You were far, i was falling

Чонсон, честно говоря, совершенно точно не был бы против отсюда сбежать. И он совершенно точно не пришел бы сюда, знай он, кого должен будет здесь встретить. И не важно, как бы он это сделал, если ресторан давно уже был зарезервирован специально для его фотосессии, он бы придумал, каким образом унести ноги, лишь бы не случилось того, что смело можно сказать всемирным сговором против него и просто недоразумением. Если быть до конца откровенным, то это было совершенно неожиданно. В том самом смысле, что он никогда бы не смог себе представить, что когда-нибудь может встретить этого… Чонвона в таком месте. И не просто так. Чонсон бы правда все понял, если бы дорогущий ресторан в центре Сеула не был закрыт на целый день по причине проведения там фотосессии для новой коллекции всемирноизвестного бренда. Он бы понял, правда, и даже разозлился бы на самого себя за то, что в качестве места для обеда выбрал именно это место, а не другое, где не было бы вездесущего бесячего школьника по имени Ян Чонвон, но…к сожалению, его вины совсем нет. Возможно, единственное, в чем он может себя упрекнуть — это вид его деятельности и излишнее потакание родителям и их желаниям, но… По-другому он и не может. Не тогда, когда всем, что имеет, обязан именно своим родителям. Не тогда, когда его с самого детства воспитали именно так — «семья самое важное, и ты, Чонсон, никогда не должен быть эгоистом». Возможно, это немного жестоко по отношению к пятилетнему мальчику, который хотел, как и многие другие дети его возраста, просто играть во дворе в песочнице или кататься на велосипеде, но все, что ему разрешалось — это ходить на всевозможные показы мод, учиться модельной походке и искусству различать десяток ароматов, намешанных в одном флаконе. Но также это совершенно справедливо по отношению к двадцатилетнему парню, который за всю свою жизнь ничего своими силами не добился — все заслуга родителей. Чонсон им просто обязан всем. Он им должен. Именно поэтому каждое слово матери и отца — закон. Именно поэтому наступать на собственное же горло и перекрывать себе воздух, делая все, что нужно, через силу, — привычка. И Чонсон соврет, если скажет, что не собирает себя и свое терпение по крупицам каждый день прежде, чем выйти из своей комнаты и пожелать доброго утра родителям, чтобы в очередной раз услышать упреки и наставления о том, что ему нужно быть более старательным. — Ты расстраиваешь нас с отцом в последнее время, — это то, что сказала ему его родительница неделю назад, когда он вернулся из компании после тяжелого дня и неподписанного с еще одним модным домом контракта и встретил женщину на кухне, сидящую в тишине и сверлящую стену напротив. Было глупо надеяться на то, что мать не узнает о том, что на встречу с представителем известного бренда он опоздал после затянувшегося разговора у дома Джеюна. Было глупо надеяться и на то, что Хисын промолчит о причине опоздания. О самом Джейке и о незнакомом — для самого Ли — парне, с которым у Пака в тот день завязался спор. И, нет, Чонсон абсолютно не держал зла на своего менеджера — тот всего лишь выполнял свою работу. Винить его в чем-либо — глупо и слишком по-детски, а Чонсона еще с малых лет учили свою вину ни на кого не перекладывать. Так что, да, Пак Хисына совсем не винит и не смотрит теперь на него, как на предателя — не первый раз, все-таки, — а корит лишь себя. И совсем немножко глупого Ян Чонвона. — Что происходит, Чонсон? — Мне жаль, мама. — поджимая губы и еле проглатывая воду, сказал тогда Чонсон и опустил голову, словно провинившийся маленький ребенок, которому безумно стыдно за непослушание. Хотя…в каком-то смысле именно так и было. Чонсон был всего лишь маленьким ребенком, не умеющим нести ответственность за содеянное, совершенно не самостоятельным. — Это все влияние Джеюна, не так ли? — хмыкнула в ответ женщина, вставая с места и подходя к сыну, чтобы за подбородок поднять его голову и заставить посмотреть на себя. Как всегда красивая и ухоженная, его мать выглядела безупречно даже в два часа ночи, после тяжелого дня, когда находилась дома, хотя, казалось бы, для