Агнец Божий

Справедливость такая интересная штука, что порой её, бедную и такую маленькую по сравнению с нашим миром, совсем не заметишь. Сквозь обиду, боль, разочарование, жажду мести и крови. Чувствуешь? Оно по нарастающей. Хотя не особо ясно, где начало, а где конец Вселенской Несправедливости. Очевидно и давно на каждом заборе написано, что добро невозможно без зла, и даже если весь мир будет гадить друг другу, поверь, найдется тот, кто уберет. Ты назовешь его добряком? Хорошо, он готов тебе помочь, только однажды этого несчастного разорвут на кусочки, растерзают, сожгут. Люди не готовы принимать доброту, но почему-то кричат на каждом углу о том, что нет в мире справедливости. Это не секрет ни для истории, ни для библии, а для всего человечества — увы. Тогда как же быть, ведь ты хочешь и можешь помочь, но тебе немного страшно по какой-то причине, может все дело в том, что тебя никто не просил? А бывает, что вроде как и попросили, но в результате ты останешься без человеческого «спасибо», пусть даже намазанного на хлеб. Наверняка каждый, перед тем как поступить по совести, сначала несколько раз подумает, ведь хороший поступок должен входить в рамки морали, а вот плохой не имеет совсем никаких границ. Каждый из нас заблуждается по-разному, мы ведь все разные. Или… а впрочем, в этом нет никакого толку, ведь сейчас у Чонгука целая пачка оранжевых бумажек, перетянутых резинкой. Он сжимает её в кулаке, чтобы не обронить в темном переулке по глупой случайности. Сердце у него бьется дико, а мысли такие запутанные, словно фантазия у обкуренного Льюиса Кэрролла. Ему надо лишь передать деньги, ничтожно собранные с последних крошек, учтиво извиниться, поклониться, в очередной раз унизиться и уйти домой. Кредит-то несовременно гасим, ох не по регламенту, Чон Чонгук! — Ты опоздал. Самый «любимый» момент. Здесь вполне уместны эти тривиальные кавычки, выделяемые особо раздражающими персонами с помощью пис оф пис. Чонгука тошнит от этого жеста. А еще его тошнит от тревоги. Он в такие моменты, обычно пытается отвлечь себя какими-то глупостями, в этот раз приходят в голову стихи. Запамятовал чьи. Большая, но не тучная Алиса На свой закатный возраст оперлась. — Мне очень жаль! Я принес половину, у меня нет больше денег, совсем, простите, мне сказали, что… — Да хватит мямлить! Блять, забыл как дальше. У Чонгука успевает только вроде как что-то щелкнуть в груди. Или в голове… а впрочем, никакого толку, так? Чон получает по лицу. Слишком, все слишком быстро. Ему хочется закатить глаза, ведь «ну серьезно, ребят, за что? вы думаете, монетки из меня как в Марио посыплются?». Чонгук бы ответил, дал сдачу, честное слово, но ему не справиться. Их трое, а он один. Звучит как жалкое оправдание человека, совершенно не желающего хоть капельку бороться за сохранность своего здоровья. Чон ненавидит боль всеми фибрами души своей, но не готов и пальцем пошевелить, потому что когда бьют, лучше не дергаться. И дело не в том, что обидчики сжалятся, им просто может это быстро наскучить и они бросят неблагодарное дело. Чонгук в доброту не верит, он верит в обстоятельства подтолкнувшие на более-менее человечный поступок. Как в космосе, здесь ночь без дней, вернее- День без ночей, и мир развоплощен Так сладостно, и стынет перед нею Ленивый прах людей, сгущенных в сон!.. Вспомнил! Потом удар в солнечное сплетение, и его уже скручивает от невероятной боли. Грубо врезается спиной в бетонную стену, сил нет. Он с позавчерашнего дня держится только на американо и пицце с беконом. Как она была хороша! — Ты срываешь нам все сроки, мразь! Его трясут, схватив за грудки, что-то орут прямо в лицо, а Чонгук просто ненавидит, когда больно бьют. У него косточки слабые, полегче, окей? Только не колено! — Воспитательная беседа, малыш, ничего личного. Не является ли