You were far, i was falling

Чонвон осторожно поправляет одеяло на груди спящей мамы и невольно улыбается мягко, видя умиротворенное лицо одного из самых важных людей в своей жизни. Улыбается тому, что не видно больше залегшей меж бровей глубокой морщинки, что не поджаты напряженно губы, что дыхание теперь спокойное и сон - тоже. Что операция, спонсированная неизвестным ему человеком, прошла более чем удачно. Что маму должны выписать совсем уже скоро по словам врачей. Все налаживается. Чонвон каждый день ощущает, как с плеч кирпичик за кирпичиком сваливаются проблемы и сложности. Он может ощутить это по тому, как в глазах сестры рассеивается поселившаяся с момента попадания в больницу мамы печаль, как без тени усталости и боли начинает улыбаться мама, как Джейк с каждым днем становится все больше похожим на себя из прошлого, как легче ему становится в кругу новых друзей, сейчас заменяющих ему семью. Все налаживается. И Чонвон, хоть и немного опасаясь, но перестает скептически относиться ко всему. — Как там твой друг? — Чонха выглядит теперь не такой уставшей, как раньше, она спокойно готовится к своей зимней сессии, спит больше и крепче, больше Чонвона слушает и меньше его ругает из-за плохой посещаемости в школе. Правда, теперь это делает мама, каждый раз смотрящая неодобрительно, стоит только Чонвону завести разговор о чем-то, связанном с работой. Родительница поджимает губы и просит внимательнее относиться к урокам, говорит, что больше всего на свете хочет, чтобы Чонвон не отказывался от своей детской мечты из-за нее. И как бы ей объяснить, что ее вины нет совершенно? Что Чонвон просто понял, что в мире есть вещи важнее какой-то там глупой детской мечты. — Кто? Джеюн? — Чонвон поворачивается к сестре, что-то внимательно рассматривающей в своем телефоне, и не дождавшись от нее ответа продолжает. — Все хорошо. Он уже почти привык к мысли о том, что не сделал ничего плохого. — Да нет же, я не про него, — Чонха коротко смеётся, оторвавшись на секунду от экрана мобильного и недовольно закатив глаза. — Ты мне про него и так вечно рассказываешь. — девушка машет на него рукой и откидывается на спинку небольшого дивана, отсев немного в сторону и освободив место и Чонвону. Чонвон подходит и садится, берет со стола маленькую бутылку с любимым соком, который купила для него сестра, и тоже откидывается на спинку, тут же поворачиваясь к Чонхе. Она все еще не отрывается от своего телефона, то приближая пальцами что-то на экране, то отдаляя, закусывает нижнюю губу, явно пытаясь скрыть натягивающуюся на губы улыбку, и Чонвон в итоге не выдерживает. Подползает ближе и бесцеремонно наклоняется над чужим телефоном, пытаясь в перевернутой для него картинке распознать парня, на ней изображенного. — Рассматриваешь фотки своего будущего мужа? — хмыкает Чонвон и отсаживается на свое место, не обращая внимания на то, как сверкают глаза девушки от счастья, вызванного лишь фотогрфией какого-то там айдола в военной форме. Вот уж точно — если Чонвон целыми днями говорит о Джейке, то Чонха может не переставая трещать о своем Ким Сокджине, который «вернется уже через 328 дней». И единственной разницей в их фанатизме будет лишь то, что Чонвон за Джейка замуж не хочет. — Так про кого ты говорила? — Тот богач, — укоризненный взгляд, брошенный на сестру означает, что она лучше самого Чонвона должна знать, что в окружении ее брата богачи не водятся. Разве что один Джей, но и его богачом назвать можно с натяжкой. Но причем тут Джей, и почему Чонха вдруг спрашивает о нем? — Что? Они никогда не обсуждали друзей Чонвона. Никого, кроме Джеюна, и то потому, что Чонвону было трудновато держать в себе все те далеко не положительные