You were far, i was falling

graham— cheap cologne

Чонвон не знает, что произошло. Не может представить себе что такого могло случиться, что довело бы Джея, нет, Чонсона, вечно улыбчивого и обычно оптимистичного, не опустившего руки даже в один из самых трудных моментов — по его словам — его жизни. Чонсон, он никогда перед глазами Чонвон таким, как сейчас не представал. Таким, чтобы заметно было даже невооруженным глазом, что что-то случилось нехорошее. Таким, чтобы показать себя настолько открытым и уязвленным, настолько слабым и беспомощным. Чонсон, который обычно пытается всех поддержать, развеселить, но никогда не обременять своими проблемами. Чонсон, который всегда старается показывать только свои сильные стороны… Чонвон не знает, что произошло. Что заставляет Чонсона хмуриться даже во сне и отчаянной хваткой цепляться за ткань чонвоновой рубашки. — Хён… Собственное сердце в такт чужому, неспокойному и будто стремящемуся выбиться из груди, стучит очень громко и обеспокоенно. Чонвон дрожащими руками хватается за плечи Чонсона, пытается разбудить, бормочущего что-то несвязное парня. И ему страшно. Слезы вдруг напрашиваются на глаза, и флешбеки из прошлого, что не такое уж и далекое, из кухни родного дома, с лежащей на полу мамой и бессоными месяцами, проведенными на неуютном стуле в ненавистной сердцу больничной палате. Чонвон не понимает, почему именно проводит такую параллель, возможно, потому, что страшно прямо сейчас в той же мере, что было тогда. За Чонсона страшно почему-то так же, как и за маму. — Хён, проснись… Чонвон кладет липкую от страха и волнения ладонь на лоб парня, мечущегося словно бы в агонии, мотающего головой в стороны. У Пака волосы на лбу мокрые, отдышка сильная, и… Чонвон замечает слезы… Слезы, скатывающиеся из уголков глаз старшего, вниз — по впалым сегодня еще больше, чем обычно, щекам, к подбородку, чтобы сорваться и разбиться об острые ключицы. Слезы падают с ресниц дрожащих, словно в отчаянии стремясь попасть в впадину между выпирающими косточками. Их внизу ловят к себе те, что прыгнули секундами ранее, они вместе образуют целый океан собою, подзывают других, уговаривают спрыгнуть тоже. Чонвон не знает как их остановить. Чонсон не просыпается. Он продолжает крепко цепляться за рубашку младшего, дышит тяжело и часто, плачет. Продолжает плакать отчего-то, разбивая Чонвону сердце и пугая очень-очень сильно. Потому что Чонвон впервые оказывается в такой ситуации, он не знает, что делать, не знает, как разбудить, как успокоить, как отговорить «отчаявшихся» не покидать дрожащих ресниц. — Хён… «Отчаявшиеся» подговаривают и тянут за собой и тех, что принадлежат Чонвону. Собственное лицо Яна теперь тоже утоплено солеными дорожками, тоже становится траекторией их падения, ресницы дрожат, ключицы ловят самоубийц. — Чонсон-а… — дрожащим, умоляющим голосом, пока ладонь одна ложится мягко на чужую мокрую щеку, другая пытается успокаивающей хваткой зацепить ту, что чонсонова и сжимает почти до треска ткань коричневой рубашки. Чонсон не просыпается. Но замирает. Голова больше не мечется по подушкам, грудь вздымается не так часто, «отчаявшиеся» прислушиваются. К чонвонову голосу, к мягким прикосновениям, к успокаивающему поглаживанию большого пальца по костяшкам, опасно натянувшим тонкую кожу рук. Чонсон замирает. Чонвон вместе с ним. Проходит минута, две, три. После третьей Чонвон перестает считать и просто смотрит. На то, как высыхают соленые дорожки на чужих щеках и ключицах, как хватка около талии ослабляется, как ресницы перестают дрожать, а дыхание вновь становится спокойным. Чонвон смотрит, следит за каждой новой эмоцией, за разглаживающимися морщинками меж переставших хмуриться бровей, за теперь не поджатыми крепко губами. Чонвон смотрит и поглаживает большим пальцем чужую ладонь. Выдыхает судорожно, прикрывая на секунду глаза свои тоже, позволяя и своим щекам стянуться высохшими следами, и «отчаявшимся» вновь наполниться надеждой. А затем, вновь разлепив веки, смотрит, разглядывает. То, как чужие ресницы теперь дрожат не от того, насколько крепко зажмурены веки, а просто потому, что делают так всегда, когда Чонсон спит. То, как грудь чужая теперь вздымается размеренно, а стук сердца в ней не оглушает чонвоновы уши. То, насколько красиво смотрятся веснушки на чистой медовой коже. То, насколько мягкими кажутся искусанные губы и… — Чонвон? Даже в полумраке комнаты Чонвону удается разглядеть еле заметный шрам на кончике чужого носа, естественный румянец на впалых щеках и остроту линии подбородка. Чонсон красивый. Даже без грамма макияже на лице, без идеально уложенных волос и дорогой брендовой одежды. Чонсон красивый, думает Чонвон. И глаза его красивые тоже, мерцающие