наклонилась, что дверь едва не скрипнула от её веса, а сама Кристи балансировала на грани — ещё чуть-чуть, и она грохнется на пол, выдав своё несанкционированное подслушивание. Но уйти было уже невозможно – слишком интересно. — Осаму, это не привязанность. Это влюблённость, если не любовь. С твоими-то глазами в его сторону… — Знаю. — Осаму выдохнул. — Я просто… больше не хочу это отрицать. Агата ахнула, мгновенно прикрыв рот ладонью, будто испугалась, что с губ сорвётся нечто непозволительное. Её глаза округлились, а на лице расползлась ухмылка — гаденькая, холодная, с намёком на что-то ядовитое. Взгляд потемнел, превратившись в насмешливо-пронзительный. Она почти физически ощутила, как в ней поднимается волна отвращения — густая, липкая, тянущаяся изнутри. Мальчишка просто влюбился! В мужчину! И ладно бы, в одногруппника своего, но нет, в собственного преподавателя! Кристи даже не могла определить, что сильнее коробит: само его чувство, или его объект обожания. Это было не просто неправильно, – это было жалко и абсурдно одновременно. Глупо. Отталкивающе. — Фу, мерзость… Как таких планета носит? — проворчала она себе под нос и уселась обратно за стол, вернувшись к своей методичке. — Вот бы кто-нибудь объяснил ему, что с головой у него далеко не всё в порядке. Рука Агаты повисла над многострадальной методичкой. В голове резко зародилась идея, словно включилась лампочка в тёмной комнате, озаряя собой всё. Кристи встала из-за стола и, стуча каблуками, направилась в деканат, где, к её счастью, никого не было. Она подошла к одному из стеллажей, в котором, как и предполагалось, должна была храниться отчетная папка со всей актуальной информацией о преподавателях. Агата пробежалась взглядом по корешкам папок, выискивая нужную. Пальцы дрогнули, когда взгляд зацепился за надпись на одном из корешков: «Преподаватели. Личный состав. Обновлено». Кристи потянула папку на себя и с громким хлопком положила её на стол. Агата листала страницы быстро, но аккуратно, пока не нашла нужную фамилию: Достоевский Ф.М. В строке «Адрес проживания» значилось то, что ей было нужно. Она медленно выпрямилась, будто осознавая вес собственных действий, и довольно цокнула языком. — Ну что, Осаму, пора преподать тебе урок! Уж давно ты у меня на карандаше. — прошептала она с лёгкой усмешкой и закрыла папку. Вернув её на место, Кристи взяла своё пальто с вешалки вместе с сумочкой и быстрыми шагами направилась к выходу, но остановилась на полпути и вернулась обратно в деканат. Найдя место, где обычно сидел Фёдор, Агата начала копаться в его столе и среди бумаг, чтобы найти хоть что-то, что можно «вернуть», но так ничего и не нашла. Про себя выругавшись, Кристи нервно начала стучать ногтями по столу, оглядывая его. Должен же Достоевский хоть когда-то что-то забывать: не могут люди быть настолько дотошными перфекционистами! Тут её взгляд упал на тёмно-синюю бархатную коробочку. Агата медленно потянулась к ней, кончиками пальцев ощущая мягкое велюровое покрытие, затем приподняла крышку. Внутри, на белой бархатной подложке, покоилась изящная серебристая цепочка, свернувшаяся, как змейка, а на ней... крошечный краб из красного металла, отполированный до блеска и усыпанный мелкими, словно капельки крови, драгоценными камнями. Он был выполнен слишком тонко и бережно, чтобы быть дешёвым украшением, и слишком игриво — чтобы принадлежать самому Фёдору. Агата хмыкнула. Её губы скривились в беззвучной усмешке. Она осторожно вытащила цепочку из коробочки, подняла на уровень глаз, давая свету лампы заиграть на крошечных камнях. Краб покачивался, отражая свет искрами. — Кажется, кому-то купили подарочек. — прошептала она, пряча коробочку в сумку и покидая деканат. Уже за воротами университета Кристи достала телефон и ввела в навигатор адрес. Маршрут был проложен мгновенно. До дома Фёдора было всего около десяти минут ходьбы. Она усмехнулась. Всё складывалось даже проще, чем ожидалось. Целый час до конца экзамена Осаму — вполне достаточно, чтобы подготовиться и занять нужную «позицию». Не спеша свернув на соседнюю улицу, Агата заметила уютное кафе с витриной, за которой мерцали лампы в форме маленьких абажуров. Она вошла внутрь, наслаждаясь ароматом свежей выпечки и кофе, и заказала себе капучино в бумажном стаканчике. Но не для того, чтобы его пить. Устроившись за столиком у окна, она провела в заведении минут тридцать, аккуратно вертя стакан в ладонях, словно ожидая чего-то — или кого-то. В глазах у неё плескалась задумчивая тень, за которой пряталась злорадная решимость. Не желая больше ждать и минуту, Кристи достала из сумочки телефон и направилась в сторону дома Достоевского, следуя указаниям навигатора. Оказавшись около нужного ей дома, дернула ручку. Дверь не поддалась. Недовольно нахмурившись, Агата отступила на шаг назад, изучая преграду перед собой. Рядом с дверью был встроен домофон, а чуть ниже — металлическая панель с мигающим индикатором, куда нужно было приложить магнитный ключ, чтобы попасть внутрь. Конечно, Фёдор всегда выбирал безопасные места. Кристи закусила губу. Отступать было нельзя. Всё в её голове уже было распланировано, и она не потерпит провала на этом этапе. Агата провела пальцами по лацкану пальто, будто собираясь с духом, а затем оглянулась по сторонам. Её взгляд зацепился за женщину, выходившую из соседнего подъезда с пакетом в руках. Кристи быстро подошла к ней, преображаясь в один миг из надменной красавицы в беспомощную жертву обстоятельств. — Простите.