эмоции, вызванные ситуацией друга и его состоянием. А потом это вошло в привычку, поэтому теперь Чонвон каждый день рассказывает Чонхе о самочувствии Шима, не вдаваясь в подробности особо, но обязательно сравнивая его сегодняшнего с ним вчерашним. Поэтому Чонвон и подумал с самого начала, что речь о нем. Это ведь уже как обязательный ритуал. — Ты про Джея что ли? — осторожно спрашивает Ян и недоверчиво косится в сторону сестры, кажущейся абсолютно не заинтересованной в их разговоре. Девушка по-прежнему не отрывается от телефона, разглядывая своего ненаглядного. — Если Джей это Чонсон, то да, — хмыкает девушка и, наконец, откладывает мобильник в сторону. Она кивает собственным словам и тянется за своей порцией сока. — Как его плечо? Плечо? — Плечо? — Да, я же говорила тебе, что видела его в больнице недавно. Он говорил, что ушиб плечо. Чонсон? Ушиб плечо? Когда? И почему Чонвон, который видит его практически каждый день, не заметил того, что у Пака могут быть какие-то проблемы с плечом? Разве Джей хоть что-то говорил об этом? По нему даже не было заметно, что ему что-либо доставляет дискомфорт. — Я не помню… — растерянно шепчет Чонвон, все еще пытаясь вспомнить были ли такие моменты, по которым можно было догадаться, что у Джея что-то не так с плечом. — Но я у него спрошу обязательно. — и немедленно. Как бы не раздражала бы Чонсона вездесущность Яна и сам Ян, но спросить Чонвон обязан и прямо сейчас. Поэтому короткое «Когда ты ушиб плечо??» появляется в их со старшим чате и, Чонвон надеется, передает все недовольство отправителя. Доставлено. — Ага, а еще лучше, — сестра хитро ухмыляется и щурит глаза. Чонвон мысленно готовится к тому, что ничего хорошего ждать не нужно, и совсем не ошибается: — Замути с ним. — заговорщически шепчет она, склонившись к его уху так, будто кроме них двоих и спящей мамы в палате есть кто-то ещё. Чонвон, правда, пытался сделать все, чтобы морально подготовиться к последствиям знакомого выражения лица. Он, правда, думал, что был готов ко всему, что может вдруг взбрести в голову его любимой старшей сестре, но… оказывается, как бы ты не готовил себя, после услышанного оказаться невозмутим не возможно вовсе. — Чего? — Чонвон давится соком. — Ты в своем уме, нуна?! Просмотрено. Открытое на экране телефона окно диалога с Чонсоном вдруг слишком ярким пятном отпечатывается в сознании Яна. Словно приковывая к себе все внимание парня и поселяя непонятно откуда взявшуюся волну тревожного ожидания в груди. Чонвон внимательно следит за иконкой с фотографией спящего Чонсона, которую сделал сам, и невольно дергается, когда рядом с контактом «Суицидник» появляется страшное «печатает». — А что? — Чонха, будто не замечая непонятное поведение младшего брата, пожимает плечами и отстраняется. — Тебе же нравятся парни. А Чонсон милашка. Я бы тоже с ним замутила, будь он на парочку лет старше. Да, Чонвону нравятся парни. Он понял это еще в конце средней школы. Не было никакой драматичной истории с разбитым сердцем, не было слез или каких-то проблем с принятием себя. Чонвон это просто понял и принял, прекрасно осознавая даже в таком юном возрасте, что слезы и ярое отрицание не избавят его от того факта, что смотреть на некоторых парней хочется не только, как на друзей или просто красивых людей. И хочется не только смотреть. Да, Чонвону нравятся парни. Но с чего вдруг Чонха взяла, что ему может понравиться Джей? — Во-первых, мне нравятся не только парни, — вздыхает тяжело Чонвон, откашлявшись и отдышавшись, и кидает на сестру еще один взгляд полный укоризны. — А во вторых с чего ты взяла, что парни интересуют Джея? Логичный вопрос, который упускать или игнорировать нельзя ни в коем случае. Не