в темноте ярче всяких звезд. Возможно потому, что в себе их и скрывают. Звезды. Имя Чонсона Чонвону кажется красивым тоже. И, Ян думает, идеально старшему подходит. Чонсон действительно будто бы забрал себе все звезды, спрятал их в своих глазах. — Чонвон, почему ты так смотришь…? — и голос у Чонсона красивый тоже, даже когда тот говорит шепотом — красивый. Идеально ему подходящий, патокой разливающийся где-то внутри Яна и успокаивающий. Заставляющий забыть о том, что было минутами ранее. — Ты… пялишься… Чонвон осознает слишком поздно. Что разглядывал Чонсона слишком долго, что и правда пялиться на старшего, что тот проснулся уже, что поймал Чонвона, его бесстыдно разглядывающего. Он поспешно отводит взгляд. Чонсон поймал его… черт. — Ты… — приходится прочистить горло, чтобы суметь продолжить. Чонвон думает, что это из-за слез и недавней паники, совсем не из-за смущения. — Ты не просыпался. И я испугался, поэтому… Из доказательств теперь только слипшиеся ресницы и еле заметные ленты, стягивающие чужую медовую кожу. Чонвон следит за каждым движением Чонсона, за недоуменно раскрытыми глазами и каждым мимолетным движением мокрых ресниц. Они у Чонсона, оказывается, длинные очень, кидают тени на впалые щеки и скрывают собой бледные веснушки. На щеках, на спинке носа. Чонвон не замечал их раньше. Чонвон многого раньше не замечал. — Поэтому ты пялился? — Чонсон ёрзает на месте, свободной рукой оттягивает ворот своей рубашки и даже расстегивает одну из верхних пуговиц. Цепляя своими пальцами взгляд Чонвона, уводя ловко со своего лица ненужное внимание. — Нет, я… — Чонвону тоже неловко. Он думает о том, как бы правильнее сказать Паку о случившемся и не спугнуть. Не смущать старшего тем, что видел все. Что знает теперь чуточку больше дозволенного и… А что «и»? Ян не знает. Будет пытаться разглядеть еще больше? Будет следить и допытываться? Или ему захочется узнать больше, чтобы старшему помочь? Он не уверен, потому что вряд ли Чонсон еще когда-нибудь допустит такую «ошибку», если узнает о том, что произошло. Вряд ли Чонвону удастся так просто увидеть то, что раньше не замечал, потому что было надежно сокрыто от посторонних глаз, сегодняшняя ситуация — чистая случайность. И вряд ли Чонсон помощь Чонвона принимать захочет. Поэтому… — Не пялился. Я просто следил… — Следил за…чем? Поэтому Чонвон понимает, что скрывать правду не за чем. Да, Чонсон почувствует себя неловко, возможно, даже виновато. Но зато он будет знать. И дело не в том, что Чонвон не хочет больше оказываться в такой ситуации, где ему бы приходилось успокаивать старшего. И не в том, что ему от такого Пака противно. Он просто думает, что… не хочет вторгаться в то, что от него до этого скрывали. Не хочет навязываться и вламываться туда, где его совершенно не ждут. У Чонсона есть близкие люди для этого. И Чонвон в их число не входит определенно. — За тем, когда ты проснешься… — почему-то в груди поднимает голову раздражительность. Чонвон закатывает глаза на каждую свою мысль и слова старшего, взмахивает неопределенно свободной рукой. Мол, сам не знает. Хотя, на самом деле, знает прекрасно. Потому что видел, стал неосознанно свидетелем чужой слабости. Того, свидетелем чего становиться никогда не должен был. Ведь Пак ему не позволял. — Почему? — шепчет Чонсон немного хрипатым голосом. Это, наверное, от недавних слез и спертого воздуха в комнате. Это, наверное, из-за того, что старший уже и сам все осознал. Мокрые соленые дорожки, высохшие и теперь стягивающие кожу лица. — Говорю же, — Чонвон смотрит прямо в глаза, как бы сложно и страшно не было. Он надеется, что Чонсон на него рассердится не очень сильно. — Ты не просыпался. Я испугался, когда ты начал плакать и… — Подожди, плакать…? Или не осознал… Чонсон только после этого тянется ладонью к своим щекам, проводит по ним резко пальцами, Чонвон точно знает, холодными. В немом удивлении раскрывая глаза. Трет ресницы. Они так и не успели высохнуть до конца. — Да… — Чонвон же отчего-то смущается. Опускает взгляд на свои колени, лишь бы только не становится свидетелем еще одной сцены, для его глаз не предназначенной. Он разглядывает полоски связанных между собой ниток, не свои пушистые тапочки и мягкие ворсинки ковра. Еле дышит. Сердце замирает, кажется, тоже. — Да, ты…эм… ты плакал и не просыпался, поэтому я волновался. И чувствует, как от того Чонсона, которого видел пару минут назад, за которого волновался сильно-сильно, практически так же, как когда-то за маму, не остаётся и следа. Растворяется в воздухе. Ян слышит это во взгляде, направленном на свою правую руку, ощущающую тепло чужой — липкой от пота и холодной. — А… — Чонсон смущается. Опускает взгляд на ладонь Чонвона, все еще сжимающую