Hyung
14 мая 2023 г., 17:01
Они не виделись больше недели, и этого времени хватило Джею для того, чтобы хорошенько обдумать все то, что случилось в тот день в больнице, и свой поступок. И не только. Несмотря на загруженный график, в котором каждая минута заполнена всякими встречами, новыми контрактами и фотосессиями, Пак думает. О том, насколько правильным был его поступок, как его воспримет Чонвон если узнает, о том, узнает ли, и просто… о Чонвоне.
И, удивительно, но каждый раз, когда руки опускались, запасы энергии были практически равны нулю, а желание вернуться вновь на крышу того здания поднимало голову, перед глазами всплывал его образ. Хрупкий, намного меньше самого Чонсона — и по комплекции, и по возрасту, — с уставшими вечно глазами, потерянным видом, но непоколебимый, стойкий и сильный, несмотря ни на что.
Когда хочется сдаться — Чонсон вспоминает Чонвона и запрещает себе быть слабым.
Девять дней, Чонсон считал. Они прошли довольно быстро, словно моргнул — и все, но когда оборачиваешься назад, появляется стойкое ощущение, будто прошла целая вечность. Потому что спустя девять дней Чонсон видит Чонвона, и в его глазах теперь нет потерянности и задумчивости, которые были раньше. Спустя девять дней после случая в больнице, Чонвон улыбается и смеется так, как должен был все эти годы, — без усталости в голосе, жизнерадостно и без залегших в глубине смеха ноток тревожности.
Спустя девять дней Чонвон предстает перед Джеем абсолютно новым человеком, и Пак понимает — поступил правильно.
— Чонсон, иди к нам! — на предложение Джеюна парень легонько качает головой и слабо улыбается. Ему неплохо и тут — стоять чуть поодаль от трех парней и наблюдать за ними — за тем, как они смеются и веселятся сидя у костра и обжаривая маршмеллоу.
Видеть лучшего друга таким спустя долгое время — то, о чем Джей мог только мечтать, и чувства от того, что его мечта, наконец, сбылась, просто непередаваемые. И всего этого не было бы, не согласись Чонвон и Хисын ему помочь.
— Твоя мать в бешенстве, — менеджер оказывается рядом совершенно неожиданно, и, будь у Чонсона не такие крепкие нервы, он бы обязательно вскрикнул, как девчонка и схватился картинно за сердце. Но годы жизни с его родителями — мамой — и сдерживать эмоции внутри, насколько сильными бы они не были - будет получаться автоматически.
— М-м, — Джей прочищает горло и продолжает. — И как она узнала? — Джей думал, что их поездка будет секретной, а Хисын — на его стороне. И если мать знает о том, что у его сына в данный момент никакого расписания нет, и он ей соврал о том, что у него вечерние съемки, и поэтому он будет поздно, то, вероятнее всего, ждать их нужно с минуты на минуту. Их — это родителей Джея и заодно и Джеюна. — Мог бы предупредить, что они приедут, я бы и им купил зефирок. — но ответом на эти слова служат далеко не оправдания, как Чонсон ожидал, а закатанные глаза и тяжелый вздох.
— Я не об этом, — менеджер расправляет плечи и, сделав шаг назад, облокачивается спиной о деревянную поверхность небольшого домика, который арендовал для их сегодняшнего пикника в небольшой компании. — О нашей поездке кроме нас никто не знает, Джей.
— Ну, просил же не называть меня так…
— Когда Джейк-и или Чонвон тебя так называют, ты не жалуешься… — потому что им можно, про себя кричит на старшего Пак, но внешне остается совершенно спокойным. Даже бровью не ведет и лишь натягивает на лицо скучающее выражение, несмотря на то, как внутри все передергивает от приторно-сладкого «Джейк-и», сказанного слишком нежно и мягко.