важно кто нравится Чонвону, а кто — нет. Тем более, не важно, нравится ли Чонвону Чонсон. Намного важнее, чтобы тот, кто ему нравится был бы не против разделить с ним эти чувства. Разве нет? Отношения развить в одну сторону невозможно. Это уже и не отношения даже. Так причем тут то, кто Чонвону нравится, а кто нет? — То есть, если бы ему нравились парни, ты бы не был против с ним замутить? Если бы Чонсону нравились парни… Чонвон сомневается, что это возможно. Не потому, что следует стереотипам или считает Джея слишком «правильным». Просто… просто ни разу он не видел в глазах старшего чего-нибудь из того, что может увидеть каждый раз, когда Хисын смотрит на Джейка, или когда Джейк говорит о Сонхуне. Ни разу такого не было. — Нуна! И, нет, это Чонвона не касается никаким образом, просто… наблюдения. Просто факты об одном Пак Чонсоне. — Что? — сестра тем временем пожимает плечами невозмутимо, не догадываясь скорее всего о мыслях своего младшего брата, и вновь берется за телефон. — Ничего личного, Чонвон-и, просто бизнес. — Чонха, прекрати! — а Чонвон вдруг вспыхивает румянцем и спешно отводит от нее взгляд. Чтобы не выдать свое непонятно откуда взявшееся волнение. Чтобы не выдать с головой себя. И под веселый негромкий хохот нервно кусает губы и заламывает пальцы, боясь взглянуть на сестру хотя бы на секунду. Потому что… Они всегда умели друг друга читать отлично, и сейчас Чонхе не составит никакого труда понять по чонвоновым глазам то, что он сам Чонсона милашкой считает тоже.

***

[Липучка] «Когда ты ушиб плечо?» Чонсон ожидал этого вопроса от Чонвона еще две недели назад, но все равно напрягается и весь подбирается сразу же, как только читает сообщение от младшего. В нем так много удивления и словно окутавшей весь воздух вокруг Пака угрозы, что неосознанно появляется желание поежиться и виновато опустить в пол глаза. Чонсон не думает, что Яну как-то особо интересно его самочувствие или когда-нибудь вообще будет интересно, но все равно прослеживает нотки обеспокоенности в наборе букв, отражающихся на экране смартфона. Рядом с фотографией младшего, в нижнем правом углу, светится не прекращаясь зеленый кружочек, и это лишь подливает масла в огонь. Что ж… [Me] Какое плечо? Под отправленным сообщением сразу же высвечивается сейчас такое нежеланное «Прочитано», и Чонсон закусывает губу. Сворачивает мессенджер и корит себя мысленно за то, что пальцы сами потянулись к пришедшему уведомлению, открыли чат и выдали его с головой. Да, Чонсону скучно. Скучно сидеть, практически не шевелясь, пока твои волосы приводят в порядок, а одновременно с этим кто-то еще нескончаемое количество раз проходится кисточкой с косметикой на ней по твоему лицу. Очередные съемки, уже которые по счету за день. И вроде как должен привыкнуть к тому, что приходится несколько раз в день смывать с лица макияж, чтобы нанести новый, мыть волосы, чтобы смыть тонну продуктов, удерживающих прическу, чтобы сделать другую, более подходящую под концепт. И каждый раз одно и то же, каждый раз процесс, длящийся несколько часов подряд, ведь все должно быть идеально. Настолько, чтобы не придрался никто из тех, кто будет читать журнал или увидит фото на билборде. Настолько, чтобы были довольны те, с кем был подписан контракт, и родители. Но Чонсон не привык. За… практически всю жизнь не смог привыкнуть к тому, как может быть скучно — сидеть в кресле парикмахера и пытаться держать голову прямо и угодить всем, и как может быть неинтересно — слушать болтовню визажистов и их восхищения «чистой» кожей. Чонсон не привык за всю свою осознанную жизнь, и вряд ли когда-нибудь привыкнет, ведь обычно привыкают легко к чему-то хорошему, а в его