— голос её дрожал ровно настолько, чтобы вызвать сочувствие. — Я живу здесь, но у меня снова сломался ключ. Ужас какой-то, техника совершенно не работает. Не могли бы Вы впустить меня? Женщина посмотрела на неё с сомнением, но, увидев дорогую сумку и отметив аккуратный внешний вид Агаты, кивнула. — Конечно, проходите. — она подошла к двери нужного Кристи подъезда и приложила ключ к панели. Через несколько секунд из динамика домофона раздался писк и загорелась зелёная лампочка. Дверь приоткрылась, оторвавшись от магнита, и Агата схватилась за ручку, чтобы не упустить. Кристи вошла внутрь с лёгкой, почти торжествующей улыбкой и с вежливым «спасибо» скрылась за тяжелой дверью, погрузившись в прохладную тишину подъезда. Не теряя время она поднялась на нужный ей этаж с помощью лифта. К её счастью и несчастью Фёдора, в бланках про обновление данных нужно было вносить свой адрес от города до номера квартиры и этажа. Найдя нужную квартиру, она нажала на звонок, задержав палец на несколько секунд. — Ты довольно рано, Осаму, я ещё не... — открыв дверь, Фёдор осёкся на полуслове, увидев перед собой бывшую вместо Дазая. Его улыбка мгновенно исчезла с лица, сменяясь хмурым видом. — Как ты узнала, что я тут живу, и что тебе нужно? — И тебе привет! Не беспокойся, я много времени у тебя не отберу. — Кристи наигранно мягко улыбнулась и открыла сумочку, копаясь в ней. — Я последняя уходила из деканата и заметила, что ты забыл кое-что важное. — она протянула ему коробочку с украшением внутри. — Спасибо. — произнёс Достоевский сухо и забрал коробочку, спрятав её в карман спортивок. — Я приятно удивлён, что ты не выкинула цепочку по дороге. — Я умею удивлять. — её голос понизился, и улыбка стала тоньше, опаснее. — Ещё раз спасибо. — бросил он. — Проводишь себя сама. Фёдор шагнул назад, явно собираясь закрыть дверь, однако Агата подставила ногу под закрывающуюся дверь, не позволяя ее запереть. — Даже в гости не пустишь? — изображая обиду, спросила она. — Нет. — отчеканил Достоевский. Он потянул за дверную ручку, намереваясь закрыть эту чертову дверь, но в тот же момент Агата резко шагнула вперёд, схватившись за ручку так, как будто хотела остановить створку. Рывок вышел неловким: её локоть задел бумажный стаканчик с кофе, который она держала в другой руке. Тот подпрыгнул, и густая коричневая жидкость хлынула прямо на грудь Фёдору, оставив на серой футболке большое пятно. — Ах! — театрально воскликнула Агата, отшатываясь назад. — Боже, я не хотела! Прости, я просто… — она сделала шаг вперёд, вытаскивая из сумочки платочек и наклоняясь, будто собираясь вытирать с него кофе. Даже делала вид, что вытирает, размазывая жидкость по светло-серой ткани еще больше. — Не надо. — Фёдор поймал её запястье и жёстко отодвинул. — Всё в порядке. Просто... подожди здесь. Он закрыл глаза на пару секунд, явно сдерживая раздражение, после чего направился вглубь квартиры, снимая промокшую футболку прямо на ходу. Агата осталась у двери. Не заходя внутрь, она осторожно обернулась через плечо, прислушиваясь. Из ванной донёсся характерный скрип смесителя и негромкое журчание воды — душ был включён. Её губы растянулись в довольной улыбке. Всё шло по плану. Только тогда, убедившись, что Фёдор не вернётся внезапно, она бесшумно шагнула вглубь квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сбросив с себя туфли, она небрежно разбросала их по сторонам, как будто те были скинуты в спешке. Сумочку оставила на тумбе в прихожей, пальто бросила между обувью, позволив ему упасть, будто по дороге оно соскользнуло с плеч. Следом отправился пиджак, аккуратно сдвинутый с плеч и брошенный на пол с некоторым изяществом. Около зеркала в коридоре Кристи на секунду задержалась. Вглядевшись в отражение, она распустила волосы и слегка взъерошила их пальцами, придавая им немного «сонный» и естественный вид. Стерла помаду пальцами, растирая цвет по губам и добиваясь лёгкой расплывчатости — будто бы её целовали. Или она только что проснулась. На носочках, стараясь не стучать пятками по паркету, Агата прошмыгнула вглубь квартиры. Открыв одну из дверей, она, к своему удовлетворению, наткнулась на шкаф. Синий, чуть потрёпанный махровый халат оказался как нельзя кстати. Кристи быстро накинула халат, завязывая пояс. Он был велик, но именно это ей и было нужно. В нём она выглядела так, будто провела в этой квартире больше часа. Ещё раз оглядевшись и поправив волосы, Агата направилась обратно в прихожую, поскольку Дазай должен был вот-вот появиться.