безнадежностью именно то состояние, в котором не желаешь никакой помощи? Это все, друг, дальше уже некуда. Никакой гордости, никакого отвращения, дойдя до этой точки, ты больше не захочешь обратно, у тебя будет ломка в прямом смысле. Зависеть от людей — уязвимо, точно так же, как и юзать фен по утрам. Ты в любой момент останешься с голой задницей — будь то недостаток дозы, или людского внимания к своей персоне. Задача: Чонгук не считает себя зависимым, но он хочет внимания. Он зависим? Дано: наивный подросток, прикрывающийся образом саркастичного гада. Решение: раскроши свой еблет, может тогда вспомнишь, что такое настоящее «больно». Открыть глаза удается лишь в тот момент, когда среди голосов трех мужчин он слышит оглушающий сознание стук каблуков о холодный кафель. Где-то за спиной, далеко, но при этом невыносимо близко. Парень ниже опускает голову, позволяя алым каплям разбиться о белую плитку. Он уже не может разобрать откуда именно идет кровь, но вроде зубы все на месте. Может это нос? Колени жутко болят, щипит глаза, во рту дико пересохло — так можно до бесконечности, учитывая, что перечисленное лишь малая часть всего спектра ощущений. — Почему ты так долго? — У меня есть свои планы помимо вашей экзекуции, — Чонгук поднимает голову. Он слышит чей-то новый голос, но не видит его обладателя. От этого у него внутри все напрягается, а тревожность окутывает слишком быстро. — Разберись с ним поскорее. Молчит, замирает, старается слиться с окружающей средой, чтобы остаться незамеченным. Но рефлекторно поднимает голову, когда в поле зрения оказываются чужие туфли на этом тяжелом каблуке, чей стук резал слух минуту назад. Он сглатывает шумно и наконец видит человека. Смотрит на него снизу вверх, моргает медленно и нервно проводит языком по своей нижней губе, задевая уже запекшиеся ранки. Его убьют? Нет, это вряд-ли. Кто это вообще? В этом мраке слишком сложно разглядеть лицо незнакомца. — Привет. Я Пак Чимин, — ему пиздец, — отвечай мне, — мужчина тянет мягкую улыбку и чуть склоняет голову набок, а Чону удается заметить сверкнувший пирсинг, колечко которого стягивает нижнюю губу посредине, подчеркивая пухлость, а еще есть септум, крыло носа тоже с двумя кольцами, там острые накрутки. И подмечает для себя, что это очень эпатажно. Видимо его мозг уже настолько устал, что больше не способен обращать должного внимания на любую угрозу его жизни. Просто как-то позабылось, что было страшно или на это уже просто нет сил. Так вот, фигура, облаченная в брюки со стрелками, а сверху в приталенный пиджак, что визуально расширяет плечи, возвышается огромной скалой над сжавшимся Чонгуком. Четкие линии, элегантные и изящные изгибы. И весь этот образ чернее космоса, да что там, такой черноты в природе вообще не существует! Он станет его погибелью, не иначе, — имя? — Чонгук. — Удача, — мужчина с шумным скрипом ставит стул напротив и усаживается на него. Широко расставляет ноги, чтобы упереть в них локти, а пальцы сомкнуть в замке. Теперь Чону не приходится задирать голову, он смотрит большими покрасневшими глазами теперь прямо напротив. Дыхание перехватывает, только и успевает отвести свой взгляд, а Чимин нет — смотрит ему в глазах. Чонгука от этого колотит. Он кашляет пару раз, чтобы прочистить горло. Его ведь будут сейчас спрашивать, говорить с ним, да? А он и губами пошевелить не может, потому что все болит! — Сумма твоего долга? — Пять миллиардов, сэр, — брови Чимина заинтересованно дергаются. Он бросает взгляд на парней за спиной Чонгука, которые пребывают в напряжении, боясь лишний раз шевелиться. Никому из всех людей в помещении не известно, что может выкинуть Пак Чимин. В том числе он. — Сколько ты выплатил, Чонгук? — Пятьсот миллионов, — по спине пробегает холодок, когда Чимин меняет свою позу, закидывая голень на колено, а