Soul
7 августа 2023 г., 10:12
Хисын не помнит как доезжает до своей квартиры из дома семьи Пак, сколько времени занимает дорога, и как он вообще умудряется не врезаться в первый попавшийся на дороге автомобиль или столб. В голове все словно в тумане, движения автоматизированы, глаза смотрят вокруг, но не видят будто бы ничего.
Кроме растерянного лица Джея и госпожи Пак, ненавязчиво решившей Хисына из своего дома выпроводить.
— Ты можешь ехать, Хисын-а, — сказала ему госпожа Пак, мягко и совершенно непривычно для всех тех, кто ее знает, улыбнувшись и проведя ладонью от плеча до запястья парня и обратно. — Наверняка устал за весь день. Езжай домой и отдохни.
Было слишком очевидно, что Ли Хисыну, который при любых иных ситуациях и званых ужинах в доме семьи Пак не имел права отходить от Чонсона ни на шаг, делать там сегодня нечего. Настроить связь с будущими работодателями или просто людьми, которые могут быть полезны в будущем для карьеры Джея, возможно даже, подготовить документы на месте, контролировать все, что скажет Джей и исправить в случае чего, чтобы обязательно оставить безупречное впечатление на тех, кому приглянулось красивое лицо его подопечного, — вот, что входило в обязанности Хисына, за выполнение которых парень получал немало денег. И было странно осознавать, что Хисыну вдруг запретили остаться на таком мероприятии, которое вроде как не должно отличаться от многочисленных других. Не должно же?
Руки тянутся к замку на автомате, набирают код, тянут ручку двери вниз, открывают саму дверь — тоже. В доме тихо настолько, словно Хисын опять остался в квартире один, словно не было здесь никогда никого кроме него, словно Джейк не должен быть где-то неподалеку, выйти на встречу в привычно огромных штанах и растянутой майке и с широкой улыбкой на лице.
Словно Хисын вернулся на год назад, в свою пустующую неуютную квартиру, где каждый сантиметр буквально кричал о том, что Ли Хисын не сдался в этом мире никому. Даже собственным родителям.
— Джейк?
Звать младшего по приходу домой (если тот вдруг не выходит встретить парня сам) стало слишком привычным. И хоть и страшно немного от столь стремительного привыкания к чужому присутствию, но все равно приятно. Хисыну очень нравится видеть Джеюна в своей квартире, в своей одежде, улыбающимся из-за него, Хисына.
— Да, я здесь, хён, — здесь. За несколько месяцев проживания с младшим это слово обрело столько красок и разных в своем понимании смыслов. Исходя из того, каким тоном было сказано, насколько громко, насколько вовлеченно в разговор. Хисын научился понимать где именно находится Джейк лишь по одному тону голоса младшего. И иногда это пугало.
Хисын без раздумий идёт в сторону кухни.
Открывшаяся картина позволяет напряжённым плечам заметно расслабиться, голове, наполненной мыслями о потерянном и немного отчаянном взгляде Джея, хотя бы на время отпустить ситуацию, произошедшую в доме Паков. Джейк вновь, в очередной раз, слишком привычно и пуская от этого «привычно» мурашки по всему периметру тела, перекрывает собой все и всех. Одним своим присутствием поселяет в груди Хисына тепло и распускает бутоны самых красивых на свете цветов.
Хисын облегчённо выдыхает.
— Ты что делаешь? — не сдержав смешок спрашивает Ли, и подходит к Шиму, стоящему на небольшой и на первый (и не только) взгляд кажущейся не слишком прочной табуретке, и пытающемуся что-то достать с верхней полки навесных шкафов.
У парня забавно высунут меж губ кончик языка, нахмурены брови, меж которых тенью залегают неглубокие морщинки, и надуты щеки. Ли по глазам младшего с лёгкостью читает его проклятия, сыплющиеся неизвестно на чью голову и причитающие из-за не слишком высокого роста, и вновь смешка сдержать не может.