его, уже расслабленную и не цепляющуюся отчаянно за ткань чужой одежды, на его большой палец, поглаживающий мягко костяшки. — А почему мы держимся за руки…? Чонвон думает, что все. Чонсону больше не нужно ощущение его руки на своей, тому Чонсону, что смотрит прямо сейчас на переплетенные пальцы и контраст между его смуглой и чонвоновой бледной рук. А Чонсона, в чужом присутствии рядом нуждающегося, не видит больше. Растворился, будто бы и не было. Ян выпутывает свои пальцы из объятий чонсоновых. — Прости, это … — и встает с дивана. Резким и нервным движением. — Это случайно случилось. Прости. Он не смотрит на Чонсона. А голову наполняют лишь мысли о том, как же побыстрее уйти. Потому что вдруг неуютно становится от чужого смущенного взгляда и злости, просыпающейся где-то на задворках сердца. Чонвон понимает, что никогда бы больше не хотел видеть такого старшего — разбитого, слабого, подчиненного «отчаянными». Но вместе с тем хочет еще хотя бы раз, когда-нибудь, возможно, Чонсону оказаться нужным. — Ладно… — Пак не убирает руку с того места, где секундой ранее она была крепко сжата чужой. Где сидел Чонвон только что. Будто ему все равно. Будто не злится на младшего. — Не извиняйся. Это я должен. И… — говорит и смотрит неотрывно на Яна. На него не смотрящего, хватающегося взглядом за все, что попадется, но не за Пака. Потому что страшно. — Спасибо, Чонвон. Это совсем не похоже на обычно не такого кроткого Яна. совершенно не вяжется с его дерзким характером, представшим когда-то перед Паком и до сих пор себе не изменяющим. Чонвон ведет себя странно, он знает. Но не может ничего с собой поделать, чтобы вернуть себя обычного. Не сквозь сумасшедше бьющееся сердце и дрожащие пальцы. От щекотки внутри живота, появляющейся из-за одного взгляда Чонсона. — Не за что, — хмурится он собственным чувствам и ощущениям внутри себя. Отмахивается, дергая рукой и окончательно отворачиваясь от старшего. Намереваясь сбежать. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — кидает через плечо. Будто бы незаинтересованно совершенно. — Хорошо…? Да, хорошо. Нормально. — боковым зрением улавливая частые кивки Чонсона. И то, как обе его ладони теперь сцеплены вместе и лежат на коленях старшего. — Ладно… — Чонвон кивает тоже. — Хочешь воды…? — Да, спасибо. — Хорошо, я принесу тогда. И убегает на кухню. Туда, где вода есть обещанная, и где не придется отводить взгляд и кусать губы. Там нет Чонсона, его длинных ресниц и бледных веснушек. Там нет воспоминаний о его слезах и холодных мягких пальцах. Там сердце стучит не так громко.

***

hideous — mehro

Чонвон оттягивает ворот рубашки, параллельно выдыхая и обмахивая раскрытой ладонью раскрасневшееся лицо. На кухне очень жарко, несмотря на открытое настежь окно и чонвоновы босые ступни. Наверное, все дело во включенной плите и кипящей воде для рамена, или же рубашка, одолженная у Хисына, слишком теплая. Не подходящая для того, чтобы носить ее на кухне. Чонвон не знает. Несколько стаканов воды не помогли тоже, будь они выпиты до того, как Чонвон вернулся в гостиную со стаканом воды для Чонсона в руках, или после. Ничего не помогает. И Чонвону лишь остается обмахивать себя раскрытыми ладонями и пытаться хоть как-то остудить свое будто бы пылающее тело. Это началось еще в тот момент, когда он, смущенный и немного расстроенный — непонятно из-за чего, на самом деле, — убежал из гостиной. Продолжилось, когда вернулся и увидел Чонсона, закинувшего голову на спинку дивана и расстегнувшего, кажется, еще одну пуговицу. А потом еще и тогда, когда Джейк, вернувшийся домой назвал их с Чонсоном «какими-то странными», ведь по его словам оба были «красными». Чонвон решил не обращать внимания на слова Шима, отмахиваясь и беря за причину то, насколько в квартире тепло. — Ну… — Джейк тогда замялся, почесывая пальцем висок и еле сдерживая улыбку, причину появления которой Чонвон не мог разгадать, сколько бы не думал. Может, у Джеюна случилось что-то хорошее? — Вообще-то… в квартире очень холодно. Я как будто зашел с улицы на улицу. Возможно, это был намек на то, что Чонвону нужно закрыть окно на кухне и включить вытяжку. Возможно, напоминание о том, что окно в гостиной и спальне тоже было открыто еще с полудня, чтобы проветрить комнаты. Но Чонвон не обратил внимания, потому что ему все еще было жарко. И, видимо, не только ему. Чонвон не хочет этого признавать (даже, если и признал уже давным-давно), но ему немного грустно и обидно. Ведь он слышит тихий шепот и приглушенные голоса двух друзей, и не понимает почему? Точнее, понимает прекрасно, понимал тоже в тот момент, когда убегал от Чонсона на кухню, но все равно не может подавить в себе некую злость и желание расплакаться. Он