Что ж, Джеюну можно потому, что он лучший друг Чонсона и ему априори можно все. А Чонвону… А Чонвон просто непослушный, и просить его о чем-то таком даже не стоит пытаться. Это, наоборот, сделает только хуже. Да. Так что…
— Они научились этому у тебя, Хисын. — и это чистой воды правда. Джейк никогда раньше не называл Чонсона Джеем, пока не услышал этого от Ли Хисына, а Чонвон в свою очередь — от Джейка (вообще-то, самого Чонсона, но это мелочи). Так почему же он должен просить прекратить его так называть именно этих двоих, если корни идут совершенно из другой стороны?
На самом деле, Чонсону не принципиально. Точнее, не было бы, если бы это дурацкое имя, некогда придуманное для него в качестве сценического, не пестрило буквально везде: на обложках журналов, на постерах по всему городу, на рекламных щитах и иногда даже в телевизоре. Ему просто хочется отдохнуть от навязанного другими людьми образа и оставаться собой хотя бы в кругу друзей, но.
— Хен, — Чонсон сначала не понимает почему именно Ли улыбается невинно и хлопает глазами, и что значит то слово, которое состоит из трех букв и употребляется корейцами при обращении к старшим, и когда он непонятливо выгибает бровь, без слов спрашивая у своего менеджера что именно тот имел ввиду, употребив это совершенно не вписывающееся в контекст их разговора (в целом, во все их разговоры) слово, тот терпеливо поясняет. — Ты забыл добавить «хен» к моему имени. — это оказывается слишком неожиданным. Аж настолько, что Пак чуть ли не давится самым обычным воздухом и не спотыкается на ровном месте, не сделав при этом ни одного шага. Что простите?!
— С каких пор тебя это вообще волнует?!
И правда, с каких пор Хисын, родившийся и выросший в Америке вдруг заговорил о корейской манере общения и вообще начал следовать традициям своей родной страны? Разве не он при их первой встрече говорил о том, что Чонсону не нужно париться насчет этих формальностей? И вообще, с каких пор их отношения из чисто деловых переросли в доверительно-дружеские, и почему Чонсон этот момент немного упустил?
— С недавних. Джейк-и, вот, называет меня хеном, и это, оказывается, довольно приятно. Поэтому ты тоже теперь должен называть меня так.
Должен? Нет уж, спасибо. Чонсону хватит того, что он должен уже слишком многим. Еще одного «кредитора» он уже не выдержит, увольте.
— Мне кажется, тебе было бы приятно, даже если бы «Джейк-и», — Чонсон неоднозначно выгибает брови и показывает кавычки пальцами в воздухе. Пусть Ли знает, что не он один может в чем-то кого-то упрекать. И насколько бы не было неприятно думать о лучшем друге в таком ключе, Чонсон оставаться в проигрыше не собирается. — …называл тебя нуной. Так что нет. Я не буду называть тебя хеном, даже не надейся. — а с Джеюном у них вообще будет отдельный разговор.
Но, кажется, слова Пака Хисына абсолютно не трогают. Он лишь хмыкает и растягивает губы в лукавой улыбке, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе, когда продолжает:
— Какие мы грозные…
Этот разговор, в принципе, похож на перепалку двух детсадовцев, и Чонсону он, откровенно говоря, не очень нравится. Ему было бы больше по душе, если бы его драгоценный, несравнимый и самый лучший «хен» уже перешел к сути дела, из-за которого и подошел, и не мешал Чонсону продолжать любоваться милыми младшими (с каких пор он вообще считает Чонвона милым?!), потому что лишь один бог знает, когда еще ему выдастся такая возможность. Почему бы, в таком случае, Хисыну просто не продолжить?
— Так, почему моя мать в бешенстве, Хисын? — возвращаться к неприятной теме, конечно же, не хочется, но, еще меньше хочется в итоге оказаться обезглавленным или, что еще хуже, навлечь на лучшего друга какие-то проблемы. В конце концов, если дело касается его матери, — откладывать нельзя, иначе последствия будут, мягко говоря, такие себе.