— Тебе смешно? — пыхтит Джейк и слабо топает ногой, когда в очередной раз не может зацепиться пальцем за то, что ему нужно. — Помочь не хочешь, хён? — это хён греет холодные пальцы и окрашивает кончики ушей красным. Справляется со своей задачей на отлично, даже несмотря на немного недовольный и издевательский тон. Хисын влип, да?
— Что ты там пытаешься достать? — Ли подходит к стоящему на хлипкой тумбе Джеюну и выжидающе останавливается буквально в шаге от парня. Ждёт, когда тот заметит его молчаливый ответ, означающий «да, хочу», и уступит Ли свое место на конструкции, которой сам Хисын доверял не так уж и сильно, как это делал Шим.
— Кто вообще ставит кастрюли на самую верхнюю полку, я не понимаю… — Джейк бурчит это очень раздраженным голосом и поворачивается, наконец, лицом к Хисыну. Сужает глаза и хмурит брови. Недоволен. Ли невольно умиляется такому младшему.
— Прости… — неловко почесав затылок говорит старший и осторожно смотрит на Джейка из-под ресниц. — Спускайся, я достану.
Шим бурчит опять себе что-то под нос и окончательно оставляет попытки дотянуться до, видимо, очень пригодившейся ему в половине десятого вечера кастрюли, цепляется пальцами за нижнюю полку шкафа и вслепую начинает опускать одну ногу к полу. Это оказывается не самым лучшим решением, потому что Шим неправильно рассчитывает расстояние от поверхности стула до пола и слишком рано отцепляет пальцы от полки.
— Осторожно! — только и успевает выкрикнуть Хисын, все это время внимательно следящий за траекторией движения младшего, прежде, чем сделать шаг вперёд и поймать Джеюна за талию, удерживая младшего в воздухе. — Ты в порядке? — с появившейся непонятно откуда отдышкой спрашивает Ли, стараясь не обращать внимания на то, как вспыхивают пламенем пальцы там, где они чувствуют тепло тела Джейка, и на сбившееся с ритма сердце.
— Д-да, — рвано кивает Шим, одной рукой вновь цепляясь за поверхность полки, а второй — за запястье Ли и совершенно не думая о том, какой опасности подвергает адекватное состояние старшего. — Порядок, хён.
Стоит ли говорить, что Хисын чуть ли не выпускает Джеюна из своих рук лишь из-за того, насколько же много эмоций охватывает его от этого джеюнова «хён» и ощущения тепла его тела под своими пальцами? Не трудно догадаться, сколько усилий и выдержки пришлось приложить, чтобы не совершить такую глупость.
— Я помогу тебе спуститься.
Хисын чувствует, как кровь приливает к щекам и волнительным покалыванием протекает по кончикам пальцев. Чувствует, как теплеют уши и глаза наполняются счастливым блеском. Как в груди становится приятно безмерно только из-за того, что Джеюн хватается за его руки лишь крепче, доверительно прижимается спиной к груди и позволяет опустить себя осторожно на пол. Хисыну нравится это чувство — когда прыгать хочется из-за того, что твою помощь приняли. Принял один особенный человек.
— Спасибо, хён.
Улыбка у этого человека широкая и самая искренняя из тех, что когда-либо видел Хисын. Она лёгкая, мягкая и полная света, не искореженная всем тем ужасом и болью, через которые заставили Шима пройти его собственные родители.
Хисыну очень хочется улыбнуться в ответ.
— Ты должен быть осторожнее, Джеюн-а, — кое-как совладав со своим голосом и порывающейся расползтись по лицу широким пятном улыбкой, говорит Ли и супится деланно-недовольно. — А если бы я пришел чуть позже? Где бы я жил, если бы мою квартиру опечатали, м?