не подслушивал, честно, просто слышал некоторые фразы, произнесенные Чонсоном и слова поддержки от Джеюна, на этом все. Он так и не понял в чем именно заключалась причина такого состояния Пака, но одно понял однозначно — ему обидно. Из-за того, что Чонсон рядом с ним выглядел смущенным и закрылся сразу же, как только проснулся окончательно и осознал. Из-за того, что Чонсон почему-то его подпускать близко не хочет, сколько времени они не проводили бы вместе. Из-за того, что Чонвон единственный из всех троих, кто все еще находится на расстоянии вытянутой руки от Чонсона, в то время, как тот же Хисын-хен успел с Чонсоном наладить отношения после того, как Джейка привезли к нему домой, несмотря на то, какими напряженными они были. Чонвон все еще тот, кого Чонсон подпускать ближе не хочет, их граница — это подкалывания и нескончаемые шутки в адрес друг друга. Чонвон отходит к окну, когда выключает плиту окончательно, оставляя приготовленный на скорую руку ужин без внимания. Хисын и Джейк определенно будут недовольны тем, как он решил отнестись к «святому» рамену, однако сейчас ему немного на это все равно. Он чувствует себя каким-то эгоистичным маленьким ребенком, избалованным и мерзким, не понимающим отказа и преспокойно завидующим тому, что есть у других. Он завидует отчего-то Джейку и Хисыну, и эта зависть зародилась в его груди совсем недавно и определенно точно неожиданно; хочет заполучить себе всех и каждого, а в особенности — внимание Джея; хочет вновь Джею быть нужным, несмотря на то, что знает, что старший в осознанном состоянии перед ним так не откроется. Значит, желает вновь стать «спасителем», несмотря ни на что. Даже если это значит, что Чонсону из-за этого придется нелегко. Громкий вздох покидает его губы. Он реально такой эгоист. — Ты же замерзнешь, — Хисын появляется на кухне совершенно неожиданно, чем младшего пугает вплоть до учащенного дыхания и приглушенного ладонью визга. — Хён… — Чонвон испуганно оборачивается, прикрывая ладонью пол-лица и смотрит на Ли округленными глазами. — Ты меня напугал! — Прости. В голосе Ли, тем не менее, ни капли сожаления. Он лишь любопытно подходит к кастрюле, стоящей на плите и открывает крышку. Чонвон, до этого витающий в своих мыслях, молится про себя, чтобы смерть его была как можно менее жестокой. Ли Хисын никогда не потерпит такого пренебрежительного отношения к своему любимому блюду, к частичке своей души, любви всей его жизни, того, что связывает его с Джейком самой крепкой связью… — Беру свои слова обратно. — стоит только крышке кастрюли вернуться на свое законное место, шипит Ли, медленно поворачивая голову в сторону замершего Чонвона. Мурашки пробегают по позвоночнику младшего. Слишком резко дрожь берет все его тело. Ступни леденеют, окно хочется немедленно закрыть. Или же в него выпрыгнуть. — Они разбухли полностью! — возмущенно добавляет Хисын, теперь уже смотря не так смертоносно. А уже более обиженно и оскорбленно. — Кто так делает?! — Прости, хен… — пищит Чонвон, улыбаясь немного натянуто и неловко. — Я немного задумался… Чонвон краснеет. Не из-за испорченной лапши и не из-за жары совершенно. А из-за причины, по которой на некоторое время унесся мыслями куда-то за пределы квартиры старшего. Интересно, как быстро его выгонят из этой квартиры, если кто-нибудь вдруг узнает о его мыслях? Как скоро Чонсон перестанет с ним разговаривать, а Хисын прозовет, возможно, недостойным находиться здесь, в его доме. Как скоро Джейк в нем разочаруется? — О чем? — Хисын не смотрит на него, копаясь в шкафу и стоя спиной. И Чонвон этим пользуется, тоже отворачиваясь, вновь в сторону раскрытого настежь окна, чтобы остудить немного кожу и мысли привести в порядок. Придумать что-нибудь, что можно было бы сделать причиной такого своего состояния. — Да так… — начинает он, спустя несколько минут молчания, за которые — судя по звукам, исходящим из-за его спины, — Хисын успел выбросить приготовленный Яном рамен, вымыть кастрюлю и даже поставить на плиту воду для новой порции. — Просто о… маме и сестре… — У них что-то случилось? — буквально спустя долю секунды спрашивает Ли, звуча при этом довольно взволнованным. Это вызывает на лице Чонвона улыбку. Заставляет думать, что он бы не хотел лишаться этих людей вокруг себя. Ведь они помогают ему не чувствовать себя одиноким. Помогают тяжелому весу, придавливающему его плечи к земле, становиться чуточку легче. — Мама не хорошо себя чувствует? — Нет… все в порядке, — качает головой Чонвон, мысленно уносясь в тот день, когда счастливый и взбудораженный влетел в квартиру Ли, тем самым напугав троих парней, сидящих на полу и смотрящих какой-то фильм. «Кто-то профинансировал операцию мамы!» — единственное, что он