***

Университетский двор понемногу пустел, студенты расходились кто куда: кто-то направлялся в кафе, кто-то ждал друга или такси, а кто-то шёл сразу домой. Закат окрашивал небо в мягкие персиково-лиловые оттенки, и лёгкий ветер перебирал пряди волос Осаму. Он стоял у ворот, глядя в пространство, будто пытался рассмотреть ответ на давно мучивший его вопрос. Рядом стоял Чуя и, прижавшись плечом к кованому столбу ограды, неспешно курил, щурясь на ускользающее солнце. — Ну, экзамены позади. — произнёс он, выдыхая дым. — Теперь ты официально свободен. Даже от шанса быть исключённым. — Ага… — рассеянно отозвался Дазай, поигрывая с краем рукава. — Осталось только понять, что с этим делать. — С этим? — приподнял бровь Накахара. — С жизнью или, может быть, с твоей влюблённостью? Осаму бросил на него косой взгляд, но Чуя лишь усмехнулся, стряхивая пепел. — Не строй из себя святого, Дазай. После того объятия у тебя лицо сияло, как новогодняя витрина. А я тебя знаю. Ты бы не стал обжиматься с людьми так, что запоминаешь чем они пахнут. — Это было на эмоциях, Чуя. Я не думал... — Вот именно. Ты не думал. Ты чувствовал. — Накахара загасил сигарету о металлическую урну, развернулся к другу и положил ладонь ему на плечо. — Послушай. Если ты не признаешься ему сейчас, то потом сожрёшь себя изнутри. Тебя будет мучить каждая мелочь: взгляд, прикосновение, невысказанное «а если бы». Оно того стоит? Дазай опустил глаза. Комок в горле сжимался. Слова Чуи были слишком точными. — Он взрослый человек, Чу. Преподаватель. Он может не так понять, может отвергнуть... Или вообще не почувствовать того же. — А, может, и почувствует. — мягко, но уверенно произнёс Накахара. — Он же заботился о тебе, был рядом, когда ты болел. Он тебя не отталкивает, Осаму. А ты живёшь, как будто у тебя внутри выключатель: «чувствовать нельзя». Может быть, пора его выключить? Дазай молчал, в груди щемило. Ему хотелось быть смелым, но страх всё ещё держал. — Я видел, как ты смотришь на него. — продолжил Чуя. — И это не взгляд должника, не взгляд студента. Это любовь, братан. Такая, что в глаза смотреть страшно. Но если ты сейчас пойдёшь домой без слов, без действия, то завтра будешь жалеть. И послезавтра. А потом уже будет поздно. Осаму резко втянул воздух, будто боясь задохнуться. Накахара отступил на шаг, давая ему пространство. — Иди. — просто сказал он. — Признайся. Или хотя бы будь рядом. Ты заслужил быть счастливым. Дазай кивнул. Медленно, но уверенно. Он чувствовал, как в нём растёт решимость. Тепло под кожей, пульс в пальцах, звон в ушах от собственного сердца. — Спасибо, Чу. — Только не затягивай. — усмехнулся тот. — Иди уже, пока я не передумал и не пошёл с тобой, чтобы всё проконтролировать. Дазай развернулся, будто в спину ему дунуло мощным порывом ветра. Первый шаг дался тяжело, будто ступал в неизвестность, где каждое движение могло изменить всё. Второй шаг уже увереннее, но в животе всё равно тянуло неприятным клубком. Третий — и он уже шёл быстрее, как будто догонял собственное сердце, ускользающее вперёд. Грудная клетка сжалась, пульс шумел в висках, шаги отдавались по асфальту гулким эхом. Воздух казался гуще обычного, сладко-пряным от предвкушения и страха, от всего, что Осаму держал в себе эти недели. Дазай не знал, что скажет. Не знал, что услышит в ответ. Но впервые это не имело значения. Потому что молчать больше было нельзя. Потому что, если не сейчас, то никогда. А «никогда» было страшнее любого отказа. Дверь в подъезд пискнула и открылась, впуская Осаму в гулкую полутёмную тишину. Лифт поднимался мучительно медленно, скрежеща и дёргаясь на каждом этаже, будто проверяя: уверен ли Дазай в том, что делает. Он стиснул кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Осаму стоял у двери квартиры, сжав в руке ключ. Ладони были влажными, сердце колотилось с бешеной скоростью. Он вытянул руку, чтобы вставить ключ в замочную скважину… но не успел. Дверь приоткрылась сама. Щёлкнул замок, и створка медленно поползла в сторону. — Фёдор, я хочу с Вами погово-... — Дазай запнулся. На пороге, озарённая тёплым светом из коридора, стояла Агата. На ней был синий махровый