сам отклоняется назад, — сэр, — совсем тихо добавляет в конце и впервые за все время их контакта отводит свой взгляд, напряжение от этого человека витает в каждом квадратном миллиметре помещения. Чона все больше начинает трясти, а дышать от чего-то становится тяжелее. — Ты выплатил их за год. Такими темпами тебе понадобиться ещё лет так шесть работы, — на каждое свое слово Чимин делает особый акцент, пока его ступня, нервно трясется прямо перед носом Чонгука в начищенной до блеска фирменной обуви с этим ебучим каблуком. Наверное таким, он бы мог ему разбить голову, если бы только захотел, — у тебя нет столько времени, потому что ты должен был уложиться в четыре года, — мужчина смотрит пронзительно, а говорит так, словно объясняет ребёнку как работает таблица умножения, — тебе нужно сильно торопиться, ведь это очень большие деньги, которые срочно нужны компании, мальчик. — Я понимаю, сэр, и усердно работаю! — Слишком медленно. Ты должен предоставить гарантии. У твоих, кредиторов терпение не резиновое, знаешь ли — не станут пренебрегать такими негуманными способами, как, например, продажа какого-нибудь твоего органа? Возможно даже нескольких? — Сэр… — Этот вопрос уже давно стоит на рассмотрении, — один из парней, что вроде как бил Чонгука нагло влезает в разговор, ядом выплевывая информацию, — благодари свою мамашку за наследство. — Так ты сын Чон Михё, — Пак жмёт плечами и достаёт из кармана пачку сигарет с зажигалкой, поднося к губам один свёрток, чтобы в тот же момент чиркнуть и закурить, Чон с замиранием наблюдает за тем, как Чимин чуть выдвигает нижнюю челюсть вперёд, чтобы поджечь кончик сигареты, при этом очень сильно хмурясь, а после откидывает голову чуть назад выдыхая сизый дым, — и все-таки не похож. Упоминание собственной матери ножом сдирает вот-вот затянувшиеся раны, особенно когда о ней говорят какие-то жестокие люди, которые словно были знакомы с ней лучше родного сына. Это разрывает на кусочки. Чонгук больно закусывает внутреннюю сторону щеки. Силы все больше покидают измученное тело, а голова соображает хуже. — Вы знали мою маму? — так необдуманно выдает первый возникший в пустой голове вопрос, и в тот же миг хочется провалиться куда-нибудь, потому что он осознает насколько жалко выглядит в этот момент, словно ребёнок, блять, который потерялся среди толпы. Но Чимин кажется этот вопрос мимо ушей вовсе пропускает, подходя к столу, на котором разбросаны какие-то бумажки и в их числе документы Чонгука, которые из него вытрясли ещё на улице, перед тем, как затащили в этот тухлый сырой подвал. Он потерял сознание, когда его первый раз хорошо приложили о стенку. А очнулся уже связанный по рукам и ногам, кажется, минут через тридцать, они так сказали. Тогда и получил новую порцию унижений. Все чего хотелось — расщипиться на атомы, сил на крики, слезы и мольбы совершенно не осталось. Чонгук больше не мог прикрывать голову руками, не мог успокаивать себя поэзией, не мог прятать грудную клетку, когда били три-две пары ног. Тогда что хочется сейчас? Честно говоря, Чон ответ уже минут как десять знает, но даже подумать боится своей головой. Хранит это тайное желание где-то глубоко внутри и дышит тяжело через рот, потому что в носу все ещё свербит. Может поломали? В голове рой мыслей, одна за другой. Интересно откуда Чимин знает его мать. Может они были даже знакомы, раз он так слёту выдал её имя? Тогда сколько же ему лет? По первому впечатлению он точно старше самого Чона, но внешне и двадцати с хвостиком не дашь. К тому же, по всей видимости у него авторитет среди этих пустоголовых идиотов, хоть они и пытаются петушиться перед ним. Пак Чимин спокоен, но при этом опасность от него исходит такая, словно ты совершенно один, а через секунду-другую точно должно случится что-то отвратительное, ужасное и