сумел произнести до того, как рухнуть на пол гостиной и разреветься словно какая-то девчонка. От облегчения, от радости, от осознания того, что маме наконец-то станет лучше. От понимания того, что с его плеч упала какая-то часть груза, что вина за то, что не может в короткие сроки накопить необходимую сумму, больше не будет преследовать каждую секунду. Джейк тогда выглядел безумно удивленным, но сразу же подбежал к Чонвону и обнял. Хисын и Джей улыбнулись мягко и поздравили. А Чонвон просто был благодарен тому человеку, сделавшему его семью безумно счастливой, до глубины своей души. И хотел его как-нибудь увидеть, отблагодарить всем, чем только сможет. — Мама идет на поправку, ей намного лучше. — Это хорошо, — Хисын оказывается стоящим рядом в эту секунду и кладет руку на продрогшие плечи Чонвона. Ян весь сжимается от непривычного тепла чужого тела, но не отстраняется. — Но, что тогда заставило тебя так глубоко задуматься? — Не знаю… — пожимает плечами Чонвон. — Просто… задумался. Навязчивые мысли, не обращай внимания. — Ладно, как скажешь, — кивает Хисын и отстраняется от парня первым. Как бы не хотелось Чонвону погреться еще чуть-чуть о тепло старшего, он не подает виду, что расстроился. Хисын всего лишь убрал руку с его плеч, а не выгнал из дома, верно? — Если захочешь поговорить, я всегда тут, — улыбается. Чонвон его улыбку зеркалит. И чувствует внутри бесконечную благодарность. За то, что предложил свою помощь, что не оказался безразличным к его проблемам, что не стал давить. Хисын всегда такой — чуткий, понимающий и умеющий развеселить тогда, когда тебе это нужно больше всего. Хисын прекрасный друг. И Чонвон не хочет очень его терять. — Иди, зови тех двух. Лапша почти готова.

***

— Что с ними? — Хисын останавливается в проходе, бок о бок с Чонвоном, прослеживая прилипший к двум парням взгляд младшего. Сам остаётся смотреть на заснувшего на диване Чонсона и прилипшего к нему словно липучка Джейка. Их конечности сплетены крепко, голова Шима удобно устроена на плече Пака, а мизинцы обхвачены друг другом. Непривычно. Не каждый день можно увидеть такую картину. — Хён таким приехал, а Джейк… Прибежал домой и пулей кинулся к нему. Я без понятия что происходит… Чонвон в замешательстве. От того, как крепко заснули двое парней, что не проснулись даже от слова «ужин». От того, что происходит с Чонсоном, что тот так крепко засыпает вот уже во второй раз за несколько часов. Чонвон не понимает, но ему безумно жаль видеть старшего в таком состоянии.

AGUST D — AMYGDALA

Сегодняшний день слишком суматошный, будто выкачивающий все силы. Чонвон к моменту, когда ему все же удается разбудить двух друзей, и они все сидят за столом, поедая лапшу, приготовленную Хисыном, обнаруживает себя совершенно истощенным. Время близится к десяти вечера, когда он помогает Ли убрать со стола, прогоняя Джейка и Чонсона, отзеркаливающих состояния друг друга каким-то непонятным и необъяснимым образом, веля даже не пытаться подходить близко к раковине или же столу. Особенно после того, как Джеюн разбил свой стакан, когда вставал налить воды… — На счастье, — широко улыбнулся тогда Джеюн, совершенно обезоруживающе и обескураживающе. Так, что Хисын перестал есть, а Чонсон, еле притронувшийся к своей тарелке — наоборот — резким движением взялся за палочки. Чонвон же сидел словно каменное изваяние и глупо хлопал ресницами. Смотрел на то, как Джеюн осторожно и как-то слишком тихо убирает осколки разбитой посуды, не спеша возвращаться за стол. Спина сгорбленная, словно бы придавленная тяжелым грузом, плечи опущены, глаза смотрят в пол. Джеюн казался странным… Витающий где-то в облаках, слишком задумчивый и совсем на себя не похожий. Совершенно не такой, каким стал после переезда из родительского дома. Скорее, похожий на того Джеюна, к которому Чонвон пробирался почти каждую ночь, чтобы тот смог поговорить с другом. Джеюн сегодня вечером, словно бы заразившись от Чонсона, выглядел слишком разбитым. И это было заметно даже сквозь натянутую улыбку, еле отличимую от настоящей и искренней, сквозь громкий смех и нелепые шутки. Шим и Пак вели себя совершенно идентично, но в то же время совсем иначе. Чонвон не знает, как это объяснить. Единственное, что он знает, это — ему не показалось. Потому что во взгляде сидящего напротив Хисына прочитал то же смятение и осознание. — Прости, хён, — тихо сказал Джейк, когда закончил с уборкой и выбросил плотно завернутые какой-то тряпкой осколки в мусор, возвращаясь за стол. — Я куплю тебе новую… Хисын тогда бросил на Чонвона быстрый взгляд, слишком красноречивый и читабельный для Чонвона. Такой, от которого простреливает осознание, и пробегают мурашки. — Все в порядке, — отрицательно кивнул он