халат, плотно затянутый, чуть приподнятый на плечах, словно она боялась, что из-под него кто-то прочтёт лишнее. Волосы распущены, немного растрёпаны, губы без помады, но с лёгкой, почти невинной улыбкой. Рядом на полу — её туфли, пиджак, пальто, брошенные так небрежно, как снятые в спешке, с нетерпением и желанием. Никакого порядка, никакой дистанции. Только хаос, обволакивающий взгляд голубых глаз, как кошмар, в котором не хочется просыпаться, потому что проснуться — значит признать, что это было по-настоящему. Агата улыбнулась чуть шире и даже не попыталась ничего объяснить. Её глаза говорили сами за себя, отражая в своей голубизне ликующих чёртиков. — О! А вот и ты. Мы не ждали тебя так рано. — голос Агаты звучал так лениво, словно она только что едва смогла подняться с постели и ещё не полностью проснулась. Фёдор вышел в белом банном халате, том самом, который обычно хранился «на всякий случай». Волосы его были влажными, пряди прилипали к вискам. Он шагнул в коридор, вытирая голову полотенцем — и встал. Мгновение, и их взгляды встретились. Заметив испуганное лицо Дазая, Достоевский бросил взгляд на Агату, которая, словно хозяйка, стояла в его халате а в прихожей валялась часть её вещей. В голове Фёдора быстро собрался пазл устроенной Агатой сцены. И сердце упало, словно с высоты. — Осаму, послушай… — медленно начал он. — Это не то, что ты мог подумать. Дазай не слышал, что ему говорил преподаватель. Голос Фёдора распадался на фоновые шумы, терялся где-то за границей восприятия, как будто звучал сквозь толщу воды. Он не слышал ничего, кроме собственного разума, в панике надрывающегося в голове: «Они вместе. Они снова вместе. Ты же видишь, что они переспали?» Он сделал шаг назад — один, второй. Пол под ногами будто подался, стал зыбким. Колючий ком подступил к горлу, распух, врос в трахею, сковывая дыхание. Рука сама потянулась к шее, будто так можно было освободиться, вытащить этот спазм наружу. Но ничего не помогало. Дазай развернулся и побежал – всё равно куда, главное, подальше. Он почти не чувствовал ног, когда подлетел к лифту и ударил ладонью по кнопке, почти умоляя двери открыться. Когда двери начали закрываться, Дазай не выдержал. Просто осел прямо на холодный пол, глухо грохнувшись спиной о стенку. Обхватив руками колени, Осаму как будто пытался собрать себя заново, удержать от распада. В висках бешено стучал пульс, пальцы дрожали. Горло саднило от того, что крик застрял где-то между ртом и сердцем. — Вот так. — с самодовольной улыбкой Агата сняла халат и повесила его на крючок вешалки рядом. Повернувшись к Фёдору она поймала на себе зловещий взгляд. — Что-то не так? — Кристи пожала плечами, подбирая туфли и верхнюю одежду. — Ты что, бля, вытворяешь?! — голос его срывался, дрожал не от слабости, а от с трудом сдерживаемой ярости. Достоевский не привык кричать. Но сейчас он не мог иначе. В два шага оказавшись рядом с Кристи, Фёдор навис над ней, словно грозовая туча. — О-ой, не кричи. — Агата надела туфли и подошла к зеркалу, чтобы причесаться и возобновить помаду на губах. — Ты мне ещё спасибо скажешь. — И за что же я, мать твою, должен тебя благодарить?! — не выдержав такой наглости, Достоевский схватил её за локоть и грубо развернул к себе, отчего Кристи вскрикнула. — Что за цирк ты устроила в моей квартире? — Больно же, отпусти! — она попыталась освободить руку, но хватка была крепкой. — Я лишь проучила мальчишку за его дурные нравы! — За какие ещё «дурные нравы», идиотка?! — заскрипел зубами Фёдор. — Осаму – самый чистый ребёнок, из всех, кого я вообще знаю. У него умерла мать, он живёт с отчимом, который насиловал его с детства и пропивал всю его стипендию, и парню нужны рядом опора и защита, которых он давно не получал, а ты, по сути, обрушила последнюю его надежду! Ты знаешь, куда он сейчас пойдёт? Явно не к своему другу, а домой, где его ждёт такое месиво, которое тебе и не снилось, тварь! — Этот пацан влюблён в тебя! — с визгом выпалила Агата. — Я услышала это сегодня в универе, он сам об этом говорил своему рыжему приятелю, и решила преподать этому мелкому педику урок! Но я не знала, что у него такие проблемы в