You were far, i was falling

— Чонвон! — улыбающийся широко и беззаботно Джеюн, одетый в растянутую домашнюю футболку точно не его размера и в серые треники, штанины которых подвернуты несколько раз, но все равно скрывают собой щиколотки, доставая до пят, на лице Чонвона вызывает ответную широкую улыбку. Приятно видеть парня таким: без синяков под глазами, с румянцем на щеках, наполнившихся за последние пару месяцев, счастливого и не задумчивого как раньше. Не говорящего шепотом, а смеющегося звонко и шутящего громко. Не прячущегося в темноте своей комнаты и боящегося издать лишний звук. Чонвон очень рад видеть друга таким живым и настоящим. Рад быть свидетелем тому, как он вновь учится жить, зализывая раны, оставленные родителями и кое-кем, скучающим по нему безумно. — Привет, хен, — Ян проходит в квартиру, прикрывая за собой дверь и скидывая с себя бежевое пальто, которое сразу же забирает Шим и цепляет на крючок вешалки. — Остальные уже здесь? Он знает уже ответ, знал еще когда бежал на всех порах выйдя из автобуса, он был уверен практически на все сто процентов, что все будет, как всегда, но все равно бежал и чуть ли не выплюнул свои легкие из-за этого. Эти парни не меняются, сколько обещаний бы не давали и сколько бы не получали предупреждений. Джейк, наверное, раз сто просил их не опаздывать хотя бы сегодня, но… результат на лицо. Чонвон даже ни капли не удивлен. Он просто уже привык и смирился, как это сделал Джеюн. — Все, кроме хозяина квартиры и его босса, — отвечает Джеюн, закатывает глаза и поджимает недовольно губы. Чонвон смеется с выражения его лица, но сам тоже недовольно качает головой из стороны в сторону. Ничего нового, ничего удивительного. Чонвон за эти четыре месяца привык уже к тому, что старшие вечно опаздывают, а сам Ян в этой квартире появляется чаще, чем ее хозяин. Джеюн проходит в глубь квартиры, оставляя Яна одного. По звукам он направляется на кухню, шипит чайник, гремят чашки и из-за чего-то тихо ругается Джейк. Чонвон вслушивается в каждый звук, пока снимает обувь и проходит в ванную, чтобы умыться после улицы. Когда он заходит на кухню, чай уже готов, а Джейк вовсю суетится у шкафов, доставая всякие печенья и любимые желейные конфеты Чонвона. Улыбка сама по себе лезет на лицо. Тот факт, что в этом доме всегда есть что-то для Чонвона, так греет душу, что в груди тесно. Ян ощущает себя здесь точно также, как ощущает с мамой и сестрой. Здесь он дома, здесь он знает, что ему всегда рады. Шим Джейк точно рад. — Отлично, — Ян потирает друг о друга руки, садясь за стол. и мило улыбается, когда перед ним опускается целая миска с желейными червячками. Джейк треплет его по волосам шутливо и называет маленьким ребенком, а Ян не обижается совсем, лишь деланно супится и приглаживает волосы, скинув руку старшего, ведь приятно. Приятно, когда есть такой человек, который словно старший брат. — Посплетничаем за их спинами. — Как будто мы этого не делаем, когда они сидят напротив нас, — хмыкает Джейк, отпивая от своего чая. — И то правда. А зачем скрываться? Как будто Хисын и Чонсон сами не знают всего того, что Джейк и Чонвон между собой обсуждают о них. А обсуждают они чаще всего их непунктуальность и вечную занятость, и в последнее время не стесняются говорить это и в лицо. Поэтому, да. Как всем известно, на правду не обижаются. На самом деле, Чонвон благодарен этим парням. Сколько минусов бы не было у них, насколько бы они не были иногда раздражающими (в особенности Чонсон), Чонвон правда им благодарен за то, что они делают для Джейка. И если в случае с Джеем понятны причины, по которым он все это делает, то вот Хисын… Ян действительно очень благодарен ему. То, что он рискнул и пошел против своих фактических работодателей, то, что он не боясь какой бы то ни было ответственности, решил приютить Джеюна, едва знакомого и абсолютно чужого, в своем доме — очень ценно для Чонвона. Ян считает себя должником Ли за то, что