случае… [Липучка] «Сестра мне все рассказала -_-» На этот раз пальцы не спешат открывать сообщение. Чонсон старается не обращать внимания на покалывающие кончики и желание ответить как можно скорее, одновременно занять себя чем-нибудь и рассказать Чонвону свою ложь. В сообщениях это сделать намного легче, как бы то ни было. Но что-то все равно останавливает… Какое-то неприятное чувство в груди, похожее на волнение и страх перед чем-то непонятным. Это вроде называется плохим предчувствием, но Чонсон старается об этом не думать. Надеется, что это не связано с ситуацией Чонвона или же, что еще хуже, Джеюна. Надеется, что это просто усталость, просто желание поскорее закончить со съемками и встретиться с Джеюном, наконец, просто волнение перед съемками для нового журнала. Чонсон старается думать о лучшем. [Липучка] «Я же все равно не отстану»

***

Но это делать получается лишь до тех пор, пока телефон не начинает разрываться от звонка, поступившего от контакта «Мама». Сердце невольно ухает в пятки, оставляя после себя неприятное колющее чувство по всему периметру груди. Перед глазами всплывает почему-то Джеюн, а в ушах голосом Хисына звучит «Твоя мать в бешенстве», потому что никогда раньше она, будучи в курсе о графике сына, не звонила ему во время работы. — Алло? — Чонсон извиняется перед парикмахером и говорит, что скоро вернется, стараясь не обращать внимания на недовольный взгляд и игнорируя вопрос в глазах подошедшего Хисына. — Чонсон, здравствуй. — в голосе матери как всегда ни капли тепла или того, чем обычно бывают наполнены голоса матерей, когда они говорят со своими детьми. Чонсон как и обычно слышит только нотки стали, совершенно этому не удивляясь, но улавливая неприятное тянущее чувство в районе сердца. Оно возникает от понимания того, что фактически чужие ему люди, не связанные с ним по крови, намного больше чувств вкладывают в свой голос при обращении к нему. — Здравствуй, мама. Так было всегда. С самого детства и до сих пор, ни разу в жизни Чонсон не слышал от матери никаких теплых слов, не получал направленные на себя нежные взгляды, не получал похвалы, как бы не старался, не мог пробить стену, выстроенную из толстого слоя льда, который, кажется, и не тает вовсе. Сколько же холода… — Я уже предупредила Хисына, но хотела сказать тебе тоже сама, — женщина выдерживает паузу зачем-то. Ждет, пока Чонсон проблеет тихое «О чем?», и только потом продолжает: — Сегодня у нас состоится ужин. Ты должен присутствовать тоже, поэтому желательно, чтобы вы не опаздывали. Чонсону очень хочется возразить, очень хочется показать недовольство и сказать, что этому ужину с незнакомыми людьми он предпочел бы небольшую компанию в виде лучшего друга, своего менеджера и, так уж и быть, Ян Чонвона тоже. Ему хочется сказать это все, и о том, как ему тошно каждый раз улыбаться и делать вид, будто ласковое отношение матери к нему для него привычное дело. Ему хочется что-нибудь возразить, очень хочется, но как некстати в горле образуется комок, поэтому выдавить из себя хоть слово, перечащее матери, оказывается непосильной задачей. — Хорошо, мама. — Оденься прилично, но не слишком строго. На этом звонок завершается. Вместе с ним и понимание Чонсоном происходящего. Это впервые, когда мать не сказала быть одетым строго и с иголочки. Это впервые, когда она не упомянула «важность» ужина для чонсоновой карьеры. И от этого немного страшно. Хисын подлавливает его, когда он уже собирается вернуться на свое законное место перед зеркалом и под руками стилистов и визажистов. Ли хватает его под локоть и, ничего не сказав, уводит в сторону от снующих туда-сюда работников. — Ты в курсе что за ужин? — пресекает Чонсон попытку Ли