этого нет никаких причин. Сильная и независимая. Женщина, чей голос не был лишен стальных ноток, а слова всегда были услышаны и восприняты всерьез. Чонсон, честно, ею восхищался, старался брать с нее пример. Но у него совсем не получалось. Потому что никогда он не мог быть столь жестким и лишенным эмоций. — Нет, мама, он не причем, — и его тон, его вновь опущенные глаза и сгорбленные под давлением плечи — тому прямое доказательство. Чонсон слаб — это единственная правда. — Я…я сам виноват. — Нет, — сразу же перебила его женщина в тот момент, смотря грозно и бескомпромиссно. Будто прожжет дыру в лице собственного ребенка за то, что он только что сказал. — Ты не можешь быть виноват один, сынок. Так не бывает, не тогда, когда все было хорошо некоторое время назад. — Но, мама, я… — Я хочу, чтобы ты перестал с ним общаться, Чонсон, — никогда ему еще не было так больно, знаете? Если бы у Чонсона до того момента кто-нибудь бы спросил о том, что такое боль — он бы обязательно описал то противное ощущение на только-только полученной ранке и в районе ушиба. Сломанная рука, разодранные колени, пощечина. Но не чувство, будто кто-то сжал сердце стальной хваткой и ударил аккурат по ребрам, выбив весь воздух из груди и оставив задыхаться. Чонсон никогда прежде такого не ощущал. Но в тот вечер… Обидно было настолько, что глаза, казалось бы, разучившиеся плакать, за долю секунды наполнились слезами. — Он дурно влияет на тебя. — Нет, мама, он правда не причем, — собственный голос удивлял, несмотря на дрожь и ком в горле, слова были четкими и способными убедить кого угодно. Если только этот человек — не госпожа Пак. — Его даже не было рядом эти несколько месяцев, и… — Вот именно, Чонсон, — мама в тот момент улыбалась так, будто Чонсону опять два года, будто он маленький глупый мальчик, ничего не понимающий в этой жизни. Она гладила его мягко по волосам, нежно и совсем на себя непохоже разглядывая лицо сына, чтобы голосом, похожим на те, которыми объясняют что-то душевнобольным, продолжить: — Его не было рядом с тобой столько времени. Зачем тебе такой друг? — Он был занят, — Чонсон не заплакал в тот день. Он бы никогда себе не простил, если бы позволил слезам скатиться из своих глаз, но голос его не прекращал браться дрожью и срываться. Было обидно, за себя, за Джеюна, за многолетнюю дружбу, которую теперь придется прекратить. Мама так пожелала. Но сдаться без попытки переубедить родителя парень не мог. — Он работает… он работает в приюте для бездомных животных… — И сколько почета ему принесла эта работа, сынок? — продолжая гладить его по волосам, проговорила мать, а затем осторожно провела ладонью по его лицу, останавливаясь на щеке. — Ты сам видел в каком состоянии он оказался на пороге нашего дома. — Мама, это было просто недоразумение, — надежда на то, чтобы чуть смягчить решение родительницы угасала с каждым сказанным словом — своим и ее. Взгляд у женщины был строгим, не терпящим пререканий. Но Чонсон почему-то перестать умолять — взглядом, словами и вцепившейся в ладонь женщины ладонью — не мог. — Я уверен, такого больше не повторится. Джеюн из верующей семьи, он сам такой же. Я уверен, что он больше никогда… — Но он же сделал это один раз, верно? — нежно поглаживая щеку сына, женщина пытала его своими словами. И если бы кто-то увидел эту картину со стороны, но не слышал бы разговора, то о его матери обязательно бы было составлено мнение очень хорошее. Совершенно не такое, что совпадало бы с реальностью. Никто бы не подумал, что смотря с такой нежностью и материнской любовью в глазах, госпожа Пак раз за разом наносила удары по самым больным точкам своего ребенка, совершенно того не жалея. — Значит сделает и во второй. — Разве из-за одного раза стоит ставить крест на человеке? Он… — Чонсон больше не мог этого терпеть, честно. Грудь разрывало от боли. Сердце сжималось под нежным взглядом матери. А находиться в ее присутствии было той еще пыткой, дышать — невозможно. — Он мой друг, — и убрав чужую ладонь со своего лица, Чонсон поспешил покинуть кухню и направиться к себе, чтобы не услышать последних слов своей матери и оставить разговор