Southpaw

      — Дана, пожалуйста, поговори со мной. Я понимаю, что, вероятно, испугал тебя столь неожиданным признанием, и поверь, я сам немного в шоке от себя. Не самый подходящий был момент, но я просто… — пальцы с силой сжимают несчастный букет ромашек до лёгкого хруста обёртки. В голове вертится лишь одна мысль: чем он занимается?        Правда собрался оправдываться за своё признание? Разве это нуждается в объяснениях после всего того, что он говорил ей до? Тут уже и так понятно, насколько она ему небезразлична — ещё свежие, незажившие ссадины на лице и руках — прямое тому доказательство. Дана — не просто мимолётное развлечение. Всё нутро кричит о том, что она особенная для его сердца, нуждающегося в любви и заботе. Да, с ней не просто, совсем не просто, однако никакие сложности на пройденном ими пути не отменят ни толики его симпатии.        Страх того, что его чувства пройдут за какие-то полгода без неё, улетучился после тщательных размышлений последних дней. Не сможет. Уверен, что не сможет. Не забудет. Не остынет. Не сотрёт её лик со своего сердца. Пусть даже год пройдёт. И даже если будет ей не нужен.        Сжимая букет чуть мягче, смотрит на дверь, слыша за ней тихие шорохи: Дана не спряталась в своей спальне, а всё ещё мялась под дверью. Вероятно, шанс того, что она её откроет, всё ещё есть. Нужно лишь верные слова подобрать, чтоб сбить её ледяную корку. Но какие? Всё, что вертится на языке: розовые сопли и, собственно, причина его позднего визита.        Всё не то. Всё не так.        — Ты сказала, что рада меня видеть, и знаешь, я заметил это в твоих глазах. Ну, до того, как ты закрыла дверь… Они так сияли, кажется, впервые за всё время нашего знакомства. На секунду мне даже показалось, что ты готова принять меня и мои чувства. Показалось, что ты тоже скучала по мне, — замолкая, слышит тихий вздох, представляя, как сейчас она нервно кусает алые губы и порывается открыть дверь. — Давай, наконец-то поговорим о нас серьёзно, без этим глупых игр. Думаю, ты тоже устала качаться на наших качелях.        Звуки её шагов и стук собственного сердца, уставшего болтаться в океане неизвестности, не имея видимого берега, пробуждали липкое волнение, вцепившееся за горло. Она откроет, а он не сможет говорить о серьёзных вещах, не сможет сказать ничего того, что собирался, о чëм так много думал. Точно знал, что хватит лишь ещё одного взгляда в её глаза, чтоб потеряться окончательно.        Дверь с тихим скрипом открывается, и девушка, однажды смело склеившая его в ночном клубе, дарит ему невинный взор и робкое бормотание. Эта не та Дана, которая была в начале. С неё спала та жёсткая броня, не дававшая пробиться к её сердцу. Она словно наконец-то поняла, что ей не нужно пытаться быть всё время сильной, — и позволила ему увидеть настоящую себя.        Вглядываясь в её черты, Сатору лишь убедился: она приняла решение, и, похоже, оно будет в его пользу. Тут бы порадоваться такому повороту, но… ему тоже есть что сказать.        — Извини, что закрыла дверь. Уже и не помню, когда в последний раз слышала слова любви в свою сторону. Разве что от брата… Неожиданно было, — Дана мялась на месте, теребя пальцами края светлой кофты, поглядывая на него из-под пушистых ресниц. — В последние дни я много думала…        — Могу войти? — прерывает её, не желая вести беседы в коридоре, разделёнными дверным проёмом.        Дана молча кивает и отходит вглубь квартиры, давая возможность преступить порог и закрыть за собой дверь. Сатору на мгновение зажмуривает глаза, улавливая сладкий аромат, витающий по всей квартире, так приятно щекочущий ноздри и что-то внутри. Вся квартира пропитана её запахом.        Дурманит, выбивает почву из-под ног, путает мысли. Ещё один фактор, наравне с её глазами, меняющий планы и серьёзный настрой, с которым целенаправленно шёл к двери её квартиры.        Неловко смотреть не неё. Неловко видеть в глазах именно то, чего так добивался.        Как быть? Что делать?        — Это тебе, — несчастные ромашки наконец-то покидают его руки; обёртка хрустит под тонкими пальцами.        — Тебя выписали или сам ушёл из больницы?        — Ммм… долечусь дома, — тянет он, давая понять, что о выписке не может быть и речи — лишь самовольный побег под ругань матери. — С ума сошёл бы, останься в больнице ещё хотя бы на сутки.        — В этом все парни одинаковы. Джисон такой же. Травмы зарабатывать умеете, а лечиться нет терпения. А потом и появляются осложнения всякие, — тяжело вздыхая, Дана движется на кухню пристроить ромашки в вазу. Не хочется, чтоб завяли до утра без воды.        — Не буду спорить с тобой. В этом ты права. Но я бы, может, и остался в больнице ещё ненадолго, приди ты ко мне хоть раз. Впрочем, я понимаю, почему не приходила.        — Значит, это моя вина, если тебе станет хуже?        — Ты виновата лишь в моих сердечных муках, остальное — моя забота, — разбитые пальцы, все в пластырях, аккуратно касаются тёмных прядей волос девушки, повёрнутой к нему спиной. Она манит сильнее, чем ринг, на котором он скачет с детства, и кажется, что его запросто можно променять на парочку её касаний, нежных слов и поцелуев.        Очередная мысль о том, чтобы всё бросить ради неё, врезается в голову. Тело машинально прижимается к ней. Словно рефлекс, как уход от удара противника на ринге.        — Джисон всё знает о нас.        — Я знаю, мы говорили с ним.       — Со мной он тоже говорил. И даже не ударил ни разу, представляешь? Он оказался очень понимающим в этом плане.        — Джисон никогда не лезет в мою личную жизнь, он видит границы и не пересекает их, — Дана отстраняется от него и уходит в сторону, ставя вазу на стол.        — Повезло, — во рту стало влажно за пару мгновений вблизи девушки; Сатору сглатывает, касаясь пальцем пульсирующей нижней губы не то от ранки незажившей, не то от желания получить поцелуй. — В последний наш разговор я… возможно, я слишком сильно давил на тебя. Да и не только в прошлый, — вздыхая, опускается на стул, взъерошив волосы. — Между нами всё было так легко, пока я не полез с этими своими чувствами.        — Сатору…        — Может ли всё быть так же легко у нас, но в то же время намного серьёзнее?        — Я…        — Нет, постой, — резко обрывает, не давая ничего ответить. Нечестно спрашивать об этом сейчас, когда пришёл за другим. Безусловно, услышать чёткий и желательно положительный ответ хочется, но сейчас для этого не время. Сначала он должен рассказать о турнире… длиной в полгода. Он должен быть честным.        — Ты хотел поговорить, а теперь вдруг затыкаешь меня. Что не так?        — А ты готова говорить?        — Ты сейчас пойдёшь отсюда, Сатору, — закипает мгновенно, розовея от злости. Глаза пылают, а он сгорает дотла в этом безудержном пламени. Злость и недовольство Даны заводят не максимум.        Знал, что так будет. А ведь ещё не озвучил главное. Она разозлится, разочаруется или поймёт? Результат может быть любым.       — Ладно, просто дай мне сказать то, к чему я пришла за эти дни. Это было непросто, у меня полно сомнений, но я думаю, что приняла верное решение и…        — Дана, — в очередной раз обрывает на самом интересном, подскакивает со стула и жадно хватает за талию, вжимая горячее желанное тело в себя, словно желая растворить. Её сердцебиение ускоряется, а он ловит каждый его звук, наслаждаясь близостью.        — Почему ты не даёшь мне сказать? — бормочет она ему в грудь, но, вопреки ноткам недовольства в голосе, отстраняться не планирует, напротив, обвивает руками, сцепляя пальцы в замок.        Для неё всё кажется нелогичным, для него — очевидным. Даст сказать о своих чувствах — изменит своё решение, а это явно не приведёт ни к чему хорошему. Будет жалеть, потому что не готов отказаться от своего дела. Даже ради Даны. Возможно, лишь в моменте, но потом…        Сначала сказать всё должен он, но… сейчас хочется другого. Возможно, это последний шанс быть с ней так близко. Нужно использовать это время с пользой, провести его с удовольствием. В случае чего, воспоминания будут греть его сердце одинокими вечерами. Вспоминая её — девушку-доминантку, свалившей его, как опытный дровосек, столетний дуб, — сумеет справиться со всем.        — Поговорим утром?        — А сейчас?        — Сейчас я хочу быть с тобой, Дана, — наклоняется, обхватывая ладонями её лицо, и едва не касается губ. Дана дрожит, сжимая ткань его рубашки в районе груди, отвечает на его порыв. — Знаю, что в последнее время между нами были лишь ссоры и обиды, но… как тогда, так и сейчас, несмотря ни на что, я всё ещё…        — … мой малыш, — не так он планировал закончить фразу, но Дана этой парой слов раздробила его рёбра в труху, спустив с небес на землю, прямо к своим ногам, где ему и место.        — Да… скажи ещё раз.        — Малыш.        — Малыш, — согласно повторяет и, словно делая последний вздох в поисках спасительного глотка кислорода, набрасывается на алые уста, напрочь игнорируя режущую боль в губе, руках, во всём теле. Лекарство от боли, наконец-то в его руках, исцеляет и делает ещё больнее, но уже не физически. Та самая сладкая, столь приятная пьянящая боль укутывает нежнейшим шёлком, срывая с губ довольное мычание, что мощными волнами разносит по телу возбуждение.        С каждым движением губ отдаёт частичку себя, своей души и сердца — старается показать то, что, возможно, не мог раньше: её значимость для себя. Так нежно касался её щёк, утопая в жарком водовороте поцелуя. Истосковался по её губам, её касаниям и телу, словно сто лет сидел в одиночной камере без возможности касаться желанного тела.        — Что ты сделала со мной, — не вопрос с целью получить ответ, тупой выдох отчаяния поражённой души. — Дана… — своим ледяным, словно морозная свежесть, дыханием опаляет её лицо. Запах сигаретного дыма виснет между ними подобно облаку, отчего девушка морщится на секунду, делая глубокий вдох.        Взгляды впиваются друг в друга. Дана смотрит в ожидании, всем своим существом дрожа от переполняющих смешанных чувств. Сердце её колотится в груди, и этот звук эхом разносится под его грудной клеткой, достигая сердца. Она ждёт действий от него, готовая подстроиться.        Всё правда изменилось, и в этом безмолвном ожидании это отчётливо прослеживается. Дана готова к переменам.        — Как же ты мне нужна! — прошептал он, крепко прижимая её к груди. — Ради тебя я… я бы всё сделал… — левой рукой коснулся её щеки, поглаживая бархатистую кожу, сладко пахнущую свежесорванными цветами с капельками росы на нежных лепестках. — Такая красивая… моя ли.? — подаётся вперёд, опаляя губы своим дыханием.        Дана закрыла глаза, чувствуя сильную дрожь, бегущую по телу. Рот чуть приоткрылся в ожидании нового поцелуя. Сатору вглядывается в мягкие черты лица, поглаживая копну пышных тёмных волос, волнами струящихся по плечам; дыхание стало прерывистым, и он подался ближе, чуть соприкасаясь губами. Дана стояла неподвижно, готовая в любую секунду ответить на его порыв.        — Хочешь, я буду твоей?        Широко распахнув глаза, с неверием на кончиках пальцев обхватывает подбородок, поднимая голову выше. Пара слов распалили необъятное пламя страсти, разгоняя его волнами по венам. Сладкая нега захлестнула за секунду. Поцелуй обжёг губы, выжигая её имя на дрожащем сердце, а своё — на податливых губах, охотно принимающих его поцелуи.        — Похоже, ты и правда всё решила.        — Ты же этого хотел.        — Верно…        — И я тоже хотела, наконец, перестать метаться в своим чувствах и понять, чего хочу, а о чём жалеть буду. Сатору, я поняла… — продолжение фразы он благополучно заглатывает новым поцелуем, нетерпеливо покусывая нижнюю губу, что и без того стала слишком чувствительной от поцелуев до.        Легким движением подхватывает её на руки, усаживая на стол; шире раздвигает ноги, занимая своё место между ними, спускаясь с поцелуями на шею. Прикусывает кожу, проходясь следом языком, пробуждая не только мурашки, но и желание продолжения, плотно завязывающее узел внизу живота. Целует и чуть всасывает кожу, усыпая бледную шею россыпью алых отметин — следов его жажды.        Одна рука скользит под тонкую ткань кофты по плоскому животу прямо к груди. Холодная ладонь отодвигает чашку лифа, накрывая полушарие; пальцы цепляются за возбуждённый сосок, покручивая из стороны в сторону до тихих обрывистых вздохов Даны. Её грудь мягкая, так приятно ощущается в ладони, так идеально ложится, словно и была создана лишь для его прикосновений.        Цепляет зубами ворот кофты, оголяя плечо и ключицу, переключая свои поцелуи ниже, в это же время поглаживая второй ладонью нежную и столь чувствительную кожу внутренней стороны бедра, неспешно подбираясь всё ближе к промежности. Он уверен: она мокрая, она ждёт его и жаждет больше прикосновений. Дрожь, пробивающая хрупкое тело в его руках, лучшее тому доказательство. Стоны можно сымитировать, но тело не обманет никогда.        Тонкие пальцы по-хозяйски копошатся в белоснежных волосах, сжимая пряди у корней в момент переполняющего удовольствия. Опускаются на широкие плечи, впиваясь ногтями. То и дело доносятся тихие стоны, так приятно ласкающие слух. Всё это распаляет Годжо лишь сильнее и сильнее. Он точно не остановится.        Возвращаясь к её губам с новым поцелуем, наконец-то подбирается к промежности, поглаживая ладонью сквозь влажную ткань белья, довольно отмечая степень её возбуждения. Влага отчётливо ощущается под пальцами, оставляя липкий след на коже.        — Скучала по мне? — ответ на самом деле не нужен, всё и так очевидно, но лишний раз на словах убедиться всё же охота.        — Да, малыш, — Дана подрагивает, как лист на ветру. Ловит его губы своими, вкушая остатки сигаретного дыма.        — Малыш, — довольно тянет каждую букву своего прозвища вместе с промокшими трусами вниз по её бёдрам.        Стягивает их и задирает кофту, подбираясь губами к торчащему соску. Мягко прикусывает, щекоча вершину кончиком языка. Звонко целует и прячет во рту, жадно посасывая. На секунду отрывается и переключается на вторую грудь, задирая лифчик ещё выше. Довольно поглаживает бока, чуть царапая кожу краями пастыря на пальцах. Даже не поиграть с ней толком с такими руками, иначе бы уже щекотал чувственные стенки изнутри парочкой пальцев, срывая стоны погромче.        В груди есть чёткое понимание, что он обязан сделать для неё как можно больше сейчас, чтоб доказать и себе и ей, что он лучший, незабываемый. Только с ним ей может быть так хорошо. Только с ней ему так хорошо. Нельзя позволить ей забыть ровно так же, как и себе.        Вытирая рот от слюны, опускает её кофту и смотрит в глаза: два искрящихся желанием зеркала души поглощают его, подобно песчинке бушующим морем; лицо раскраснелось, губу припухли — Дана невероятна. Любовался бы до самого утра.        — Нуждаешься во мне? — подушечка пальца, сохранившая влагу её лона, скользит по алым губам. Она согласно кивает, приоткрывая рот, и два пальца проникают внутрь, позволяя её языку ласкать кожу, не доходя до скрытых под пластырем ран. — Пососи немного, чувствуешь свой вкус?        Дана обхватывает пальцы губами, имитируя сосание, и жмурится, явно представляя вместо пальцев его член. Его бы сосала с куда большим удовольствием и энтузиазмом. Потому что он заслужил, она должна ему это удовольствие.        — Сладко, Дана? — в штанах нестерпимо тесно от картины перед глазами, член болезненно пульсирует, упираясь в жёсткую ткань штанов. Сейчас бы сорвать их, уложить Дану грудью на стол и трахнуть как следует. Имел бы её хоть всю ночь, пока не закончатся силы и до боли в члене. И спереди, и сзади, и в рот, и так по кругу.        — Сладко, — шепчет она, сжимая его бёдрами.        Сатору опускает взгляд вниз, приподнимая край юбки, шумно сглатывая от вида блестящей от смазки промежности. Между этих складок уже должен скользить его член. А он медлит. Медлит, ведь желает пройтись между ними и своим языком, желает собрать кончиком каждую каплю её возбуждения, вылизав начисто.        Сглатывая ком ожидания, опускается на колени, без предупреждения пачкая рот в дурманящей влаге, уверенным движением языка проходясь вдоль промежности. Дана громко стонет, сжимая бёдрами его голову и хватая за волосы. Внимательно наблюдает за ним, что только распаляет сильнее.        — Нравится вид? — бормочет он, играя языком с клитором, поглядывая из-под лба на неё.        — Ты на своём законном месте, малыш.        — Вот как, — прыскает смехом, но не спорит, скользя языком между складок. И если его место между женских бёдер, то исключительно лишь между её. Только её лоно он готов вылизывать с таким наслаждением.        — Такая нежная, — раздразнивая, целует бёдра, нежно поглаживая их, оставляя лоно остывать без жара его губ и языка.        Дана ëрзает в нетерпении, сильнее сжимая волосы между пальцами. Жалобно скулит, хныкает, молит вернуться к своему делу, а он спускается с поцелуями к коленкам, наслаждаясь её нуждой.        — Какая сладкая, Дана, — смотрит в глаза, поглаживая пальцем у входа, раздвигает складки, любуясь видом. — Хочешь чтобы я продолжил?       — Да…        — Не могу тебе отказать, — да и не хочет, охотно возвращаясь к промежности, активнее работая языком. Целует, кружит языком вокруг комочка нервов, нежно посасывает и снова лижет. Без рук доводит до рваных хрипов одним своим ртом.       Язык усердно, с наслаждением исследует каждый миллиметр чувственного места; довольное мычание вибрациями разносится по телу девушки, неумолимо приближая огромный фейерверк из сладкой неги.        Кажется, парочка клочков волос покинула его светлую голову в момент достижения Даной вершины блаженства. Её окончание было бурным и внезапным, но столь приятным вознаграждением для Годжо, с удовольствием поглощающим результат своего труда.        — Чëрт, — Дана, словно лишившись сил, валится на стол, жадно хватая воздух ртом, прикрывая ладонью пульсирующее лоно.        — И правда, чëрт, — поднимаясь с колен, вытирая рот рукавом рубашки, легко касается выпирающего стояка в штанах. — Кажется, я сейчас взорвусь.        — Ммм, — простонав, Дана приподнимается на локтях, впиваясь взглядом в его проблему. — Не нужно себя мучить, — спрыгивая со стола, ловко хватается за ремень, расстëгивая его. Справляется с пуговицей, ширинкой и аккуратно помогает освободить возбужденную плоть. — Какой горячий и твёрдый, налитый кровью и желанием. Больно?        — Больно, — соглашается, потираясь стояком об её ладонь. — Уже невозможно терпеть, Дана. Последние дни только и дрочил с мыслями о тебе, но не смог получить того удовольствия, что испытываю сейчас лишь от прикосновения твоей ладони.        — Малыш, ты так нуждаешься во мне? — с вопросом хлопает ресницами, нежно поглаживая плоть.        — И лишь в тебе одной. Хочу тебя всегда и везде, и чëрт, Дана, я счастлив, что тем днём пошёл в тот клуб и встретил тебя, трахнул тебя там и не смог забыть. Именно с того момента я уже пропал. Ты забрала уже тогда часть моей души. Истерзала её, но согрела в той же степени.        Тянет к себе, жадно целуя губы, изнемогая от желания обладать её телом. Шарит в кармане в поисках презерватива, нащупывая несчастную резинку, что тут же выхватывает Дана, опускаясь на колени. Но вместо помощи с защитой берёт за щеку, обсасывая твёрдую головку.        — Ах, чëрт… — не ожидая нападения, громко стонет, хватая её за волосы. С полузакрытыми от удовольствия глазами наблюдает за губами, скользящими по члену, что так приятно ощущается в её рту.        Такого он не планировал и сегодня хотел избежать, но всё же позволил приласкать свою плоть. Любовался видом девушки, ублажающей его ртом. Как и всегда невероятно. Ноги подкашиваются от ярких ощущений, стучащих в подкорку сознания. Сейчас бы трахнуть её рот, да так, чтоб давилась его членом, проливая слëзы от лёгкой боли и безумного наслаждения, глотая после его семя.        Столь яркие картинки перед глазами лишь сильнее сводят с ума, и он понимает, что ждать больше не может: отстраняет от члена и поднимает на ноги.        — Что такое?        — Не надо.        — Почему? Не нравится, малыш?        — Шутишь? Ты безупречна, Дана, но трахать я хочу не твой рот. Не сейчас. Так что помоги надеть этот чëртов презерватив и пойдём уже в кровать, пока мои яйца не лопнули от напряжения.        Дважды повторять не пришлось: ловким движением руки раскатывает защиту по длине, берёт за руку и тянет в свою спальню, толкая на кровать. Глядя на то, как она раздевается, Сатору спешит и сам избавиться от лишней одежды, мысленно прикидывая, на сколько минут его хватит перед тем, как кончит. Точно ненадолго. Ибо уже сейчас готов позорно спустить, просто глядя на её обнажённое тело.       — Чëрт, Дана, а у тебя нет ещё презервативов?        — А? — задумчиво копошится в тумбочке, доставая один единственный пакетик — шанс на ещё один раунд. — Хватит?        — Не думаю.        — Какие же у тебя планы?        — Да я бы тебя до самого утра… иди уже сюда, — тянет за руку, нетерпеливо опрокидывая на постель, устраиваясь сверху между разведённых ног. — Ты в курсе, что выглядишь потрясно подо мной? — тихо смеётся, заглядывая в глаза, в этот же миг направляя член ко входу.        Он может наблюдать, как расширяются её глаза и искажается лицо в момент проникновения; как приоткрывается рот, выпуская сдавленный стон, и руки с силой цепляются за обнажённые плечи, царапая кожу. Лёгкое шипение срывается с губ, Сатору жмурится, целуя её щëку, в моменте проникая глубже.        — Ты самая красивая, знаешь?       — Прекрати льстить.       — Но это правда, для меня это чистая правда, — нет в голосе лести, нет обмана, лишь констатация очевидного факта: Дана прекрасна, и не только под ним и с раздвинутыми ногами. — Как тебе? Хорошо? — нарочно смотрит в глаза, делая резкие глубокие толчки, наблюдая за её эмоциями, за каждой мышцей на лице. Дана розовеет не то от смущения, интимности момента, не то от собственного желания, циркулирующего по венам. — Скажи.        — Смущать меня вздумай? — тихо возмущается, но в следующую секунду громко вскрикивает, закатывая глаза от глубокого толчка. — Ох, малыш, задушу тебя.        — Ну, разве что своими бёдрами, — смеётся ей в губы, ловко закидывая стройные ноги себе за спину, усиливая скорость и частоту движений, с силой вбиваясь в податливое тело, до звёзд перед глазами, тесно сжимающее его изнутри. — Ты прости, но я сейчас кончу.        — Дай мне пару минут, — бормочет она, просовывая руку между телами и накрывая пальцами клитор, приближая свой оргазм, не желая позволять ему кончать в одиночку. — Потерпи немного.        — Жалеешь меня, — усмехается и чуть отстраняется, давая ей больше пространства для манипуляций, сам же чуть замедляет темп, сдерживая своё удовольствие, насколько это возможно. Но сделать это нереально трудно. Уже сейчас член дрожит, балансируя на грани, с каждым движением приближая разрядку. — Дана, я больше не могу.        — Сейчас… ещё чуть-чуть… — закусывая губу, девушка сильнее потирает клитор, чувствуя приближение оргазма. — Ещё немного, Сатору…        Сцепив зубы, сильнее хватает её за бёдра, делая финальные фрикции, и больше не выдерживает, кончает, замирая на несколько мгновений, наслаждаясь моментом. Дана заканчивает следом, сокращаясь вокруг члена, усиливая его удовольствие до максимума. Дёргается в постели, громко постанывая, и расплывается на простынях, — такая довольная, такая изумительная и возбуждающая. Грудь медленно вздымается, тело блестит от пота и так и манит продолжить истязать его.        Член мгновенно твердеет, уже готовясь к новому заходу. Потому что мало. Очень мало. Годжо ещё не насытился. Не испил достаточно живой воды из обнажённого источника под ним. Поглаживает бёдра, живот, тянется к груди и выскальзывает, стягивая использованный презерватив. Дана наблюдает за ним, поглаживая промежность в ожидании продолжения, а у него от зрелища уже стоит колом. Уже терпение на исходе. Голова кругом.        — Стань на колени.        Дана медлит, но делает, как он просит, занимая удобную позицию. Не долго всё было романтичным.        — Малыш, в этот раз уж постарайся не кончить за три минуты.        — Вот же ж… — хмурит брови, шлёпая по ягодице, пристраиваясь сзади. — Я заставлю тебя пожалеть о своих словах, — хватает за руки, отчего Дана падает лицом в подушку и заводит за спину, удерживая в замке. Ловким движением бёдер быстро проникает внутрь, заполняя собой. Тут же слышит довольное мычание в подушку.        — Боже, малыш, сильнее.        — Ненасытная. Не торопись, ещё вся ночь впереди, — так быстро заканчивать Сатору не планировал. Хотя и секс он тоже не планировал. Но раз уж всё пошло не по плану, то пусть и дальше так будет. Для важных разговоров будет утро, а сейчас нужно ловить момент.

****

       Потянувшись в постели, Дана лениво открывает глаза. Настроение хорошее. Тело сладко ноет после жаркой ночи, в груди разливается приятное тепло. Присутствует полная уверенность в превосходном продолжении ночных приключений. Теперь всё просто обязано быть хорошо, понятно и стабильно, без дурацких качелей.        Но пустая половина кровати немного сбивает ощущения. Сатору нет рядом. Но расстроиться должным образом она не успевает: растрёпанный Годжо возвращается в спальню, садясь на край кровати.        — Малыш… — улыбается, тянется к нему, но парой слов он развеивает хорошее настроение.        — Там мать твоя пришла.        — Что? — сперва даже не верит в услышанное. Всё кажется бредовой шуткой.        — Кто-то долго звонил в дверь, ну я и открыл, а там женщина. Сказала, что твоя мать. Неожиданное знакомство, — Годжо тихо смеётся, хватая свою рубашку с пола.        — Ты… ты впустил её?        — А не надо было?        — Именно, — нервно сбросив одеяло, Дана спешит одеться. Хватает халат, запихивает края и спешит к матери.        — Дана… — Сатору, недоумевая, спешит за ней.       Борясь с чувством тревоги, Дана наконец-то замечает мать, сидящую на диване в гостиной. Сердце не сжимается от радости, ничего не ёкает, лишь беспокойство клокочет в груди. Мама перестала быть источником радости и счастливых воспоминаний ещё в раннем детстве, сейчас она подобна предвестнику бед. Ничего хорошего не сулит её визит, сердцем чует, что мать принесла чемодан своих проблем в надежде, что ей снова помогут.        А всё ведь только наладилось. Только вот расплатились с Мигелем, стали с братом свободными от долгов, как главный их источник снова постучался в дверь. Мандраж бьёт лишь от мысли, что всё снова пойдёт по кругу.        Мать улыбается ей, поднимаясь с дивана. Выглядит опрятно, чисто, но в глазах вся грязь, смытая с тела, от неё не избавиться мочалкой и душистым мылом. Это не визит к своему ребёнку от тоски душевной. Мать здесь не ради любви.        Хочется быть равнодушной, но всё ещё неприятно. Слишком больно.        — Что тебе нужно? — сквозь холод прорезаются нотки печали, увы, этого не отнять.        — Да вот, хотела узнать, как ты. Слышала, — мать мнётся, бросая взгляд на Годжо в стороне, кажется, стыдится говорить при нём честно, но всё же продолжает: — вы покончили с Мигелем, это правда?        — Покончили — неподходящее слово, но да, история с ним подошла к концу.        — Спасибо…        — Это не ради тебя.        — И всё же… — мать нервно ломает пальцы, оглядываясь по сторонам, и Дане только остаётся надеяться, что она ничего не успела украсть. — Вы с братом такие молодцы. Так быстро и легко всё решили…        — Быстро и легко? Откуда тебе знать, легко ли нам было? Хорошо было взвалить на нас свои проблемы и прожигать деньги на азартные игры, не беспокоясь ни о чём. Быстро и легко, — глаза закатываются от возмущения, в груди давит обида. Молчать больше не было сил. — Не было всё так! Из-за тебя наша жизнь превратилась в сплошной стресс, счёт денег и бесконечный страх. А теперь, когда всё закончилось, ты снова здесь!        — Милая…       — Уходи. Просто уходи и не возвращайся. Оставь меня и Джисона в покое, не впутывай нас больше в свои проблемы. Решай их сама, как взрослый человек. Мы тебе ничем не обязаны.        — Послушай, я понимаю твою злость, но… мне больше не к кому пойти…        — Не хочу ничего слышать, не начинай, — резко хватая мать за руку, тянет в сторону двери, желая выставить её, пока она не надавила на жалость. Знает ведь себя, может дать слабину, но так больше нельзя. Мама, как бы страшно это не звучало, прошлое, а оно должно оставаться позади.        — Милая, постой. Мне правда нужна помощь. Понимаю, что нагло просить тебя после всего произошедшего, но ты моя дочь, в конце концов, к кому мне ещё пойти? — мать упрямилась, не хотела уходить ни с чем.        — Да к кому угодно, но не ко мне. Мне не нужны больше проблемы. Я хочу… жить для себя, думая о себе, а не о том, где бы достать деньги, чтоб тебе было хорошо.        — Мне нужно немного. Если вы с братом мне поможете, то я больше вас не побеспокою. В последний раз, милая…        — Прости, но я больше тебе не верю. Уходи, — вытолкнув мать из квартиры, Дана спешит закрыть дверь и возвращается в гостиную, встречаясь с изумлëнным взглядом Годжо. Он услышал то, чего не должен был. И сейчас, не зная всей истории, вполне может осудить её за такое отношение к матери.        — Расскажешь? Или это не моё дело?        Вздохнув, спешит к нему с объятиями: крепко обвивает руки за спиной и прижимается щекой к груди, чуть успокаиваясь. Так комфортно, тепло и уютно. Как хорошо, когда в голове всё разложено по полочкам и нет глупых противоречий. Как приятно знать, чего хочешь. Как хочешь. С кем хочешь.        На удивление, рассказать обо всём Сатору оказалось легко, но, наверное, лишь потому, что история с Мигелем уже закончилась. В противном случае, вряд ли бы смогла рассказать, всё же посвящать кого-то в свои проблемы — впутывать его в них. Дана бы не стала так рисковать, имей всё ещё задолженность перед мафиози.        — Я бы помог, скажи ты это раньше.        — Это уже не имеет значения, всё осталось позади.        — Мигель точно не побеспокоит вас с Джисоном больше?        — Мне хочется ему верить, — устроившись удобно на диване, Дана тянется к парню, привлекая его к себе, касаясь щеки губами. Сатору манит, даже ничего не делая, просто глядя на неё своими сверкающими хрусталиками. — Болит? — нежно касается раны на губе кончиком пальца.        — Ерунда.        — А здесь? — руки перемещаются на торс, где виднеются гематомы на бледной коже.        — Тоже ерунда. Я в порядке, правда. Не волнуйся, я крепкий, всё быстро пройдёт.        — При условии правильного лечения и если беречь себя будешь. На ринг сейчас лучше не выходить.        — Да, кстати об этом, — нахмурившись, Сатору отстраняется, виновато закусывая губу. Пришла пора поговорить. — Слушай, я вчера приходил вовсе не ради секса… то есть это тоже хотелось, но всё же больше именно говорить. Только прежде я хочу сказать тебе ещё кое-что.        Предчувствуя неладное, — то, что ей точно не понравится, Дана напрягается. В момент даже хочется уйти, не слушая его, но любопытство побеждает, вынуждая сидеть на месте в ожидании какой-либо сенсации.        — Я сказал, что… люблю тебя, и это правда так. Возможно, спешу, но хочу, чтобы ты знала об этом, знала, что значишь для меня и насколько сильно я привязан. Это не просто пустые слова, это то, что есть во мне, то, что я чувствую сейчас, глядя на тебя. Это по-настоящему.        — Сатору, — расслабившись от столь приятных, волнующих слов, Дана цепляется за его руку, мягко поглаживая сбитые пальцы.        Сердце выскакивает из груди от волнения и переполняющей радости, — приятно знать, что тебя любят даже после всех истерик и ссор. Как важно было это услышать. Действительно рано, всё слишком быстро, но у них и без того всё шло неправильно.        — Ты действительно крепкий, раз решил сказать об этом после стольких моих истерик и дурного поведения.       — Ну, я тоже виноват. Давил на тебя, стоял на своём, хотел большего, хотя ты сразу сказала, что между нами только секс. Тут я был немного эгоистичен, признаю. Просто когда чего-то сильно хочется, я привык добиваться этого. Ринг меня этому научил.        — А я привыкла быть осторожной, особенно в серьёзных решениях, способных повлиять на жизнь. С Джисоном я насмотрелась всякого, но он правильно сказал: ты — не он. Дурной такой же, конечно, но всё же другой. И мне стоило сразу это понять и не сравнивать вас, не проецировать на тебя свои страхи и пережитые ситуации с ним. Мне стоило проще относиться к твоему занятию и не делать из этого трагедию, но я… я просто боялась, не хотела расходовать лишние нервы.        Дни, наполненные размышлениями в пустой квартире наедине с самой собой, помогли разобраться в запутанном клубке своих мыслей и желаний. Сложно было. Очень сложно. Но сделать необходимо, чтоб двигаться дальше без сожалений. И сейчас, держа его руку в своей, чувствует, что не ошиблась.        — Я долго думала о твоих словах, всё взвешивала и пришла к выводу, что… тоже хочу быть с тобой. Хочу большего, чем секс. И я готова закрыть глаза на твою работу. На самом деле то, чем ты занимаешься, вообще не важно, ведь так? Надеюсь, ты не передумал и всё ещё хочешь попробовать…        — Дана… — сдержать восторг не вышло; переполненный радостью её решения, её долгожданного ответа на его чувства, забывает на секунду обо всём, впиваясь в губы поцелуем. Прижимает к груди, цепляясь за одну единственную мысль: это начало их настоящего пути. У него есть шанс.        — Малыш, — раскалённая чувствами, цепляется за рубашку, стремясь расстегнуть пуговицы, однако Сатору не позволяет, отстраняя её руки. — Что такое?        — Постой, я не сказал самого главного. Спасибо, что решила дать мне… нам шанс, для меня это очень много значит, но…        — Но? — Дана кривится, в шоке от такого поворота событий. Какое ещё но? Всё ведь решили уже…        — На носу турнир, помнишь?        — И что?        — Джисон тебе не говорил?        — О чём?        — Он будет проходить в Америке, в Нью-Йорке, Дана, — делая небольшую паузу, прикидывая её реакцию, продолжает: — полгода.        — Что? Полгода?        — Да, я… я уезжаю на днях готовиться. Предстоит много тренировок и серьёзных поединков. У меня есть все шансы победить. Я… собирался сказать тебе это ещё вчера…        — Да неужели? Это когда же? — злится, вскакивая с дивана, не в силах держать эмоции под контролем, чувствую себя невероятно глупо, обмануто. — Когда ты собирался сказать? После того как первый раз меня трахнул или после второго?        — Я…        — Побоялся, что я не дам, скажи ты о своём идиотском турнире сразу? А после этого ещё говоришь, что не за сексом пришёл? Я не понимаю, зачем мы вообще сейчас говорили об этих чувствах, когда ты собрался укатить в другую страну на долбанных полгода? Обязать меня решил, чтоб я сидела тут и ждала тебя? Этого ты хотел?        Дана смотрела на него, прожигая взглядом, а ему и сказать было нечего в ответ. Отчасти она права. Спорить бесполезно. И сам понимает, как сейчас всё выглядит. Не в его сторону повернуто колесо фортуны. И сейчас всё, к чему они пришли, может рухнуть за секунду.        — Честно говоря, я не надеялся, что ты примешь меня и дашь шанс, от чего, собственно, и отталкивался в своём решении. Я вчера приходил попрощаться с тобой, Дана. Очевидно, всё пошло не по плану. Извини, виноват, не смог сдержать себя… не хотел сдерживать, всё же не увижу тебя так долго.        — О своём желании секса на дорожку ты подумал, а о том, каково будет мне — нет? Ты сейчас серьёзно? Приходил не о чувствах говорить, а… поставить точку? Шутишь?        — Да… да, я знаю, как сейчас всё выглядит, — стонет от досады, запуская пальцы в волосы. Даже сейчас секс всё испортил.        — Какого чёрта ты тогда мне в душу лез, раз собирался уехать? Изначально ведь знал, что так будет. К чему были все эти разговоры? Чëрт, Сатору! — ударить его хотелось, вцепиться в светлые волосы и вырвать пару клочков, разодрать губу до крови, чтоб больно было, неприятно, как и ей сейчас. Руки так и чесались. Злость и обида бурлили в груди. Всё, получается, было зря. Дурой себя чувствует.        — Я просто не думал об этом. Всё из головы вылетело. Банально, но я больше о тебе думал в последнее время, чем о боксе, — вскакивает с дивана, не зная даже, что сказать, дабы не вызвать к себе ненависть; смотрел на неё и лишь чувствовал себя всё больше мерзавцем. — Я хотел уехать и дать тебе время подумать, разобраться в себе, понять за это время, нужен ли я тебе. И сам бы успокоился.        — Ты же понял ещё вчера, что я уже…        — Да, да, понял я, — обрывает её, кусая губу до крови. — Потому и не дал ничего сказать, знал, что передумаю и захочу… остаться. Остаться с тобой.       — Разве это так плохо?       — В моменте я бы считал, что поступаю верно, но после обязательно бы начал жалеть и срываться на тебе, я бы винил тебя. Но я не хочу так. Я не могу отказаться от бокса так просто, Дана, но и от тебя я не готов отказываться.        Сейчас бы удивиться и разозлиться, но она и без того знала, что на уступки идти придётся именно ей, потому что он не сможет. Нет компромисса, только её принятие его таким, какой есть. И она приняла, а он…        Садясь на диван, Дана понимает, что не способна мыслить здраво сейчас, да и злость поутихла. В какой-то степени она понимает Сатору. Выбрал бы сейчас её, а потом за спиной скрипел бы зубами, обвиняя во всех грехах. Так точно ничего у них не получится.        И как бы она сейчас не хотела обратного, им правда нужно побыть вдали друг от друга. Нужно пережить этот дурацкий турнир, и может тогда Годжо отпустит. Но пока он горит этим, а она лишь мешает. Всё запутанно, но в то же время просто… как и всегда. Вот только… не хочется его отпускать теперь. Только не сейчас. Ей уже не нужно время оценивать его значимость для своего сердца. Время не нужно и ему. Но расстаться всё равно придётся.        — Тебе лучше уйти, — бормочет она.       — Дана… не прогоняй.        — Хочу побыть одна.        Сатору не желает уходить сейчас, когда в воздухе остаётся висеть важный нерешённый вопрос, но всё же уходит, не усугубляя ситуацию. И так уже нервы ей сделал.

****

       Покидая подъезд дома, спешит достать сигарету из пачки. Покурить охота, хоть немного расслабиться. Зажимает сигарету в зубах, подкуривая, и делает глубокую затяжку, травя себя никотином. Вредно, но явно безопаснее его работы, без боли, ещё и расслабляет. Вот только сейчас он слишком напряжён, чтоб сигарета успокоила. Сердце не на месте.        Бросая прощальный взгляд на окна квартиры, в стенах которой и осталось сердце, медленно бредёт к машине. Но, замечая краем глаза знакомый силуэт за углом, останавливается. Зажимая сигарету между пальцами, выпускает облако дыма, встречаясь глазами с матерью Даны. Очевидно, женщина не собирается так просто уходить ни с чем, и после рассказа девушки Сатору не сомневается: она не оставит её в покое, втянет в очередную задницу.        Недолго думая, идёт к ней, замирая в паре метров, отчего женщина испуганно дёргается.        — Сколько денег вам нужно?        — Что?        — Я спросил: сколько денег нужно?        — Пятьсот тысяч иен, — подозрительно щурясь, отвечает женщина.        — Если я дам вам их, оставите Дану в покое?        — А ты кто всë-таки такой? Откуда у тебя такие деньги, чтоб разбрасываться ими? Да и зачем тебе это?       — Я хочу, чтобы Дана жила спокойно и тратила деньги на себя, а не на азартную мамашу, желающую втянуть своих детей в очередную помойную яму. А кто я такой и откуда у меня деньги, вас уже не касается. Мы договорились или нет?        Женщина колеблется, но от халявных денег не собирается отказываться. Согласно кивает.        — Отлично, и как насчёт уехать в другой город? Может, уже пора перестать сосать кровь из детей своих, мать всё-таки… какая-никакая.        Хочется сделать что-то хорошее, и раз уж он не сумел помочь в ситуации с мафиози, то спровадить непутëвую мать-пиявку вполне способен. И никаких денег не жалко. Это меньшее, что он может сделать для… хочется верить, что своей девушки… хотя бы через полгода.