семье! Он и так стоял у меня комом в горле, а сегодня мне стало от него настолько противно, что я не могла просто сидеть сложа руки! Конечно, среди людей искусства полно таких, но это уже переходит все грани… Фёдор замер. Его взгляд, до этого кипящий гневом, резко потускнел, как будто кто-то выдрал из него мысль, которую он не позволял себе даже формулировать. Лицо стало бледнее, черты окаменели, словно в какой-то момент он перестал дышать. — Что ты сказала? — тихо, почти беззвучно спросил он. Его голос звучал так, будто воздух в комнате стал плотным и вязким. Агата вскинула голову, довольная произведённым эффектом. — Этот пацан влюблён в тебя, Фёдор. — проговорила она отчётливо, с ядовитой усмешкой. — Сегодня в коридоре я слышала, как он сам это сказал своему дружку. Прямо так: «люблю». Да, он говорил о тебе. Что любит своего наставника. Тебя, боже мой! Ты что, даже не понял, находясь с ним в одной квартире бок о бок?! В груди всё глухо сдавило. Фёдор не знал, что именно вызвало это состояние — страх, вина, отчаяние, или что-то иное, не поддающееся определению. Всё смешалось в один глухой, пульсирующий ком. Он вспомнил взгляд Осаму. Тот, из-под ресниц, полный доверия и чего-то неизречённого. Вспомнил, как Осаму засыпал рядом с ним при болезни, уткнувшись носом в подушку, как ловил каждое слово во время занятий, как сдерживал слёзы, слушая простые похвалы. Всё это время Достоевский списывал такое поведение на благодарность, на ту болезненную тягу к защите, которая появляется у потерянных детей. Теперь всё встало на свои места — слишком чётко и болезненно. Фёдор глубоко вдохнул, но воздух будто застрял в лёгких. — Я должен был догадаться… — выдохнул он наконец, глядя куда-то мимо Агаты. Достоевский отвернулся, шагнул к стене и медленно облокотился о неё лбом. В комнате повисла тишина, тягучая и напряжённая. — Ты даже не представляешь, что ты натворила, Агата. — сказал он, не поворачиваясь. — Это был хрупкий мир, в котором Осаму начал чувствовать себя в безопасности. И ты разбила его. Ради чего? Ради мести? Ради гнилой ревности?! — Ради справедливости. — хрипло ответила Кристи. — Мне было отвратительно видеть, как он смотрит на тебя. И мне стало мерзко от признания, которое вылетело из его поганого рта. — Нет, отвратителен твой поступок, но не его чувства. И если с ним что-то случится… — Фёдор медленно обернулся через плечо. — Я не прощу себе. Но тебе — тем более. И в этот момент даже Агата, несмотря на свою надменность, почувствовала: она перешла границу, откуда уже не вернуться. — Я… — Кристи на мгновение умолкла. — Неужели всё настолько плохо? — Да. — отчеканил Достоевский, сунув ей в руки её пальто, сумочку и пиджак. — А теперь уходи. — Но я не думала, что всё настолько серьёзно. — бросила Агата с запоздалым раздражением. — Я просто хотела… — Ты хотела, чтобы он страдал. — перебил Фёдор, взяв её под локоть и уводя к двери. — И у тебя получилось. — Но… — Убирайся. — дверь перед Агатой распахнулась. — Иначе я сейчас вызову полицию. — Федя, я могу всё исправить. — Как?! — тихий голос Фёдора снова сорвался на крик, отчего Кристи вздрогнула. — Ты уже ничего не исправишь, просто убирайся отсюда, пока я еще способен сдерживаться! Достоевский вытолкал Кристи за порог, и дверь за ней с грохотом захлопнулась, несколько раз щелкнув замком. Фёдор быстрым шагом направился в гостиную, не теряя ни секунды. Он практически не ощущал пола под ногами, будто двигался на автомате, ведомый одной-единственной мыслью: срочно дозвониться до Осаму. Внутри всё сжималось, пульс грохотал в висках, ладони подрагивали. Оказавшись у дивана, Достоевский опустился на него и тут же схватил телефон с журнального столика. Моментально найдя нужный контакт, Фёдор нажал на иконку вызова. Гудок. Второй. Третий. Его взгляд неотрывно следил за индикатором вызова, словно от этого зависела сама возможность изменить ход событий. Гудки сменились коротким сообщением — абонент вне зоны действия сети. Дотсоевский опустил телефон и на мгновение замер. Он не моргнул, не шевельнулся, только смотрел на чёрный экран, как будто в нём могла появиться весточка, спасение, ответ. Но экран молчал.