сказать хоть что-то, наплевав на все нормы приличия и мысленно за это перед старшим извиняясь. Его мать вновь поставила его перед фактом, запутала и поселила в голове слишком много мыслей и догадок. Выдыхать облегченно еще нельзя, пускай женщина и не сказала ничего по поводу самовольного поступка Чонсона, якобы обговоренного с компанией, но это не означает совсем того, что она эту ситуацию отпустила. Более того, Чонсон почему-то совершенно уверен в том, что речь об этой ситуации еще пойдет. Пусть не сегодня, но завтра или послезавтра точно. Его мать не из тех людей, которые любят молчать о том, что им не нравится. А то, что с ней не обсудили «благотворительность» со стороны сына, ей понравиться точно не могло. — Без понятия. Госпожа Пак только сказала мне привезти тебя домой вовремя, — вздыхает Хисын и устало трет переносицу. У него на лбу и меж бровей появляются морщинки от этого действия, но, к слову, совершенно не портят красивое лицо парня. Чонсону невольно думается, что из них двоих на роль модели больше подошел бы именно Ли. — Наверняка, как обычно. Что-то на деловом… — Нет. — резко обрывает его Пак, тоже хмурясь и кусая губы и, зная прекрасно, в этот момент он выглядит совсем не таким привлекательным, каким его считают его фанаты. — Это что-то другое. Видели бы они его без макияжа, уставшего или только проснувшегося ото сна, не восхищались бы красотой, не тратили бы свои деньги на покупку журналов с его фотографией на обложке. Знали бы они, как сильно Пак Чонсон отличается от Пак Джея, чьи фотки пестрят на каждом углу Сеула, не стали бы на него даже обращать внимания. Знали бы, какой настоящий он несчастный и жалкий, даже не посмотрели бы в его сторону. — С чего ты взял? — голос Хисына возвращает к мыслям о предстоящем ужине с родителями и кем-то супер-важным. Именно супер-важным, иначе голос матери не был бы настолько строгим, не сквозил бы самыми холодными ветрами по внутренностям и не сковывал бы все вокруг льдом. Сегодняшний ужин, кажется, в сотни раз важнее тех, что организовывались в их доме раньше. Но вот что не дает Чонсону покоя, так: — Она сказала мне одеться прилично, но не слишком строго, — поджимает губы Чонсон, не переставая хмуриться. — Как думаешь, что бы это могло значить? — Во-первых, перестань хмуриться, морщинки будут, — Хисын коротко смеется, тыча указательным пальцем в лоб Пака и вмиг развеивая напряжение, воцарившееся вокруг них за считанные секунды. — А во-вторых, Чонсон, ты лучше меня знаешь, что твою мать предугадать довольно сложно. — и пожимает плечами. Да, Чонсон знает. Он живет с этой женщиной всю свою жизнь, и за все это время не смог ни разу угадать, каким же будет ее следующий шаг, прочесть мысли или приблизиться к ответу хотя бы на сантиметр. Между его матерью и ним всегда была огромная пропасть. Между его матерью и всем остальным миром всегда была огромная пропасть. — Это все очень странно, хен. — Чонсон тяжело вздыхает и падает на диван, как никогда кстати оказавшееся позади него. Что ж, хоть где-то ему везет… — Не страннее того, что ты назвал меня «хеном» только что. — Могу забрать свои слова обратно. — Чонсон закатывает глаза, чувствуя как из-за всего происходящего начинает поднимать голову раздражение вместе с головной болью. Корит себя за вырвавшееся случайно обращение, за трусость и неумение возразить матери, за то, кем является и как проживает свою жизнь. Хисын же рядом с ним только посмеивается, усаживаясь с боку и умещаясь непонятно как на экстремально маленькой территории. Так ему и надо, блин. Ну, почему нельзя было промолчать? — Не можешь, я не отдам, — продолжает смеяться менеджер и закидывает руку на плечо своего подопечного, пытаясь заглянуть