опустившему глаза в тарелку парню. — Эта чашка мне никогда не нравилась… — и махнул рукой небрежно. — Так, вот как ты относишься к моим подаркам?! Это был Чонсон. Впервые подавший голос и, видимо, решивший разбавить неловкую ситуацию. Трое парней тогда удивленно повернулись в его сторону, не понимая смысла сказанных им слов, пока он не продолжил: — Это была наша первая годовщина, козел! Как ты мог? Чонвон тогда первым отреагировал, прыская сначала, а потом начав смеяться в голос. Хисын и Джейк подхватили следом, и после этого общая атмосфера за столом перестала быть настолько паршивой. Такой, от которой сбежать охота и содрать кожу, которая напоминает о днях, что были до, о вот таких же совместных ужинах, проходивших никогда в такой тишине. — Прости, любимая, — смотреть на скривившегося в наигранном приступе тошноты Чонсона было весело и смешно. Чонвон смеялся, наблюдая за реакцией Пака, однако в груди что-то неприятно тянуло… Потому что Джей вновь стал тем, кем представал перед Чонвоном всегда. Вновь закрывшийся на сотни замков, вновь играющий в беззаботного и не показывающий своих слабых сторон. Джей, всегда спешащий на помощь к другим, но никогда не просящий руки помощи сам. Джей, в глазах которого кроме смешинок Ян видит и подвисших в смятении «отчаявшихся». — О чем опять думаешь? — Джеюн подкрался незаметно к стоящему на балконе Яну. Опять унесшемуся из настоящего мира в тот, где много своих мыслей, и ничего вокруг не слышащему. — Ты сегодня сам не свой, Вон-а. — Джейк потрепал его по волосам, подходя ближе и становясь рядом. Плечом к плечу, делясь теплом с продрогшими плечами, обернутыми в одну рубашку. На мгновение красными неоновыми буквами пробежалось перед глазами «Это опять случается». Джейк, определенно чем-то озабоченный и взволнованный из-за чего-то, вновь прячет все свои переживания за семью замками, улыбаясь ярко и обезоруживающе, словно он в порядке, вновь ставит чужие проблемы выше своих. Чонвон так не хочет. Это заставляет его чувствовать себя конченным эгоистом. — Все нормально, — пожимает Ян плечами, слегка повернув голову в сторону Шима и разглядывая тени танцующих ресниц на щеках. Стянутых невидимыми лентами, раскрашенных теплом хисыновой квартиры и небрежными веснушками. — Просто задумался… о маме. Удивительно то, как много масок люди на себе примеряют, всю свою жизнь проводя с одним и тем же лицом. Как много людей играют в беззаботных и счастливых, на самом деле загибаясь за закрытыми дверьми — внутри себя. Чтобы даже стены не увидели и не услышали ничего. Удивительно, как много в себе может пронести хрупкое тело ростом около 6 футов, завернутое в тонкую кожу и выпирающие кости. Чонвон в каком-то смысле восхищается. Джейком. И его силой воли. — М-м, — старший кивает, поджав губы и не смотря в ответ. — Как она? — Уже хорошо, — Чонвон кивает тоже, но часто-часто, совсем не так спокойно и размеренно, как Джеюн, отворачивается и взглядом возвращается к звездам. — А ты? — Что? И хоть в темноте вечера и при скудном освещении луны и немногочисленных звезд невозможно увидеть многое, Чонвон все равно успел прочитать ранее в острых чертах лица и — теперь — в голосе ложь. Чонвон слышит звуки надеваемой маски, слышит, как Джеюн, спрятавшийся внутри себя же тихо плачет, свернувшись в маленький клубочек, слышит, как Джеюн тот, который делится своим теплом с ним, Чонвоном, кусает щеки изнутри со всей силы. Чтобы сдержаться и не показать слабости Чонвону, который тоже вроде как не в порядке. Чтобы не позволить дрожи пройтись по всему телу, ведомой неожиданным вопросом. — Ты как? — Я… Чонвон слышит как в ребра Джеюна, подпирающего его плечо своим, бьется Джеюн настоящий и просящий помощи. Чонвон протягивает ему руку. — Вот уж кто сам не свой сегодня. — пускает смешок Чонвон и тянет руку, приобнимая друга за плечо. — Почему ж так холодно… — Все… сложно… — вздыхает Джеюн. Чонвону протягивают руку в ответ. Это читается по глазам, опущенным в пол и на него не смотрящим, но в миг заблестевшим, по закушенной губе и дрогнувшему голосу. Чонвон не хочет заставлять друга плакать, не хочет заставлять вновь проходить через то, что видимо его беспокоит очень, но… Это, возможно, необходимо для того, чтобы… отпустить? Да, отпустить. Со временем, потихонечку, шаг за шагом, но отпустить в итоге и не мучаться. Не взваливать на свои хрупкие плечи проблемы и свои, и чужие. Если уж Джеюн решил проблемы Чонвона взять на себя, то свои он взамен отдать должен тоже. — Ты всегда можешь со мной поделиться, — игриво толкает его плечом Ян, тихо посмеиваясь. — Одна голова хорошо, а две - это вообще взрыв мозга. — и Джейк его смех подхватывает тоже. Немного нервно и еле-еле слышно, но зато с искренней улыбкой.