***

Осаму шёл по тротуару, глотая слёзы и пиная ногой камень попавшийся ему по дороге. На протяжении всего пути от дома Фёдора он несколько раз звонил Чуе, однако тот не отвечал – скорее всего, действительно уснул под какой-то фильм ужасов, как и хотел, а телефон оставил на беззвучном. И что теперь делать дальше? Да, он сдал экзамен по литературе, однако обещанного празднования так и не получил. Именно поэтому Фёдор ушёл пораньше, чтобы закрепить своё «примирение» с Агатой? Осаму стоило догадаться, что рано или поздно Кристи бы узнала, где Достоевский живёт и… и случилось бы то, что случилось. У Дазая немного вариантов, куда идти, а точнее — всего один. Только домой, где его уже «при параде» ждёт так называемый папаша. Уж лучше пускай Такеши его изобьет и выбьет всю ту дурь, что образовала в голове мирок из сахарной ваты и единорогов, и напомнит Осаму, где его место… На улице уже стемнело и понемногу холодало, а телефон разряжался, так что пришлось его выключить. Хотя, по большей части, Дазай это сделал, чтобы не слышать звонков от Фёдора и его всевозможных оправданий. Уж лучше кулак Такеши в лицо, чем слушать нелепицу в стиле классических анекдотов «ты все не так понял». Стоя перед знакомой дверью, Осаму нашарил в кармане ключи. Собравшись с силами открыл дверь, стараясь сильно не надавливать на просевший от времени замок, в котором ключ иногда застревал. Внутри было на удивление тихо. Либо Сайо уже напился, либо выпить ему сегодня было не на что. И второй вариант был худшим из двух. Дазай не стал разуваться и снимать верхнюю одежду, лишь расстегнул пальто: в квартире было довольно грязно, а гэнкан весь захламлен разбросанной обувью Такеши. Осаму даже споткнулся об один из грязных ботинок отчима, слегка удивившись: он-то думал, что эти говнодавы с толстой подошвой, которой можно было проломить череп, Сайо давно выкинул, или обменял на опохмел у таких же люмпенов, как он сам. Дазай медленными шагами проследовал на кухню, которая, к счастью или сожалению, оказалась пустой. В спальне отчима тоже никого, как и в маленькой гостиной. Спальня Осаму оставалась такой же, как и перед его уходом, только вот полки и стол покрылись заметным слоем пыли, а кровать и содержимое шкафа были перевёрнуты вверх дном. Очевидно, что Такеши искал хоть какие-то припрятанные сбережения, когда закончились собственные, но не нашёл ни денег, ни гитары, которую можно было бы обменять на бутылку саке. Дазай уселся на край кровати, и пружины скрипнули под его весом. Было тихо настолько, что неприятно загудело в ушах. С этой комнаты всё и начиналось – от первой вычитки свежих конспектов по литературе и до сегодняшнего дня. Осаму этот период казался одним из самых скоротечных, но он был лучшим. Воспоминания яркими вспышками мелькали перед глазами, словно кадры из диснеевского мультфильма, однако от них становилось хуже. Дазай тяжело вздохнул, подавляя очередной приступ плача, и уткнулся лбом в сложенные в замок пальцы, прикрыв глаза. Ему уже ничего не хотелось, кроме как присутствия матери рядом. Он лёг на кровать и обнял подушку. Если бы Аяме была жива, всего этого не происходило бы. Не надо было бы идти на экзамен по литературе, заниматься и сближаться с преподавателем, а из этого выходит, что в Фёдора, в таком случае, Осаму никогда бы не влюбился и не страдал бы сейчас по чём зря. Дазай и не заметил, как слёзы подступили к глазам. Из лёгких вырвался хриплый вздох, однако его порыв выплакаться прервал громкий хлопок двери и до боли знакомое недовольное ворчание: — Я не понял, какого хрена дверь не заперта?! Я ж закрывал… или не закрыл?! Внутри всё сжалось, и Осаму подорвался с кровати. Внезапно его настигла мысль, что зря он наверное сбежал от Фёдора, не выслушал и, по сути, сам загнал себя в эту ловушку. Но деваться уже было некуда, да и свои мысли о преподавателе пришлось сейчас отогнать куда подальше. Собрав всю волю в кулак, Дазай вышел в прихожую, прямо в пасть чудовища: — Это я. На лице Такеши появилась ядовитая улыбка: в кои то-веки он ликовал, что пасынок вернулся. Теперь ему есть, на ком отыграться за последние две недели, проведённые в мучениях, которыми Сайо именовал своё периодически трезвое состояние. — Явился не запылился, — язвительно протянул он. — И где же Вас, дорогой сударь, носило? Прятался у кого-то, небось? — Допустим. — И кто же взял на себя смелость приютить такой бесполезный кусок дерьма? — с каждым словом Сайо подходил всё ближе. Дазай нервно сглотнул, но не сдвинулся с места. — Тебе какое дело? Я снова дома, так что можешь уже успокоиться. — Вообще-то, дело есть. — Такеши уже стоял вплотную к Осаму, глядя на него сверху вниз. — Где бабки, сученыш? Стипуху-то тебе явно вчера выдали. Думаешь, я дат не помню, когда её выдают? — На и отвянь. — Дазай вытащил из кармана расстегнутой куртки деньги, даже не считая, сколько там было. Уж точно немного — основную часть стипендии он так небрежно в карманах не хранил. Сунув несколько купюр в потную ладонь отчима, он брезгливо убрал