в глаза того. Чонсон недовольно супится и скидывает с себя чужую руку. — Ну же, Чонсон-и, не будь букой, — Ли толкает его локтем в бок и вновь умещает руку на плечах Пака, чтобы уже в следующую секунду начать щекотать его второй рукой. — Улыбнись хену! Чонсон же тщетно пытается скинуть с себя чужие руки своими ослабевшими от накатившего смеха. Руки Хисына ощущаются везде и невольно сравниваются с джеюновыми. Чонсон уносится мыслями в комнату друга, вспоминая, как тот щекотал его точно так же, не щадя и доводя до слез от смеха. Давненько же это было. — Щ-щекотно, х-хе-ен… — не переставая смеяться еле выдавливает из себя Чонсон, все еще пытаясь убрать с себя чужие руки. Но Хисын не сдается продолжая щекотать младшего и совершенно не обращая внимания на работников, смотрящих на них удивленно и непонятливо. Впервые перед ними открывается такая картина, впервые Чонсон с Хисыном не спорят о чем-то бесконечно, впервые Чонсон не посылает старшего куда подальше, а тот не закатывает раздраженно глаза. Это что-то новенькое. — Пошли подбирать тебе приличную, но не строгую одежду. — хмыкает Ли спустя несколько минут, за которые Чонсон чуть ли не задыхается от смеха, и протягивает тяжело дышащему парню руку. Тот на это усмехается весело и, оттолкнув руку, поднимается без помощи. Еще чего. Теперь Хисына ждет месть. Холодная, хорошо продуманная, жестокая… — Я попытаюсь разузнать чуть больше. Чонсон в этот раз чужую руку со своего плеча не скидывает.

***

Родной дом кажется совершенно не уютным и слишком отталкивающим. Свет, горящий в окнах мягким желтым цветом вызывает чувство отвращения и невольное сравнение с тем, что в доме Хисына, где всегда его, Чонсона, ждут с нетерпением и любят за просто так. Не за красивое лицо или деньги, не за старания, не за послушание. А просто потому, что он это он, просто потому, что он есть. Аккуратно подстриженный газон и кусты с цветами мысленно сравниваются Чонсоном с единственным горшочком, стоящим на подоконнике в доме Хисына, за которым ухаживает Джеюн, и почему-то своей красотой не дотягивают до цветка фиалки, отлично справляющейся с ролью украшения в доме Ли. Чонсон сравнивает огромный дом с просторным и уютным (в кавычках) двором и небольшую квартиру, где спального места хватает только двум парням. Одерживает победу далеко не родительский дом. Потому что от царящей вокруг атмосферы хочется невольно поежиться и плотнее укутаться в надетый поверх рубашки кардиган. Не строго, но прилично, со вкусом и дорого. Все так, как того желала госпожа Пак. — О, милый, вы уже приехали, — которая выходит к ним навстречу, необыкновенно любовно и мягко смотря на своего сына и застывшего за его спиной Хисына. Она совершенно не так, как обычно раскрывает руки и надвигается на Чонсона со слишком нежной улыбкой на красивом ухоженном лице. Она обнимает в этот раз совсем не так, как делает это при гостях, приглашенных лишь по делу. Она ведет слишком необычно и странно. — Мы вас заждались. Пойдемте. Чонсон переглядывается мимолетно с Хисыном, чтобы убедиться, что поведение матери показалось странным не только ему одному. Тяжело сглатывает, но быстро берет себя в руки, стирая с лица недоумение и удивление. Следует за матерью вглубь дома. Чтобы застыть на пороге гостиной и уставиться во все глаза на сидящих у стола гостей. Чтобы поймать взглядом глаза девушки, являющиеся отражением его. Полные страха, смирения и слишком быстро передающегося Паку отчаяния. Чтобы почувствовать спиной все то же самое от застывшего за его спиной Хисына. — Знакомься, милый, это Юна. И сотни иголок, одновременно впившихся в израненную грудину и вспарывающих внутренности. Чонсон думал, что хуже быть уже не может.