необратимое. Это страшно, ведь мужчина уже долгое время находится вне поле зрения. И молчит. — Он не выплатит. Может только если вы его по запчастям разберёте, — спустя мучительных двадцать минут молчания Чимин усмехается и выбрасывает окурок на пол, притоптав носком туфли, — конечно есть вариант с какими-нибудь крупными подпольными делишками. Например проституция или наркоторговля, хотя одно другому не мешает. Что думаешь, Чонгук? — Пак возвращается к парню, что теперь уже опустил голову вниз, полностью скрывая свое лицо под густой чёлкой. В мужчине вдруг появляется дикое желание крепко сжать её, чтобы задрать чужую голову высоко, заставить поднять свои глаза, полные страха, наверняка тот уже разревелся и прячет свои слезы, лишь бы не получить новую порцию избиений, но уже от Пака. Именно поэтому Чимин грубо совершает задуманное действо и замирает на чужом лице. Чонгук тянет свои губы в улыбке, широкой такой, зубы белые, чуть выпирающие, а глаза… глаза у него такие большие, тёмные и очень болезненные. В такие глаза смотреть хочется. — Почки нездоровые, да и какой из меня проститут, сэр. Пак руку отдёргивает, словно обжёгся, но голова парня по-прежнему остаётся в таком же запрокинутом положении, улыбка мрачнеет вместе с общей атмосферой тухлого подвала. Этот глупый, совершенно ничего не понимающий в жизни малец только что показал какие они здесь все идиоты. Какой идиот Пак Чимин. Мужчине долго думать не надо, в его руке приятной тяжестью оседает револьвер, покоившийся за поясом все это время. Горячая сухая ладонь касается океанически-холодных щёк Чонгука, чтобы в этот же момент надавить на скулы, заставляя открыть рот. Мужчина без раздумий позволяет оружию коснуться чужой кожи, а жуткая сталь уже оказывается прямо на языке мальчишки. Словно в трансе Чимин давит сильнее, вызывая рвотный рефлекс, но младший терпит стойко, пока в глазах скапливается неприятная солёная влага, от которой Чонгук пытается избавиться, часто моргая. Пак лишь на какую-то жалкую секунду притормаживает, заметив как быстро влажнеют длинные ресницы. Человек никогда не хочет умирать. Даже самоубийца перед смертью надеется, что что-то случится: ему позвонит любимая бабушка, солнце заглянет в окно или кто-то постучит в дверь. А Чон хочет. Ведь выбирая между смертельной неизвестностью или концом своим — Чонгук выбирает второе. И ведь не назовешь его ни трусом, ни смельчаком. — Боже, выглядишь, будто сейчас помрешь, — без промедлений снимает револьвер с предохранителя, большим пальцем, крутанув барабан, чтобы ровно через секунду спустить крючок. Выстрел оглушает каждого. — Твою мать! — один из мужчин налетает на Пака, хватая за грудки, пока ещё двоё суетятся над свалившимся телом, покидаемым душой постепенно. Видимо эти три зашуганных придурка до последнего боялись сделать начальнику какое-либо предупреждение, они не готовы отплачиваться за ожидаемо неожиданную выходку Пак Чимина. Он же в свою очередь вовсе не обращает никакого внимания на то, что его бездумно трясут, крича что-то прямо в лицо. Все внимание Пака приковано к тому, как негусто на грязном кафеле образовывается лужа крови, а эти трое снующих под носом придурков только мешают просто… смотреть? Он словно в трансе готов вот так стоять, дрожащими пальцами сжимая свой Смит и Вессон 357 Магнум. Но стоит только спустя минуту заминки мыслям встать в строй, Чимин с какой-то особой жёсткостью бьёт мужчину напротив под дых коленом, заставляя того согнуться, тут же направляет заряженное оружие. — Успокойтесь и валите отсюда, пока я и вам бошки не прострелил, — Чимин кидает взгляд на наручные часы, глаза закатываются сами собой, — я кучу времени убил на это дерьмо. — Да тебя на кусочки порвут за эту выходку, больной ублюдок! — Пак переводит взгляд на мужчину, которого скрутило на полу от сильного