— А ты думал, у нее не возникнет никаких вопросов по поводу улетевших в никуда миллионов? — голос менеджера сразу же теряет игривые нотки, а сам Ли невесело хмыкает и замирает, внимательно смотря на Чонсона сверху вниз. Вместе с ним в груди Пака так же замирает и сердце. Что ж… этого следовало ожидать, но Чонсон, если честно, до последнего надеялся, что о его поступке узнают как можно позже.
Интересно, Хисын сам его убьет или же предпочтет не марать руки и просто передаст его разъяренной госпоже Пак и оставит его казнь на ее усмотрение. В таком случае помилования ждать не стоит, это точно.
— Почему не сказал мне о том, что хочешь сделать? — Чонсон удивляется словам Хисына. Как минимум потому, что его менеджер никогда не был сторонником противостояния родителям Пака, никогда не поддерживал его попытки сделать что-нибудь по своему усмотрению. Всегда, с самого первого дня, Ли согласовывал каждое действие Пака, будь то какой-то новый договор или же новая диета, сначала с родителями Пака, а потом уже с самим парнем и его компанией. У госпожи Пак было слишком много влияния, и это доставляло ее сыну немало проблем, представая в лице «послушного» менеджера. Но что изменилось сейчас? Почему Ли вдруг перешел на его сторону, помог в ситуации с Джеюном, а теперь говорит… все это? Разве, это не странно, как минимум? Чонсону уже готовиться к мучительной и медленной смерти? Или просто мир давным-давно схлопнулся, а он не заметил, будучи слишком занятым? — Или ты думал, я бы не помог? Кажется, ты не самого лучшего мнения о своем хене…
Чонсон… не был готов ко всем этим переменам в своей жизни. Не к новости об ориентации своего лучшего друга, не к появлению странного Ян Чонвона, не к измененному отношению своего менеджера к себе. Все происходит слишком стремительно и быстро, и даже от мысли об этом у парня начинает болеть голова.
— Прекрати, ты не мой хен. — и это все, что он может сказать Хисыну.
— Тебе повезло, что твои родители доверили мне разбираться во всем этом, — Хисын произносит эти слова слишком серьезно. В его голосе слышны нотки стали и предупреждения. Они о том, что не стоит быть таким опрометчивым, о том, что жизнь Чонсона принадлежит не только ему одному, о том, что за ним следят даже тогда, когда он думает, что заметает за собой все следы, и о том, что — небольшое напоминание — его мать не отпустит эту ситуацию так просто. — Потому что, если бы на моем месте был кто-нибудь другой, то твои родители бы точно не поверили в то, что ты ни с того, ни с сего решил вдруг пожертвовать деньги какой-то женщине по имени Ян Джиён.
— Я… — собственный голос, в отличие от голоса менеджера, полон нерешимости и страха. И, опять же, не за себя, а за тех, кто как-то замешан в этой всей истории. За Джейка, которого вновь могут запереть в четырех стенах, за Чонвона, которого очень легко могут прижать к стенке за подделанные документы, и, в конце концов, за Хисына, который помогал в последнее время Чонсону слишком много раз. И пусть это все еще слишком странно, но чувства благодарности Чонсон все еще не утерял, кто бы что ни думал. — И… что ты им сказал?
— Они не знают, кому именно ты перевел эти деньги, Чонсон-а, — Хисын смягчается, видимо заметив панику на лице Пака, и несильно сжимает плечо парня, заставляя посмотреть на себя. — Я сказал им просто, что мы решили поучаствовать в пожертвовании, как нам посоветовали люди сверху.
Это… это, наверное, правильно. Самое верное решение, которое можно было бы принять в данной ситуации. Однако, у Чонсона все еще бегут по всему телу мурашки от одной мысли о том, что родители захотят проверить правдивость слов Хисына. Не то, чтобы у них было много причин это делать, но… а вдруг? Чонсон совсем не удивится, если такое случится. Хотя бы потому, что в этот раз его менеджер не обговорил изначально с господином и госпожой Пак «поступок» их сына. Это может вызвать у них вопросы, а для Хисына — множество проблем.