незавершенным, но… — Тебе не нужны такие друзья, Чонсон. …госпожа Пак никогда не остается в долгу. И, возможно, в тот вечер Чонсон также винил себя в бесхребетности и отсутствии храбрости как таковой, а еще в глупом и ненужном споре с Ян Чонвоном из-за которого и опоздал на немаловажную встречу и ее профукал. Чонсон винил в тот день именно себя в состоявшемся разговоре с матерью и абсолютно точно был безумно зол на нового знакомого. Вплоть до того, чтобы прямо сейчас прожигать того взглядом, пока он вместе с остальными работниками ресторана стоит в идеальной линии из двух десятков людей, внимательно слушая указания менеджера заведения о том, как нужно украсить столы и в каком порядке будет проходить фотосессия — чтобы были осведомлены количеством работы. Пак Чонсон, на самом деле, никогда не был обидчивым, и никогда он не мог злиться на кого-то долгое время. Но прямо сейчас, сидя на одном из стульев и слушая указания уже своего менеджера, он совсем не мог сконцентрировать свое внимание на важных словах Ли, продолжая сверлить взглядом кажется даже не узнавшего его Яна. Знает же, что самому потом хуже будет, если не перестанет обращать все свое внимание на школьника, но ничего не может поделать с засевшей внутри обидой. — Джей, ты меня вообще слышишь? — голос Хисына вырывает из раздумий спустя…долгое время, когда менеджер ресторана уже успел раздать всем своим подопечным наставления, направить каждого в ту часть зала, где он должен работать, — Ян, кстати, оказался слишком близко к центру, и это совсем не радовало, — и даже столы наполовину уже были украшены. Поэтому и долгое время. Очень долгое время, за которое Пак ни разу не отвел своего взгляда со сконцентрированного на своей работе Чонвона. — Для кого я вообще тут распинаюсь?! — А…да? — Чонсон промаргивается пару раз, словно проснулся только что от долгого сна — читайте, как «так и есть» — и переводит все свое внимание на склонившегося к нему менеджера. — Конечно, я тебя слушаю, хен. — Что я только что сказал? — Хисын в свою очередь выпрямляется и отходит на шаг назад от Пака, но своего недовольного взгляда с парня не сводит. И, в отличии от взгляда матери, взгляд Ли — совсем ничто для Пака, поэтому он стойко выдерживает строгий взор и вздыхает тяжко по прошествии нескольких секунд. — Ты спросил «Для кого я вообще тут распинаюсь?!» — говорит он как ни в чем не бывало и переводит свой взгляд куда-то в сторону, где стилисты что-то бурно обсуждают, а визажисты раскладывают свои инструменты, готовясь перейти к работе. Все практически готово. Все. Кроме самого Чонсона. — А до этого? — спрашивает вновь Хисын, видимо, оставшись недовольным ответом своего подопечного. — Что до этого я сказал? — А до этого ты спросил, слышу ли я тебя, — Чонсон растягивает милую улыбку, словно совсем не произошло ничего, а его прямо сейчас обвиняют в том, чего он не делал. Неоправданно и очень нечестно! — Видишь, я очень внимательно тебя слушал. — Да что с тобой не так? — не унимается Хисын, все еще будучи недовольным ответом Джея, и встает туда, куда взгляд Чонсона направлен, тем самым загораживая ему вид. — Ты хоть понимаешь, насколько эта фотосессия важна для тебя и твоей карьеры? — Ли пытливо вглядывается в лицо застывшего на месте Пака и даже садится перед ним на корточки, словно пытаясь хотя бы так до него достучаться. — Почему ты ведешь себя так? — Я… — а Чонсон не знает что ответить. А что он скажет? Рассказать Хисыну о парне, которого встретил в тот день на крыше и который очень сильно бесит? Или рассказать о том, что мать запретила ему общаться с единственным другом из-за того, в каком виде тот объявился к ним домой в тот вечер? А может стоит рассказать о том, каким жалким он чувствует себя и как ненавидит то, где находится прямо сейчас и чем занимается всю свою жизнь? А Хисын его поймет? И даже если поймет, то что это сможет изменить? Вот именно — ни-че-го. — Прости, я просто задумался. — это все, что говорит Чонсон вместо того, что очень беспокоит его на самом деле, и, коротко улыбнувшись менеджеру, уходит в сторону визажистов, что уже давно ждали его, чтобы начать свою работу.