удара, а после направляет на него револьвер, без раздумий производя новый выстрел в опасной близости от дрожащего тела. — Ты хоть понимаешь что натворил?! О, ещё как понимает. Он просто выполнил пожелание какого-то несчастного мальчика с Венеры, у которого долг до невозможности огромный и жизнь напрочь поломанная. Убил, но ведь из благих намерений, разве нет? Чон Чонгук нуждался. А Пак Чимин впервые в жизни карму свою подчистил, да причём так, что шкала, некогда пробившая предел, опустилась еще ниже. Кажется, что даже его чертовы прокуренные лёгкие заблагоухали райскими садами с сочным плодами, гроздьями висящими на каждом дереве и кусте, с птицами совершенно невиданный красоты и пением, а ещё ангелы до него снизошли, одаряя его пальмовым венцом. Именно так должен себя чувстовать человек, убивший другого человека, в последнюю очередь. — Да тебе же… просто пиздец от начальства… Кстати. Это то, о чем вообще Пак беспечно успел забыть на целых десять секунд. Из Рая его опустили в Ад ещё быстрее. — Не уследили за мальчиком. Моя вина? — усмехается и, делая шаг навстречу троице мучителей, галантно подталкивает к выходу, — довели до самоубийства. Разве у вас хватит смелости спихнуть всё на Пак Чимина? Лучше для надёжности повырывать вам языки, — слова мужчины угрозой веят кристально. А вид у него по прежнему такой непринуждённый, что он даже между делом вновь сигаретку закуривает, давая свидетелям последнюю возможность бесстрашно удрать подальше, скрыться где-то и как можно скорее решить на троих, что им делать. Они Чонгука целый год выхаживали, чтобы сраный Чимин в один миг перечеркнул сразу четыре жизни. Подставил своих подчинённых, так ещё и парня грохнул совершенно непонятно зачем. Ведь часть этого долга принадлежит и ему самому. Хоть во всей этой истории он лицо не заинтересованное в самом процессе получения денег, скорее в результате, но если он все ещё в добром здравии, то должен понимать такой очевидный момент, что без живого Чон Чонгука он эти деньги никаким образом не получит. Либо он просто последний тупица, либо у него есть план, что оставит всех втянутых в это дело облапошенными дураками. Так значит стоит его опасаться? Помешать? Устранить? Там, где появляется Пак Чимин никогда не случается ничего хорошего. И виноваты в этом только те, кто как раз оказался рядом с ним в этот момент. — Чонгук, — мужчина присаживается на корточки перед бесознательным телом и щёлкает пару раз пальцами возле его лица. Видел бы кто-то из коллекторов эту картинку, то покрутил бы пальцем у виска, — слышь? — все не унимается, уже пару раз шлепая Чона по щеке. Но реакции нет совершенно никакой, потому с недовольным цоканьем Пак тянет парня ближе к себе и подхватывает под мышки, чтобы дотащить до пыльного диванчика и усадить названного мертвеца поудобнее, — неподъемный блять, а на вид такой соплячок, — недовольно причитает и разминает спину, — просыпаемся, — вновь трясёт за плечо, наконец получая реакцию в виде болезненного мычания. Пак кивает сам себе и принимается развязывать уже затекшие конечности парня, позволяя ему наконец вытянуться, но этого не происходит. Он так и сидит, боясь не то что пошевелиться, а даже глаза открыть. — Больно… — Конечно больно, — усмехается и убирает руки в карманы, нетерпеливо притопывая по полу правой ногой, — это тебе не с девочкой расставаться, — все же ждать, пока Чонгук придёт в сознание надоедает более чем быстро, а потому Пак ловко закидывает его руку себе на плечи, позволяя практически повиснуть на себе, пока придерживает его за талию, стараясь не давить прям сильно, у него там наверняка ребра отбиты славно, — соберись давай. Нам ещё до корабля пилить. — Не могу, — ноги не держат совсем, язык не поворачивается, все тело просто отказывается функционировать, — отпусти. — Поздно рыпаться, мальчик.