You're Somebody Else — flora cash

А потом затихает на долгие-долгие минуты, которые Чонвону кажутся вечностью. Становится задумчивым вновь, смотрит в даль, ищет что-то в слившемся с небом горизонте. — Я видел сегодня Сонхуна, — говорит он, разрушая тишину, нарушаемую до сих пор лишь звуками колес проезжающих редко машин и одним на двоих дыханием. Чонвон удивляется, раскрывая глаза широко и резко поворачивая голову в сторону Джеюна. — Мы столкнулись случайно. Шим теперь кажется в разы меньше. Ощущается все тем же, но Чонвон внимательно его разглядывающий, находит хёна более раскрытым и обеспокоенным. Словно и правда выпустившим маленького Джеюна из клетки своих ребер. Словно поменявшийся с ним местами. — Сонхун-хёна? Серьезно? Он спрашивал о тебе, когда я приходил в приют в последний раз. Я тоже его давненько не видел, но думал… — Чонвон задумчиво замолкает, когда замечает проступившую на чужой губе каплю крови и заслезившиеся глаза, в контрасте к ним — сдавленные друг другом пальцы. — Что ты заходил к нему после этого… — Я… — Джеюн качает отрицательно головой, опущенной на грудь. — Мы немного повздорили с ним… — А… — Чонвон моргает непонятливо, не понимая ничего. Он предполагал, что между двумя парнями мог возникнуть какой-то конфликт, из-за которого Джейк и перестал появляться в приюте и, по словам Сонхуна, выходить с Паком на связь в принципе. Но он искренне думал, что это было что-то незначительное, с чем парни уже давно разобрались. Он не лез в их отношения, его туда никто никогда и не приглашал, хоть и общались они вчетвером (он с Джейк-хеном, Сонхун-хеном и Сону) довольно неплохо, у них даже была своя так называемая компашка, иногда абсолютно неразлучная, из-за чего дядя Сонхуна над парнями вечно шутил. Чонвону нравилось проводить с ними время, он бы с радостью вернулся в те дни и посидел вечером после работы в приюте с ребятами и дядей Пак в маленькой комнатушке, попивая апельсиновый сок вместе с Сону, пока Сонхун и Джеюн делили одно на двоих пиво, а дядя — бутылку соджу. Такие вечера обычно проходили очень весело. Чонвону было весело безумно, но потом… — Я все испортил, — хмыкает Джейк. — Как всегда. Все началось с Сону, объявившегося в начале учебного года, который поклонился дяде Пак глубоко и попросил понимания, ведь теперь ему нужно будет готовиться к вступительным экзаменам и он не сможет больше помогать ему и оставшимся парням в приюте. Потом ушел Чонвон, потому что маму положили в больницу и теперь все силы уходили на школу, в которую заставляла ходить сестра, и на сверхурочные в ресторане. Чонвон тоже кланялся глубоко и извинялся очень долго, ведь дядя Сонхуна ему помогал слишком много раз, чтобы совесть позволяла ему теперь уходить со спокойной душой. Чонвон чувствовал вину за то, что больше не сможет помогать дяде и Сонхуну с Джейком, однако чувство ответственности за здоровье мамы и сестру было сильнее, поэтому он надолго со всеми попрощался, но обещал вернуться, как все наладится. А потом узнал, что Джейк туда приходить перестал тоже. Но причину ему не сказали… — Хён… — Чонвон кладет руку на плечо Джейка и сжимает приободряюще, пытаясь хоть как-то поддержать расстроившегося парня, объяснить, что Сонхун на него совершенно не держал зла. Это Чонвон понял еще во время их с Паком последней встречи. Сонхун… отзывался о Джеюне как обычно, Чонвон даже не догадался, что между ними могло что-то произойти. — Не говори так, я уверен, Сонхун-хён так не думает. Вам просто нужно поговорить и все налади… — Я признался ему в чувствах, Чонвон… — вдруг говорит Джеюн, резко подняв глаза к чонвоновым, и грустно улыбается, заметив растерянность, проступившую на лице младшего. — А сегодня увидел впервые после этого. — Я… не понимаю. — Чонвон качает головой из стороны в сторону. Неужели он мог быть настолько… как он мог не заметить такого? Почему… Джейк и Сонхун иногда могли поссориться, но быстро мирились, и в этот раз, Ян думал, что все было точно так же. Он… даже мысли не мог допустить, что эти двое могут друг без друга слишком долго протянуть, они же буквально всегда