благодаря ему (не в обиду Чонсону) в его жизни стало так много Джейка, с которым парню комфортно очень. Очень многое изменилось после того, как Джейк перебрался в дом Хисына. Было сложно с самого начала. Чонвон помнит, как Джейк вздрагивал от каждого звука из прихожей. Шим все боялся, что родители, сошедшие с ума от злости — по словам Чонсона, — все-таки как-то сумели выйти на своего сына и пришли за ним. И сколько бы не пытались его успокоить Чонвон с Чонсоном, Джеюн первые несколько недель не мог расслабиться и поверить в то, что его в доме Хисына никто не найдет. Хотя бы потому, что не додумаются до того, что Джей смог переманить менеджера на свою сторону (Чонвон до сих пор задается вопросом: как? Ведь помнит — отношения двух парней были на уровне «деловых», а со стороны Чонсона ощущалось слишком много холода). Вся эта ситуация очень напрягала Яна. Он все чаще задумывался о возможности плохих отношений между родителями и детьми. Раньше это не казалось такой проблемой, потому что парень даже предположить не мог, что могут быть ситуации настолько… ужасные. Потому что сам всегда от своей мамы видел только хорошее, потому что никогда не интересовался ни у кого из своих одноклассников или друзей насчет их отношений со своими родителями. И вот теперь ему понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к мысли о том, что ребенок может бояться встречи с собственными родителями, что эти самые родители могут неделями держать своего ребенка запертым в комнате и никуда не выпускать, что родители могут требовать от своего ребенка отказаться от своих чувств и желаний, чтобы удовлетворять их желания. Чонвон никогда бы не подумал, что некоторым родителям от своих детей не будет нужно ничего, кроме денег, что они могут лишать их свободы действий, несмотря на то, что их дети уже не дети, и какой-либо личной жизни. Это все печально очень. И Чонвон старается всеми силами помочь Джейку избавиться от мыслей о том, что он плохой сын и не достоин быть счастливым сейчас, что должен вернуться, попросить прощения и принять все условия, лишь бы только его родители на него не держали зла. Получается с трудом, потихоньку и со скоростью самой медленной на свете черепашки, но они стараются. Оба очень стараются, а иногда и подключаются Хисын с Чонсоном, и Джеюн с каждый днем улыбается все больше. Чонвон за него счастлив безумно. Так вот, очень многое изменилось с тех пор, как однажды Чонсон позвонил Чонвону и сказал приехать по адресу, который скинул в сообщении, как только тот освободится. Чонвон стал больше времени уделять Джеюну, Чонвон обрел еще одного близкого человека в своей жизни, стал меньше препираться с Чонсоном (когда как, на самом деле), и меньше времени стал проводить в одиночестве. Теперь он практически не бывает дома — разве что только для того, чтобы переодеться или забрать необходимые для школы учебники, когда сестра очень злится из-за того, что ее младший брат совсем забил на учебу. Чонвон очень редко бывает дома, но не потому, что не хочет, а потому, что там ему одиноко, там пусто бывает чаще всего — мама в больнице, сестра на учебе или же с мамой, а одному сидеть в темной квартире слишком одиноко, поэтому парень просто приходит сюда, к Джеюну. И обоим комфортно, ведь большую часть времени Шим тоже бывает один — Хисын приходит домой поздно ночью. Так получилось, что несколько месяцев назад Чонвон обрел вторую семью. И теперь не так сложно тянуть груз ответственности и проблем на своих плечах. И хоть Чонвон и продолжает работать ночами и не разрешает этого делать сестре, но теперь хотя бы не так сложно, когда знаешь, что есть люди, которые поддерживают тебя и всегда готовы выслушать то, что гложет тебя изнутри. — Как мама? — Чонвон рассказал только Джейку о своей маме. И хоть он и не хотел тревожить старшего еще и своими переживаниями, — вообще никого не хотел, на самом деле, — но устоять перед обиженно сверкающими глазами и тихим «Я бы хотел, чтобы у нас все было не односторонним» было просто… никак. Не потому, что Чонвона заставили, или он не умеет говорить «нет» и стоять на своем, просто… Просто, если честно, и самому уже было сложно выносить все, что легло на юные плечи, одному. Потому что хотелось поделиться с кем-нибудь и знать, что этот человек будет готов подставить тебе плечо хотя бы для того, чтобы ты в него поплакался. Так и случилось. Шим Джеюн, сломленный и раздавленный собственными родителями, стал тем, кто обнял в самый подходящий момент и позволил себе закрыть глаза на подрагивающие плечи одного маленького мальчика по имени Ян Чонвон, возложившего на свои плечи слишком много ответственности. И Чонвон благодарен, безумно благодарен ему и себе за то, что решил поделиться, потому что душащий все это время камень — глыба — словно по щелчку пальцев стал весить в несколько раз меньше. И хоть в повседневной жизни и сумасшедшем расписании Яна ничего не изменилось с того дня, работа ночью и несколько часов проведенных в школе больше не выжимают настолько, чтобы без сил и желания двигаться вперед. Чонвон с того дня улыбается искренне и не измученно слишком. Чай допит уже давным-давно, конфеты, припасенные специально для Чонвона — съедены. И после того, как Джеюн убирает грязные чашки в посудомоечную машину, парни перебираются в гостиную. Ничего друг другу не говорят, Чонвон молчит, думая о маме, совсем позабыв ответить на вопрос, а Джейк не торопит, как и всегда понимает и молча устраивается в самом углу дивана, хлопая по своим бедрам. Младший на это действие ярко улыбается и с радостью устраивает свою голову на его ногах. Он лежит и нежится от мягких прикосновений старшего, когда тот гладит его по волосам мягко массажируя, а потом и вовсе достает откуда-то плед и накрывает им Яна. Чонвон даже не замечает как начинает засыпать, когда слышит тихий голос Джейка: — Может, все-таки расскажешь Чонсону? — Ян тяжело вздыхает. Жмурит подрагивающие веки и считает про себя до десяти. Не потому, что злится, не потому, что устал от таких разговоров. А потому, что знает — Джеюн переживает о нем. И это заставляет чувствовать вину перед парнем, которому и без того не легче. — Он может помочь. Может. Чонвон знает, что может и сделает это не задумавшись ни на секунду, если Чонвон только попросит. И дело не в том, что Чонвон с Чонсоном близки, и не в том даже, что Пак сделает это ради своего лучшего друга. Дело в том, что Чонсон слишком хороший человек. Но Чонвон этим воспользоваться не может, даже если старший и будет рад помочь. — Я не могу этого сделать, хен, ты же знаешь. Не в гордости дело, нет. А в том, что Ян привык думать о себе в самую последнюю очередь.

***

На улице холодно настолько, словно на Сеул вдруг разом кто-то решил обрушить все холода этого мира. Чонсон за все двадцать с лишним лет своей жизни не видел такой холодной зимы в родном городе. Никогда еще добежать от машины, оставленной в подземной парковке, до квартиры, находящейся на пятнадцатом этаже, не хотелось так сильно. Ведь оказаться в тепле в данный момент является самым желаемым в ту секунду, когда ноги и руки мерзнут, даже несмотря на то, что в подъезде вроде как нет открытых окон или дверей, а сам одет достаточно тепло. Что ж… — Знаю, но не понимаю причину, — голос Джеюна доносится до ушей сразу же, как только открывает дверь в квартиру осторожно и практически бесшумно — привычка с детства, выработанная из-за желания сталкиваться с родителями как можно реже. — Сколько ты еще будешь так работать, чтобы накопить нужную сумму для операции? — Чонсон хмурится и вслушивается в слова друга, не понимая ничего, насколько внимательно бы не слушал и как бы не пытался вспомнить людей из окружения своего друга, о которых тот мог бы говорить или же хотя бы с кем мог бы говорить. — С каждым днем ты делаешь только хуже, и себе, и маме, и сестре, понимаешь? — Пак проходит вглубь квартиры, оставив пальто и