Джейк на эти шуточные высказывания смешно выпучивает глаза и на секунду, кажется, выпадает из реальности. Хисын видит отчётливо по отпечатавшимся на лице эмоциям, насколько сильный и сложный мыслительный процесс происходит у парня в голове. Чтобы уже совсем скоро вылиться в недовольно скривленные губы и возведённые к потолку глаза.
— Вообще-то это твоя вина, — бурчит Джейк и взглядом указывает на табуретку. Хисын понимает все без слов. — Если бы ты меня не отвлек, я бы не… — он осекается, когда старший, уже успевший подняться на небольшую тумбу, поворачивается к нему с вопросом в глазах. — Кастрюля, в которой мы обычно готовим рамен.
Мы.
Хисын правда старается реагировать не так бурно каждый раз на любое «мы», означающее «я и Хисын-хён», от Джеюна. Он старается держать себя в руках, не выдавать с головой того, насколько ему нравится такой расклад вещей. Он старается делать вид, словно ноги не подгибаются, а желание стать для Джейка кем-то очень и очень особенным и большим, чем просто друг, не поднимает голову, в миг притупляя всякие другие желания.
Это слишком. Слишком для него, понимаете? Потому что нельзя быть настолько очаровательным, добрым, милым, забавным, умным и просто идеально готовящим рамен. Нельзя взваливать на голову человеку, который ни разу в своей жизни не влюблялся, такое понятие, как «любовь с первого взгляда». Хисын влип по уши ещё с самой первой встречи и с каждым днём погрязает только сильнее.
— Ты для этого полез туда? — скептично хмыкает Ли и, передав кастрюлю Джейку, осторожно спускается с тумбы. — У нас других кастрюль что ли нет?
— В этой получается вкуснее всего, — Джейк непринужденно пожимает плечами и подходит к раковине, чтобы набрать воды. — Ты сегодня рано.
Ли тяжело вздыхает на этот вопрос и словно в миг лишившись всяких жизненных сил безвольной куклой падает на ближайший стул. Стоит ли рассказывать Джейку о своих переживаниях и догадках? Стоит ли заставлять младшего беспокоиться за лучшего друга из-за каких-то необоснованных тревог самого Ли? Стоит ли спешить?
— У Джея дома какой-то ужин, мне сказали, что я там не нужен. — Хисын пожимает плечами на вопросительный взгляд Шима, брошенный через плечо, и думает, что так правильно. Лучше сказать сейчас только то, что знает сам. Лучше промолчать о своих не самых утешительных догадках и не тревожить Джейка в очередной раз. В конце концов, вряд ли Джей сам решит промолчать о том, что происходит в его жизни. Лучшему другу он точно расскажет о случившемся в родительском доме. Должен ведь, верно?
— Это странно, — бурчит Джейк и тяжело вздыхает, явно прочитав между строк и осознавая то, что не может быть все настолько просто. — Доставай тарелки. Будем есть рамен с сыром
Но тоже решив промолчать.
— И ветчиной?
— И ветчиной.
Он не научился пока что.
— Чем планируешь заняться в будущем? — настаёт очередь отца Юны подать голос, грудной, но при этом довольно звонкий. Не самое приятное, что можно услышать, но Чонсон терпит, сжимает кулаки и кусает изнутри щеки. Ждёт покорно, пока господин Шин закончит свою мысль, и старается не обращать внимания на немую просьбу в глазах девушки, сидящей рядом с госпожой Шин. — Заниматься моделингом, безусловно, почётно, но актуальным будет не всегда. Понимаешь, о чем я?
— Конечно, господин Шин, — слабо улыбается парень, изо всех сил стараясь не выдавать свою нервозность. Не то, чтобы ему очень сильно хотелось заниматься ещё хоть чем-то после окончания карьеры модели. Все, чего хотел когда-то парень у него отобрали и запретили даже смотреть в ту сторону, так о чем речь? Чонсон не задумывался. Но за него все, опять же, решили родители. — Образование, которое я сейчас получаю, поможет мне пойти по стопам отца.