находились вместе… Дело в том, что Чонвон думал, что Джейк и Сонхун просто поспорили, как и всегда, ведь — как однажды отозвался о своем племяннике дядя Пак — Сонхун иногда напоминал «упертого барана», который не желал время от времени кому-либо в чем-либо уступать и до победного стоял на своем. Из-за этого они с Джейком могли не говорить несколько дней. Максимумом была неделя, и Ян именно поэтому думал, что и в этот раз все было именно так же. Что единственным разделителем двух парней выступали родители Шима… А не чувства. — Из-за моей глупости, Чонвон-и, мы сегодня все находимся там, где находимся. Джей врет своим родителям из-за меня, и нельзя предугадать, когда это раскроется. Хисын вынужден содержать меня… Черт, это так неловко… И все же… Джейку неуютно, Чонвон видит это, ему некомфортно говорить об этом, он как будто чувствует себя виноватым перед кем-то, боится, что Чонвон на него может разозлиться — непонятно из-за чего, — прячет пальцы в длинных рукавах и горбит плечи, перестает смотреть на младшего, который, наоборот, в своем взгляде собрал всю свою искренность и заботу, которую Шиму отдать готов тотчас, ведь знает, как парню это нужно. Как ему важно знать, что его ни в чем не винят, ни за что не осуждают. — Джейк-хён, не говори так… — И тебе доставляю еще больше проблем, как будто их у тебя и без меня мало… — Джейк резким движением смахивает с щеки слезу, чтобы Чонвон не успел ее заметить. Не понимает, что от глаз внимательно за ним наблюдающего парня вряд ли что-то сможет скрыть. — Мне не… стоило признаваться ему. — и смеется. Сдавленно и со всхлипами между, но так, будто чонвонова рука на его плече смогла помочь сделать груз чуть легче. — Перестань, — Чонвон проводит мягко по его надплечью. — И не вини себя, пожалуйста, ты не сделал ничего плохого. Чувствами надо делиться. Особенно такими. Сонхун-хён достоин того, чтобы знать, не думаешь? — Но… это испортило наши отношения… — Я уверен, что это временно, хен. И все зависит от тебя. Когда ты будешь готов, все вновь наладиться, веришь? — Джеюн смотрит на Чонвона внимательно и кивает медленно спустя время. — И вообще, это может прозвучать слишком эгоистично и по-детски, но твой поступок повлек за собой не только плохое, — Чонвон придает своему голосу более шуточное звучание и, щелкнув языком и поджав губы, делает вид, что над чем-то задумывается. Шим недоверчиво смотрит на него. — Что? Только подумай, ты приобрел нового друга, надежного и всегда готового помочь, — ни для кого не секрет ведь, какой Хисын хороший друг. Чонвон успел прочувствовать на себе его заботу и желание помочь всем, кто в его помощи нуждается. А также успел заметить и то, какими глазами самый старший из них на Джеюна смотрит. В любом случае, как говорит ему всегда мама, — не важна причина, главное, что искренне. — Чонсон-хен стал меньше времени проводить на работе и больше отдыхает, его отношения с Хисыном наладились, — Чонвон кивает своим мыслям и слабо улыбается, вспоминая улыбку Чонсона, которую в последнее время видеть стал только чаще. Она у него прекрасная. И Чонвон бы хотел, чтобы Чонсон не переставал ее показывать. — Я… тоже нашел себе хороших друзей. Разве не чудесно? — Ты только что назвал Чонсона хорошим другом? — Ему только не говори об этом, — косо смотрит. — А так, да. Он и правда хороший друг. Не знаю, считает ли меня таковым он, но… — и это не важно совершенно, что Пак Чонсону может не нравиться его улыбка в ответ, а чонвонов смех его может вообще раздражать, для Чонвона важно только то, чтобы люди, успевшие занять в его сердце лучшие места, были счастливы. Чтобы не плакал никто, чтобы все улыбались не натянуто. — Ничего, я готов побыть жертвой. Односторонняя любовь — не так уж и плохо… — Хах… — Джейк же на его слова прыскает. — Поверь мне, тебе только кажется это. — А у тебя, что, дофига много опыта? — Дофига, да, — смеется Шим, тоже закидывая руку на плечо Чонвона. — И как тебе не холодно тут? — А кто сказал, что не холодно… Джейк хмурится сначала, а потом цокает и под громкий хохот Чонвона заталкивает того в тепло квартиры.