шарф висеть в шкафу в прихожей, и осторожно идет на голос друга. Сердце в груди почему-то обеспокоенно вжимается и словно бы перестает биться на некоторое время, позволяя прислушиваться и не упускать ни единого слова. Странно то, что происходит, Джеюн же не может говорить с… — Чонвон, больничные счета только копятся, а состояние мамы не улучшится само по себе. Пак непонятливо хмурится. О чем они говорят? О чьей родительнице идет речь? И почему… почему у Чонсона не самое лучшее предчувствие? Словно… словно совсем скоро случится что-то не очень хорошее… Пожалуйста, не нужно, не сейчас, все ведь только начинало налаживаться. — Я знаю, хен, — голос, который теперь уже не принадлежит лучшему другу звучит тихо и очень устало. Хриплые нотки, полные некого тихого смирения и непоколебимости, мурашками проходятся по замерзшей коже Пака, заставляя того вздрогнуть. Голос принадлежит Чонвону. Чонсон услышал все правильно. — Я прекрасно все это понимаю, но принять помощь от кого бы она ни была я не могу. Кажется, будто стоять здесь и подслушивать чужой разговор не очень правильно, но ноги совсем не слушаются, тело будто окаменело, Джей слушает разговор двух парней затаив дыхание и злясь на малейший звук, издаваемый текущей по венам кровью. По-хорошему, конечно, уйти куда-нибудь на кухню, сделать все то, что приказал сделать Хисын и дождаться окончания разговора лучшего друга и Яна там, заняв себя чем-нибудь, что, например, связано с работой, но парень никак не может заставить свои конечности сдвинуться с места. И в этом не виноваты ни любопытство, ни печаль, что является главной гостью в разговоре, что так нагло подслушивает Пак. Виновата ужасная погода и несвойственный Сеулу мороз. Всего-то. — Для Джея не составит труда оплатить лечение аджумы, поверь мне он даже не заметит отсутствия этих денег на своей карточке, — Чонвон хмыкает. А Чонсон не понимает, как ему удается это услышать, как до его ушей, сквозь гулкий стук сердца и тяжелого дыхания, доходит тихий звук, который почему-то еще и повторяется эхом в ушах. — И его родители не заметят? — голос самого младшего из них усталый безумно, тихий, не сопротивляющийся ничему и принимающий все обстоятельства. От этого становится нехорошо почему-то. — Я не хочу, чтобы у кого-то были проблемы из-за меня, а у Чонсона они будут точно, если он мне поможет, поэтому, — подслушивать не хорошо, Чонсон знает, его учили этому в детстве, ему много говорили об этом и пытались из него сделать идеального дисциплинированного ребенка, однако прямо сейчас выработанное долгими годами поведение летит к чертям, а сам Пак осторожно выглядывает из-за двери, чтобы увидеть сверкающие в полутьме комнаты глаза Чонвона и прочесть в них то, чего видеть ему было не дозволено точно. Хотя бы поэтому. — Я не могу. — О сестре хоть подумай, Чонвон… — Я думаю, — младший поворачивает голову в сторону Джеюна, и движения его кажутся Чонсону безумно тяжелыми и словно бы подвергшимися замедленной съемке, словно ему сложно, и слабо улыбается. — И я делаю все возможное, чтобы у нее все было хорошо. Чтобы у нас было. Эта вымученная улыбка и подрагивающие веки кажутся чем-то секретным и слишком личным, тем, что предназначено лишь лучшему другу Пака, и чего сам Пак видеть никак не должен был. И ему жаль, безумно жаль, что он ворвался вот так в мир двух людей, что поступил так некрасиво, но… возможно, это станет тем, что спасет одного из них? — Прости, что не могу ничем тебе помочь, — с сожалением в голосе произносит Джеюн и осторожно убирает со лба младшего мешающую челку. — Все хорошо, не извиняйся, ты ничего мне не должен, — все та же слабая улыбка в ответ, те же дрожащие веки, но теперь и сжимающие друг друга ладони. Чонсону жаль, что он стал нечаянным свидетелем этого разговора, ему стыдно, что не выдал себя и продолжил слушать и видеть то, что для него было скрыто, но… — Да, но… …ему совсем не стыдно за то, что он собирает сделать потом.