Мужчина удовлетворённо кивает и хмыкает себе под нос, шепча что-то о том, какая нынешняя молодежь дальновидная и полная энтузиазма. Чонсон кидает на него нечитаемый взгляд, чтобы затем перевести его на девушку, не проронившую за весь вечер ни слова.
Это становится самой большой ошибкой.
Если бы он только взял всю волю в кулак немного раньше.
***
Здесь душно. Чонсону душно, несмотря на то, что в большой гостиной его дома не так много людей, на улице поздняя зима, а взгляд матери, обращённый ему, когда никто не видит, полон льда. Чонсону очень хочется встать изо стола и уйти. Желательно, куда-нибудь далеко, может, к Хисыну, может, в свое любимое место, а может и просто в свою комнату. Он согласен на все, лишь бы не сидеть сейчас здесь, не улыбаться фальшиво и не делать вид, будто очень счастлив знакомству с родней своей, как оказалось, будущей жены. Родителям хорошо. Обе стороны довольны фактом будущего родства и дальнейшей жизнью своих детей, которое придумали они сами. Им нравится эта лживая атмосфера тепла и дружелюбия, им не причиняют боли физической и душевной глаза своих детей, полные отчаяния и тихой мольбы. Чонсон смотрит на необычно довольное лицо матери и мысленно считает до десяти, вздыхает глубоко и прикрывает на секунду глаза. Скольким ещё он должен пожертвовать, чтобы своим родителям отплатить? Чонсон знал, что рано или поздно что-то такое случится, знал, что обычным послушанием его мать довольствоваться не станет, но не мог предположить, что это будет так скоро. Так выбивающе почву из-под ног и сжимающе лёгкие железными цепями. Чонсону нечем дышать. — У вас тут очень уютно, миссис Пак, — сидящая напротив Чонсона женщина средних лет натянуто улыбается и пытается казаться вежливой. Но ничего иного, кроме как притворства, подпитанного желанием выгодного сотрудничества, которое в итоге должно вылиться в свадьбу, Пак не видит. Желание стереть с чужого лица эту довольную гримасу и сказать, что ни черта не уютно в этом доме, моментально поднимает голову. Что уютного здесь могла увидеть мать Юны? В каком месте этот дом уютный? Покажите Чонсону, пожалуйста, он не будет вылезать из этого уголка всю свою жизнь. Лишь бы не задыхаться сразу же, как только переступит порог родительского дома. — Благодарю, — от деланно-смущенного тихого смеха матери мурашки пробегают по всему периметру тела. Знаете, когда холодом пронизывает даже кости? Вот такое чувство. — Мы очень рады, что вам нравится. — Чонсон ищет хоть что-то настоящее в движениях матери, в ее улыбке непривычно мягкой, в прикосновении ее ладони к руке отца. Все в этой женщине так и кричит о блистательной актерской игре. Разве родители Юны этого не видят? Почему им так хочется испортить своей дочери жизнь? — Чонсон, я слышала, ты несмотря на свой плотный график успеваешь ещё и хорошо учиться в университете. — собственное имя, слетевшее с чужих губ, громом звенит в накаленном воздухе гостиной дома семейства Пак и в голове Чонсона. Парень, хоть и знал, что такое невозможно, но до последнего надеялся остаться незаметным. Провести этот вечер — который, возможно, разделит его жизнь на до и после — играя в третьего лишнего, совсем никому не интересного. Но кто когда-либо спрашивал у него, чего он вообще хочет? — Это похвально. — Спасибо, госпожа Шин, — Пак кланяется настолько, насколько это возможно в сидячем положении и учитывая этикет за столом. Мать на это действие довольно кивает, ну ещё бы. Разве Чонсон мог иначе? Ему ведь нельзя разочаровывать своих родителей.***