руку. Понятно, что стипендию хотелось бы потратить иначе, но, может быть, получится хоть временно откупиться от этого придурка, выиграв себе время, чтобы решить, что делать дальше, или как-то выживать в этом аду. Он отдал лишь малую часть, надеясь, что Сайо это успокоит, а затем, когда тот свалит за спиртным, можно незаметно уйти куда-нибудь, чтобы все обдумать. Такеши пересчитал купюры, поплевывая на пальцы и разглаживая замятости: — А чего так мало? Стипендию урезали? — Радуйся, что вообще что-то перепало. — пробурчал под нос Осаму. Отдавать оставшуюся часть стипендии он без боя не собирался. Сайо постоял так с минуту, хлопая покрасневшими от мучающего похмелья глазами, затем нехорошо прищурился. Дазай знал этот прищур, и это означало лишь одно: его попытка откупиться не сработала. — Хмм, значит урезали? — Типа того. От сердца отлегло, когда Такеши, противно хмыкнув и нарочито задев его плечом, протолкнулся, направившись по коридору в кухню. Дазай просто замер, мечтая лишь о том, чтобы отчим поскорее ушел за опохмелом. Он вновь сглотнул подкатывающий к горлу липкий комок, ощущая, что вот-вот можно выдохнуть: Сайо, шаркая расползшимися от старости засаленными тапками, уже был на середине пути до кухни. Можно уйти прямо сейчас, пока он там ковыряться будет. Напряжение начало спадать, пусть слегка, и нужно было поспешить и убраться отсюда, как подсказывало чутьё. Однако, Такеши вдруг замер и повернулся в сторону стоявшего между коридором и гостиной Осаму: — А ты знаешь… — хриплый от сигарет и дешевого пойла голос отчима просверлил повисшую тишину и, покопавшись в кармане вытянутых на коленях и потерявших вид штанов, Такеши извлёк небольшую бутылку. Запрокинул голову и попытался вытряхнуть из давно пустой бутылки несколько капель, затем досадливо крякнул, сопроводив мерзкой отрыжкой. Затем Сайо вдруг уверенным шагом подошел почти вплотную и с тем же нехорошим прищуром продолжил сверлить Осаму взглядом. На на лице отчима появилась похожая на оскал ухмылка, а пальцы с узловатыми суставами впились в ворот свитера Дазая, постепенно сдавливая горло. — Врать нехорошо, ублюдыш. Видимо, эта хныкса Аяме тебя ни хера ничему не научила. Прежде, чем Дазай успел что-то ответить, или среагировать, пальцы отчима сильнее сжались на вороте, и воздуха постепенно начинало не хватать. — Я же сказал, — сдавленно ответил Осаму, пытаясь убрать руку Сайо от ворота, — нет у меня больше денег. – Дерьмово ты врешь, щенок. Или думал, я не помню размер твоей стипендии? – Такеши хохотнул, обдав Дазая смрадом гниющих зубов. Капли его не менее вонючей слюны, когда он говорил, попали Осаму на лицо, отчего стало вдвойне мерзко и затошнило. — Это все, что… — договорить он уже не успел, потому что все тело пронзила боль, а воздух перестал поступать в легкие, как бы Дазай ни пытался вдохнуть. Такеши хоть и давно потерял человеческий облик от беспробудного пьянства, но тело некогда спортсмена еще помнило отработанные на тренировках удары. Осаму судорожно кашлял, ощущая, что ноги подогнулись и еле держат. Он наконец-то смог вдохнуть немного воздуха и попытался оттолкнуть Сайо, но в ответ его ослепило ударом тяжелого кулака в лицо. В последнюю секунду он чисто инстинктивно сумел слегка повернуть голову, и удар пришелся, вроде бы, в скулу, а не в нос. Боль врезалась в мозг, растекаясь и наполняя голову, распространяясь далее по нервным окончаниям, вызывая в них отклик. Перед глазами все поплыло, дыхание стало прерывистым то ли от самой этой внезапности, то ли от накатившей паники. Страх просочился в каждую клеточку тела уже после, когда Дазай ощутил, как отчим схватил его за шиворот и поволок в комнату. — Видать, давно я тебя, сученыш, не наказывал, и ты совсем распоясался. — Такеши самодовольно хохотнул, швырнув Осаму на старый продавленный диван, и снова сдавил ему горло тем же способом — сжимая ворот свитера. Свободной рукой отчим удивительно ловко задрал на Дазае свитер и, расстегнув ремень на его брюках, вытащил, обмотав затем этим ремнем его запястья. — Ты еще посопротивляйся мне, говнюк, — хуже будет. — предупредил он, в очередной раз обдав смрадом перегара и гнили изо рта, а затем нанес еще один удар в солнечное сплетение. Осаму судорожно хрипел и кашлял, пытаясь вдохнуть, и уже почти не соображая от боли, а когда сознание немного прояснилось и воздух начал понемногу поступать в горящие легкие, почувствовал, как его голову грубо запрокинули, оттянув за волосы. — Раз так вякать любишь — ртом поработаешь для начала, а дальше я посмотрю на твое поведение, с-сученыш, — прохрипел Такеши, но как будто уже отдаленно. Дазай из-за боли, кашля и тошноты не сразу понял, что отчим имеет в виду, лишь когда в нос ударил запах застарелой мочи и давно немытого тела, крепко сжал зубы, сомкнул губы и закрыл глаза посильнее, пытаясь отвернуться. Он отчаянно замотал головой, чувствуя, как смрад заметно усилился, по правой щеке, затем по губам прошлось нечто плотное, теплое и отвратительно склизкое. Тошнота рванула вверх, и лишь прорвавшийся