***

— Ну и холодрыга там, конечно, — голос Чонсона, раздавшийся из дверного проема, для полусонного разума Чонвона, убаюканного осторожными поглаживаниями Джейка, кажется неожиданным и слишком громким в сравнении с мягким шепотом Шима. Ян резко поворачивает голову в сторону двери и еле сдерживает смех от увиденного: покрасневшие щеки и кончик носа Пака подкрепляют слова парня. Он в своем пушистом приглушенных желто-зеленых цветов свитере, в черной плюшевой панаме и розовыми от холода щеками выглядит очень и очень мило. Чонвон бы с удовольствием позабыл об осадке, оставшемся после разговора с Джейком, и затискал его прямо сейчас, если бы не знал насколько старший нетактильный. — Я пока добежал от машины до квартиры чуть не превратился в сосульку, — Чонсон делает еще один шаг в комнату и, словно только сейчас замечает в какой позе расположились на диване Чонвон и Джеюн, корчит недовольную рожу. Ну вот, опять. — Фу, опять вы тут нежничаете, — парень закатывает глаза и почти сразу же ретируется из комнаты, словно не может смотреть на то, как обнимаются двое парней. Какой смешной, каждый раз вот так. А потом еще и скажет, что он не ревнует своего лучшего друга к Чонвону. — Отлипните уже друг от друга, у меня от вас скоро радуга из ушей пойдет, — кричит он, направляясь предположительно в сторону кухни. Чонвон тихо прыскает под нос, пока Джейк совсем не сдерживает милого хихиканья. — Джеюн, где тут у вас кастрюли? Хисын пошел за выпивкой, сказал приготовить лапши пока. Чонвон еще полгода назад не подумал бы, что тот парень с крыши, который, как ему показалось, хотел лишить себя жизни, но который, как оказалось, просто убежал от своего менеджера таким образом и курил втайне от всех, может быть вот таким. Не вечно хмурым, не с полным печалью и практически всегда уставшим взглядом, а вот таким вот живым и веселым. Счастливым только потому, что его лучший друг счастлив тоже. И сколько бы Чонсон не показывал своего «недовольства» тем, что Чонвон и Джейк «слишком близки», Ян просто уверен в том, что парень на самом деле рад, что у Джейка, кроме него, есть еще люди, которые становятся причиной его улыбок. — Они на верхней полке над плитой. — чуть громче отвечает ему Джейк, чтобы друг услышал его наверняка, и осторожно убирает голову Яна со своих коленей. На поджатые губы и нахмуренные брови Яна он отвечает легкой улыбкой и: — Схожу помогу ему, пока он там не убился. Чонвон тихо хихикает под нос и кивает парню, уже вставшему с дивана. — Кто придумал вешать шкафы так высоко, — вновь доносится голос Чонсона из кухни, на что Джейк разводит в стороны руки и пожимает плечами, шепча усталое «О чем я и говорил», чтобы уже в следующую секунду подпрыгнуть на месте от грохота, раздавшегося на всю квартиру. Чонсон же там живой? Чонвон очень надеется, что да. Не хотелось бы омрачать этот день такой глупой смертью. — Твою, блять, мать! — следом орет Пак, и Джейк спешно убегает на кухню, на помощь своему лучшему другу, а Чонвон начинает смеяться, устало упав на диван спиной и прикрывая глаза. Он дома.

***

— Он же не заложник, хен, — на балконе холодно. Чонвон обнимает себя за плечи и совсем не понимает, как парень, который пару часов назад жаловался на холод, теперь стоит тут без верхней одежды и совсем не чувствует холода. Возможно, все дело в алкоголе. Возможно, Чонсон слишком зол. — Иначе в чем смысл того, что вы привезли его сюда? — Я беспокоюсь за него, — звучит тихое в ответ спустя несколько секунд молчания. Пак тяжело вздыхает и крепко сжимает в ладонях железные поручни. — А если бы его кто-нибудь увидел? Чонвону грустно. Грустно, что атмосфера на кухне стала безумно тяжелой сразу после того, как Джейк достал из холодильника торт для Хисына, чтобы поздравить того с днем рождения, но в ответ получил не благодарности, а растерянное «Чонвон, не нужно было». Не нужно было, возможно, Чонвону говорить, что купил торт не он. Нужно было в тот момент посмотреть на Джейка и увидеть просьбу о помощи, но этого не случилось, а на старшего свалилось целых два разгневанных взгляда. Просто потому, что он вышел из дома и захотел сделать приятное. — Я понимаю, но он же не маленький ребенок, смог бы за себя постоять. — Не маленький ребенок, но его закрыли в комнате собственные родители и запретили с кем-либо общаться. Чонсон упрям, очень упрям, и Ян это знает. Знает, что переубедить его в чем-либо очень сложно, однако так же знает, что меньше всего парень хотел бы разочаровать своего лучшего друга или причинить тому боль. — А теперь его закрыли вы. Ян уходит и не смотрит на Чонсона, не видит его зажмуренных век и скатившейся по щеке слезы, он не замечает тяжело вздымающуюся грудь и внутреннюю борьбу с самим собой, отразившуюся на лице, но знает наверняка — Чонсон сделает правильный выбор. Поэтому совсем не удивляется, когда спустя полчаса видит сидящих на полу в комнате Джеюна и обнимающихся лучших друзей, где один поглаживает другого по подрагивающей спине и шепчет извинения, а второй пытается объяснить, что «Ты не виноват». Эта картина вызывает на лице Чонвона нежную улыбку, которую зеркалит, стоящий позади Ли Хисын, не сводящий взгляда с того, кому разрешил пожить у себя. Чонвон понимает, Хисын в Джейка влюблен очень сильно.