Или же нет. Юне холодно. Чонсон видит это по дрожащим плечам девушки и ее сжимающим друг друга пальцам. Девушка не смотрит на него, идёт молча совсем рядом и и разглядывает двор дома родителей Чонсона. Ее взгляд мечется от залитых светом маленьких лампочек ограждений к строго подстриженным кустам, взбегает по каменным формам статуй и мощеной дорожке. Чонсон хочет что-нибудь сказать, но замечает, как глаза девушки впервые за вечер утрачивают болезненный блеск, когда натыкаются на деревянные качели, украшенные зажжёнными лампочками. И Пак ее понимает, прекрасно понимает. Это место, пожалуй, единственное место на территории дома родителей, куда он может возвращаться, невзирая ни на что. Юна впервые за вечер смотрит на него, спрашивает молча разрешения и, получив в ответ кивок, нерешительно ступает в сторону качелей. На миг Чонсону этот момент кажется слишком откровенным. Появляется ощущение, будто он подпустил кого-то впервые в своей жизни настолько близко. Кого-то, кроме Джеюна. Это место единственное, где он может расслабиться, находясь на территории «своего дома». Место, где он может отпустить себя и свои мысли, позволить себе быть слабым. И он правда не понимает, почему впускает абсолютно чужого человека в эту часть своей жизни. Но в этот момент не задумывается об этом, как и не думает долго прежде, чем снять с себя свой кардиган и накинуть на чужие подрагивающие плечи. Юна же на это действие ничего не говорит, она даже не реагирует практически, садится молча на прохладные от зимнего воздуха качели и завороженно рассматривает многочисленные маленькие лампочки. В темноте позднего вечера блеск в глазах девушки кажется слишком ярким. Каким-то немного болезненным и нездоровым. Слишком несчастным. Пак в них видит отражение своих. — Прости, но… — Чонсон застывает, так и удерживая руки поверх своего же кардигана на девичьих плечах. Услышать чужой голос, обращённый к себе впервые за вечер оказывается неожиданностью. Пак всматривается в большие сверкающие глаза, невольно для себя подмечая — красиво. У Юны очень красивые и чистые глаза. Которые обращены в даль и полны печали. Чонсон все смотрит и смотрит, сравнивает про себя глаза девушки со всеми, что ему доводилось видеть раньше. И делает глубоко, в самом потайном уголке своего сердца не самые утешительные выводы. — Я… — руки возвращаются свисать вдоль тела безвольными веревками. Чонсон сглатывает, умоляя про себя, чтобы слова Шин совпали с его мыслями. — Я не хочу выходить за тебя. Чонсон судорожно выдыхает. — Я знаю. Зрительный контакт, при котором мысли Чонсона тщательно читают, словно строчки в раскрытой книжке, где все белым по черному. Юна хмыкает, когда находит то, что ей было нужно. — Тебе не стоило говорить так с моими родителями. — опустив голову и подложив ладошки под бедра говорит девушка. В этот момент Паку кажется, будто лопается какой-то невидимый пузырь, и его подпускают чуть ближе. — Ты теперь не сможешь изменить мнение о себе. — Думаешь? — хмыкает Чонсон, внимательно вглядываясь в профиль Шин. Большие глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами, аккуратный маленький нос и пухлые розовые губы. Не вызывает ни единой эмоции. Даже злости. Чонсон не чувствует ничего, кроме ощущения сочувствия из-за схожести ситуаций, в которых они оказались. — Знаю. — Ну, что ж, значит, так тому и быть. Им не обязательно меня ненавидеть. — Пак пожимает плечами и отводит взгляд от девушки. Интересно, чем занят сейчас Джейк? Хисын рассказал о том, что успел увидеть в доме Пака? Чонсон надеется, что нет. Не хочет, чтобы лучший друг начал переживать на — пока что — пустом месте. Он надеется, что Хисын сам не успел ничего заметить, так будет лучше, намного лучше. По крайней мере, до тех пор, пока Чонсон не сможет со всей этой ситуацией разобраться. А если в итоге не сможет, то… Что ж, тогда можно