— С-спасибо, Хисын, я… — Чонсон реагирует немного запоздало, но все же успевает выговорить эти слова до того, как старший отойдет от него на приличное расстояние. Хисын, который мгновениями ранее оттолкнулся от стены и неспешным шагом направился обратно к Чонвону и Джейку, видимо подумав, что их разговор с Паком завершен, останавливается и поворачивает голову в сторону Джея.
— Просто в следующий раз предупреждай меня, ладно? — он тяжело вздыхает и поджимает губы. — Я помогу.
— Хорошо, спасибо, — мямлит в ответ Пак, чувствуя себя виноватым перед старшим, и опускает глаза, впиваясь взглядом в пожелтевшую траву. — И, Хисын…
— М-м, — Ли вновь останавливается, но на этот раз на Пака не смотрит. Его взгляд обращен в сторону двух парней, весело с чего-то смеющихся и время от времени кидающих на них двоих заинтересованные взгляды. Интересно, как Джей теперь будет объяснять им причину того, что выглядит таким бледным, словно увидел привидение?
— Не говори… — Чонсон прокашливается прежде, чем озвучить свою просьбу. Он сам не понимает почему, но говорить об этом ему дается с трудом. — Не говори Чонвону, пожалуйста.
— Не скажу, не волнуйся, Чонсон. — Хисын, наконец-то уходит, а Джей чувствует себя вдруг виноватым.
— Спасибо, хен, — совсем тихо произносит он, но никто кроме него этих двух слов, полных неуверенности и раскаяния, не слышит.
Когда он возвращается к парням, после того, как приводит себя в более-менее нормальный вид и перестает казаться тем, кто в шаге от обморока, оказывается, что Чонвон и Джейк успели съесть все сладости за то время, пока Пак занимался самобичеванием где-то неподалеку. Чонсон им совсем не верит и почему-то думает, что список из двух человек должен быть сокращен, и записано в нем должно быть только одно имя, и принадлежит оно явно не его лучшему другу (хотя бы потому, что Джейк с детства не любит сладости и не смог бы съесть столько за один раз), но все же решает промолчать. Он лишь поджимает недоверчиво губы и подозрительно оглядывает двух слишком дружелюбно улыбающихся ему парней, и присаживается на свободный стул рядом с Чонвоном.
За время, пока он обдумывал разговор со своим менеджером, успело стемнеть, но никто из парней, сидящих у костра, кажется, даже не думал о том, чтобы перебраться в дом или вообще начать закругляться. Они, наоборот, решили вдруг затеять какую-то странную игру, и, видит бог, Чонсон был против нее до самого конца, но его заставили.
И именно поэтому ему теперь нужно сидеть и напрягать мозги для того, чтобы вспомнить нотные листы и вообще расположение и звучание струн гитары, чтобы выполнить действие, которое ему придумал Джейк, прекрасно знающий, что в любом другом случае заставить своего друга взять в руки инструмент, которым раньше жил буквально и сыграть какую-нибудь песню, он не сможет.
Вспомнить удается с трудом в силу отсутствия практики в течении многих лет (со времен средней школы), но все-таки удается, и Чонсон запихивает куда-то глубоко свои вопросы о том, откуда парням удалось раздобыть гитару в этом лесном домике, и свое недовольство по тому поводу, что его опять заставляют что-то делать, и просто играет. Вспоминая свою давнюю мечту и то, как грезил однажды стать известным музыкантом — если не певцом, то хотя бы достойным продюсером, и то, как эту мечту у него отобрали. И когда пальцы вспоминают все то, что умели раньше, Чонсон вдруг понимает, что вместе с тревогой куда-то деваются и всякие мысли. И вновь в груди появляется то чувство, ради которого он раньше жил и которого его когда-то лишили.
Ему становится спокойно. В кругу друзей, зачарованно слушающих музыку, когда-то сочиненную самим Чонсоном, впервые без мыслей и тревог, дома.