хриплый ор Такеши заставил ее слегка отступить: — На меня смотри, я сказал! Принимай свое наказание и отработай, как следует! То ли к этому подтолкнул страх, то ли, пребывая в этом кошмаре не один год, тело привыкло реагировать на ор как на команду подчиниться. Осаму распахнул глаза и тысячу раз об этом пожалел. Прямо перед его лицом болтался член отчима: сморщенный, противного синюшно-красноватого оттенка, в каких-то пятнах, с несколькими прилипшими седеющими лобковыми волосами и желтоватым сгустком выделений у самой головки. Уже не просто тошнота, а самый настоящий рвотный позыв стремительно подкатил к горлу. Если бы только еще пару часов назад Дазай не рубил сгоряча, а остался и выслушал Фёдора, сейчас бы не был в таком отвратительном положении. Если бы только… — Давай-ка ротик открывай, поганец. — почти ласково сказал Сайо. — Или тебе неудобно в такой позе? Ну так сказал бы. — мерзко ухмыльнувшись, он снова рывком дернул Осаму за ворот, заставляя сесть. Каким бы шатким сейчас ни было положение, но закипевший в крови адреналин наконец-то отрезвил ошалевший мозг. А может, все потому, что отвратительный по виду член временно пропал из обзора. Осаму лишь успел сообразить: его ноги, в отличие от связанных ремнем рук, свободны. Это давало хоть какое-то преимущество. Если не успеть воспользоваться этим шансом, все закончится самым худшим раскладом. Сделав вид, что покорно собирается принять эту мерзость и ищет положение поудобнее, Дазай наблюдал за отчимом боковым зрением и, когда тот снова приблизился, оттолкнулся обеими ногами, успев сделать выпад правой, угодив Такеши пяткой между ног. Может, удар был и не таким сильным, но усилила его уличная обувь, которую Осаму предусмотрительно не стал снимать, когда только зашел в квартиру. Сайо завыл и, скорчившись, схватился за промежность. Дазай, успев выпутать руки из ремня, воспользовался моментом и от души ударил Такеши ногой по ребрам, затем бросился в коридор, подтягивая съезжающие брюки, но запнулся о валяющуюся в проходе между коридором и комнатой бутылку и, не удержав равновесия, упал на пол. Уже пятясь к выходу и пытаясь встать, он заметил прихрамывающего Такеши, который довольно быстро оправился от удара и направлялся к нему, натягивая на ходу штаны и раскручивая в другой руке ремень из брюк Осаму, который пришлось бросить в комнате. До выхода из квартиры оставалось всего ничего. Но и Такеши явно не собирался его выпускать из своего логова: — Хрена с два ты уйдешь, пока я из тебя всю дурь не вытрясу. И деньги заодно. — оскалился отчим, к неожиданности и для себя и для Осаму, споткнувшись о ту самую бутылку, которая валялась в проходе. Он шумно рухнул на пол, сопроводив отборной матерщиной. — Аяме я хреново, видимо, воспитывал, раз она тебя такой гнидой вырастила. И сама была гнидой! – прокряхтел он, пытаясь подняться. Внутри Дазая от этих слов все закипело. Он отполз ближе к гэнкану, нащупал один из тех валяющихся там грязных тяжелых ботинок отчима и от всей души запустил тому прямо в лицо. Такеши завопил, как раненый кабан, а Дазаю даже показалось, что он услышал хруст сломанного носа. Впервые в жизни страх ненадолго уступил место триумфу. Пусть сколько угодно эта пропитая тварь, бывшая когда-то человеком, унижает его, но его мать — никогда! Подойдя к корчащемуся Сайо, Дазай с наслаждением пару раз ударил его ногой в живот: — Я надеюсь, однажды ты траванешься насмерть своим пойлом, и я заживу спокойно. Конечно же, такое дерьмо очень живучее. Нельзя было терять времени и оставаться здесь ни на минуту, потому что Сайо очень быстро придёт в себя после этих ударов. Прежний страх за собственную безопасность после короткого триумфа вернулся, подгоняя бежать из проклятой квартиры. И лучше уж заночевать в подвале, или попроситься в кафе к Сигме, пока оно еще не закрыто. Осаму рванул на лестницу, шарахнув дверью и даже не удосужившись ее запереть. Он перепрыгивал через ступеньки в такой спешке, что поскользнулся и проехался всем телом по ступенькам. Поднявшись и убедившись, что ничего не сломал, захромал к последнему пролету. Дазай выскочил из подъезда, едва держась на ногах, и почти сразу свернул на клочок земли с перемешанной сухой и влажной травой. Участок, который едва ли можно было назвать газоном, казался единственным местом, где можно спрятаться от тяжести происходящего. Он ухватился за холодную стену рукой, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Колени подгибались. Другая рука прижалась к животу, пока его тело судорожно сотрясалось от подкатившего рвотного спазма. Осаму склонился, тяжело дыша, ощущая, как удары сердца отдаются в висках и ладонях, а затем его стошнило. — Дазай!!! — громогласно прозвучало со стороны подъезда, и Осаму пришлось рвануть с места, куда глаза глядят. Все еще были свежи воспоминания о том, что произошло, а особенно крепко в памяти засел отвратительный член Такеши, скользнувший по лицу… безумно хотелось умыться, да хоть из лужи. Но это потом, сейчас важно просто убежать как можно дальше.