рассказать. Либо соврать, сказать другу, что влюбился, сам выбрал ту, которая должна в скором времени стать женой. И отойти в сторону, наблюдать издалека за тем, как дорогие ему люди, будут счастливы без него, без пустых переживаний за него. Чонсон даже согласен на то, чтобы Чонвон занял его место в жизни Джеюна. Они отлично друг друга понимают. Ян хороший друг. — Я сказала, что не хочу выходить за тебя, Чонсон. — Юна хмурится, Пак слышит это по ее голосу. Распознает нотки недовольства, читает злость в интонации. — И я услышал тебя, Юна, — интересно, что бы сказал Чонвон, окажись он на месте Пака сейчас. Сколько раз бы пошутил, смог бы разрядить накалившуюся в миг обстановку? Наверное, у младшего это вышло бы с поразительной лёгкостью. — И, к твоему сведению… — парень невольно ежится от подувшего холодного ветра, складывает руки на груди. Было глупой идеей — отдавать свой кардиган Юне, при этом самому оставаясь в одной рубашке. На улице зима, и хоть в Корее она бывает не такая уж и холодная, но замёрзнуть можно даже в верхней одежде. О чем он думал? Джейк и Хисын свернут ему шею, если он заболеет. Чонвон будет долго подкалывать из-за необдуманных действий старшего. — Я тоже на тебе жениться не хочу. — Тогда зачем ты…? — Нам нужно выиграть время, — задумчиво говорит Чонсон. — Или ты хотела, чтобы твои родители отказались от идеи выдать тебя насильно замуж на первой же встрече? Если так, то Чонсону жаль Юну. Она определенно живёт где-то в своем мире, где все слишком радужно и просто. Она не осознает до конца того, во что они оба встряли. Не осознает, с кем именно связалась ее семья. Так легко выпутаться из всей этой истории похоже на выдумку пятилетнего ребенка. Слишком сказачно-просто. Да, даже если бы Чонсон сумел бы оставить плохое впечатление у родителей Юны, не факт, что это бы стало причиной, по которой они бы отказались от начальной идеи замужества своей дочери. Потому что всегда есть дополнительные сторонние факторы в виде матери Пака и слишком заманчивого предложения. Глупо думать, что обычным замужеством все закончится. Тут все не так просто. — Прости… — Чем занимаются твои родители? Получается одновременно, и Чонсон поджимает губы. Кивает виновато улыбающейся девушке, тем самым давая понять, что она может продолжить. — Этого бы не случилось, если бы не я, — Юна невесело ухмыляется, вновь отводя взгляд в сторону и пустым взглядом всматриваясь в даль. Чонсон не знает, что происходит в чужой голове, но уверен, что ничего утешительного. Юна бы не стала просить прощения и говорить такие вещи впустую, верно? И пусть Чонсон знает ее всего пару часов, он уверен, что она не из простых. Не пустышка, не глупая, ничего не смыслящая девчонка, не избалованная деньгами своих родителей. — Если бы только мои родители не узнали о том, что у меня есть парень… Брови Пака лезут вверх стремительно. Сказанное Юной не то, чтобы удивляет, Чонсон не слепой, видит красоту Юны и ее вроде как неплохой характер, который может понравиться многим, однако все равно пораженно раскрывает губы. Все намного хуже, чем он мог бы себе представить. Родители Юны ничем не лучше его собственных, возможно даже, только хуже. — Не извиняйся, — и это единственное, что он может отдать в качестве поддержки. Не то, чтобы ему было дело до чужого человека, но раз уж они оказались в этой ситуации вместе… — Мы обязательно что-нибудь придумаем. — Спасибо, — девушке на глаза наворачиваются слезы, и она спешит от Пака отвернуться. Смахивает ладонями проступившие слезы и, шмыгнув носом, говорит. — У моего отца сеть ресторанов. Ответ на свой главный вопрос Чонсон получает. И понимает, что борьба за свободу будет очень сложной.