***

Все заканчивается спустя несколько часов, когда на улице уже темно, автобусы перестали ходить давным-давно, и добираться до дома будет немного проблематично. Чонвон бы пожаловался на тех, кто решил провести эту «мегаважную» фотосессию именно в том ресторане, где он работает, а потом бы очень сильно разозлился на тех, кто согласился принять предложение. На самом деле, он прекрасно понимает хозяина заведения, ведь в будние дни, особенно с утра, посетителей совсем не много, так что выручка не бывает особо большой. И заработать, сдав в аренду помещение, дизайн которого подходит для концептуальных фото, можно немало. Сумма, которую заплатили хозяину заведения, безусловно, немаленькая. Плюс ко всему — это неплохой пиар-ход, которым можно прорекламировать свой ресторан. Бесплатно. Так что Чонвон совсем не осуждает и, тем более, не злится. Он на это не имеет совершенно никакого права. Да и жаловаться не на что, менеджер обещал повышенную зарплату тем, кто согласится работать и эти несколько дней, пока ресторан закрыт для фотосессии. И Чонвон согласился. Деньги лишними не будут никогда, а ребята из приюта его понять должны. Они всегда понимают. И вот теперь, стоя на улице после окончившейся фотосессии (убирать дополнительные декорации не было смысла — завтра все продолжится), Чонвон ждет непонятно чего, разглядывая ночное небо и прикидывая время, за которое сможет добраться до дома. Маму он предупредил, она, скорее всего, уже легла спать, так что волноваться не о чем. И даже если он опоздает домой еще на полчаса, ничего ужасного не случится. Погода хорошая. Впервые за долгое время на небе ни тучки, и, несмотря на позднее время, на улице не очень холодно, и Чонвон может стоять без шапки, не волнуясь о том, что уши могут замерзнуть. После тяжелого дня — самое то. Остальные все уже давно ушли, остались только менеджер ресторана, некоторые визажисты и стилисты, что все еще не успели убрать всю одежду и косметику, и главная звезда вечера. Пак Чонсон. Человек, которого Чонвон ожидал увидеть здесь меньше всего… Было неожиданно, конечно, увидеть Джея в роли модели, смотреть на то, как он позирует умело, украшая собой одежду, ради рекламы которой все это и устраивалось. И, честно говоря, Чонвон был очень удивлен. Никогда бы он не подумал, что Джей может заниматься таким… Чонвону, за те два раза, что они пересекались, Джей показался очень забавным, немного глупым и самым обычным парнем, который совсем не был похож на известную модель, что появляется, видимо, на обложках журналов. Чонсон скорее казался самым обычным учеником старшей школы или, максимум, студентом первых курсов, но совсем не тем, кем является. Так…должно быть у него очень мало свободного времени, так? Должно быть…ему досталось в тот день, когда они впервые встретились…? — Джей, завтра начинаем с утра, будь готовым к семи, — дверь за спиной раскрывается, и до ушей Чонвона доносится знакомый голос. Кажется, это тот самый парень, который был с Джеем в тот день, когда они встретились рядом с домом Джейк-хена. Чонвон сегодня узнал, что тот является менеджером Пака. — Я заеду за тобой к этому времени. — Не слишком ли рано? — говорит в ответ Джей, и Чонвон, даже не видя его лица, может с уверенностью сказать, он недоволен тем, что ему только что сказали. — Мы и так закончили поздно… — на некоторое время наступает тишина, и Чонвон даже немного настораживается, думая, что парни ушли куда-то или замолчали, заметив его, но, повернув голову в их сторону, тихонько прыскает, смотря на то, как Джей мило надул губы, опустив голову вниз, пока его менеджер смотрел на него строгим, но понимающим взглядом. Действительно мило. — Ладно, хен. — Чонсон раздосадованно вздыхает и уже спустя мгновение широко зевает, прикрывая рот ладонью. Устал. Чонвон неосознанно улыбается открывшейся картине. Должен ли он поздороваться с Джеем? Не успевает он об этом подумать и прийти к окончательному ответу, как двое парней продолжают свой путь, видимо, направляясь в сторону машины, что стояла недалеко от Чонвона, и совсем скоро равняются с Яном. Он ожидает, что Чонсон, что хоть и открыто его недолюбливает, но поздоровается первым, но тот лишь на секунду сталкивается с ним взглядом, молча смотря в глаза, и также молча уходит к машине, не проронив ни слова, а Чонвон так и застывает на месте, стоя полубоком ко входу в ресторан. Что ж… Возможно, Чонвон просто слишком сильно его бесит… — Чонвон, — слышится вдруг с боку, и, да, Ян совсем не ожидал ничего такого. — Тебя подвезти?