****

       — Приедешь потом посмотреть на финал вживую?        — Будь честен с собой, Джисон, ты до финала не дойдëшь, — всё ещё злясь на брата, Дана нехотя шагала за ним, провожая на рейс. Скоро он улетит, и общение сведётся к телефонным звонкам и видеосообщениям. Она останется одна в шумном Токио.        Поддержать бы брата сейчас, да только сил никаких нет. Сперва Сатору, затем Джисон высосал из неё душу известием о скором отлёте в другую страну на долгих полгода. И всё это время будут калечить себя и других. Им в радость, ей стресс. Двойной в этот раз. И за что судьба её так наказывает? И так жизнь не сахар, а теперь и подавно.        — Ну, я не дойду, но он может, — брат замедляется, приобнимая её за плечи. — Как у вас там дела? Расскажешь, наконец?       — Нечего рассказывать.        — Так и не поговорили, что ли?        — Поговорили и даже что-то решили, а затем он раскрыл рот и сказал об этом турнире, я, естественно, вспылила, ну и всё. Мы больше не говорили.        — Значит… на этом всё? Конец истории?        — Я… не знаю, — сложно сказать наверняка, как всё будет развиваться дальше, захочет ли она ждала шесть месяцев, чтоб попробовать ещё раз. Так же не может быть уверена, что сам Годжо не забудет её, повстречав симпатичную американку с огромной грудью. Влюбится и будет развлекаться, или и вовсе от очередной травмы памяти лишится и забудет всё на свете.       — Это нужно было обсудить сразу, Дана. Не хочешь ведь, чтоб он там половину Нью-Йорка перетрахал?        — Заткнись, Джисон.       — Или сама планируешь найти кого?       — В отличие от вас, парней, я обладаю должным терпением, чтоб не бросаться на всех подряд.       — Ещё недавно ты легко могла любого подцепить и…        — Это другое, там не было чувств. Прекрати уже меня допытывать.        Джисон примирительно поднимает руки, как бы сдаваясь. Не будет дальше лезть, раз уж она так против, не будет давить, хотя охота дать ей парочку советов. Но Дана взрослая, сама в состоянии решить, как ей будет лучше. И с кем.       — Ладно, дальше не пойду с тобой, не буду смотреть, как улетаешь… иначе заплачу. Попрощаемся здесь, — остановившись, спешит крепко обнять брата. Отпускать его неохота. — Только береги себя, Джисон. Будь внимателен и осторожен, не попадай в неприятности. Не мотай мне лишний раз нервы за зря.        — Я постараюсь. Ты тоже береги себя и не общайся с подозрительными мужчинами. Помни: красавчик — значит маньяк.        — Да ну тебя, — отстраняется, легко толкая в бок. — Береги голову и бубенцы свои, я в будущем ещё планирую стать тётей.       — Есть предчувствие, что племянники появятся первее у меня.        От слов брата Дана краснеет, но никак не комментирует, решая, что это не нуждается в обсуждении. Кто знает, как всё сложится в этом будущем. Возможно всё.        Ещё раз крепко обнявшись на прощание, Дана спешит покинуть аэропорт, на сегодня ещё много работы, спустя столько дней безделья накопилась целая гора забот. Хоть будет на что отвлечься. А отвлекать придётся, ведь уже Годжо мерещится перед глазами…        Требуется пара секунд на осознание, что парень в голубой рубашке ей вовсе не мерещится, а на самом деле здесь и сейчас. И это не сталкерство даже с его стороны. Всего-то… тоже улетает. Стоит такой красивый, даже растрёпанный безупречный, и манит своим взглядом, зовёт в свои объятия, сверкая хрустальными глазами. Он точно ждёт, когда она подойдёт, оттого мнётся на месте, кусая губы.        А она отворачивается и уходит. От гордости ли или обиды, но бежать к нему не станет, хотя и очень хочется, и есть зачем. Самое время понять, что будет между ними дальше, чего ждать, чего опасаться. Ей нужно попрощаться с ним. В этот раз шаг необходимо сделать именно ей.        Тяжёлый вздох срывается с губ, ноги замедляют шаг, и она оборачивается. Сатору уже не смотрит вслед, скрываясь со своим тренером и целой командой помощников в аэропорту. Как досадно. Вот теперь и правда нужно гнаться за ним, а ведь сколько раз повторяла, что за мужиками бегать не станет. Да что там, зарекалась встречаться с боксёрами, такими же дураками, как брат. За врача мечтала замуж, а в итоге никакой ей врач не сдался. Дурак нужен.        — Прощай, моя гордость, — наплевала на всё и побежала. Себя не простила бы, молча оставив его позади. Так нельзя! — Сатору! — едва он успевает обернуться, как она врезается в него, с силой обвивая руки вокруг торса, прижимаясь щекой к тёплой груди. Аромат парфюма убивает, валит с ног. Божественно. Плюс фетиш в копилку.       — Надеюсь, не мой унылый вид тебя разжалобил? — тихо смеётся, обнимая в ответ. — Я должен быть нереально привлекательным, а не жалким, чтоб девушка за мной бежала.        — Напрашиваешься на комплимент или на жалость… малыш?        — Дана… — от полюбившегося прозвища тает, как юная девчонка, впервые увидевшая вампира Каллена в кино.        — Давай так, Сатору, если это по-настоящему, то в помощь только рука.        — А парочка нюдсов для поднятия духа будет?        — Посмотрим.        — Тогда договорились. Уже скучаю по тебе.       — Сатору, просто береги себя. И… если дойдëшь до финала, то берегись Менсона, он точно тобой заинтересуется, а опыт подсказывает, что он тебе ноги-то переломает, чтоб убрать с пути. Он не умеет по-честному, так что будь осторожен.        Вместо благодарности за беспокойство — нежный поцелуй. Не самый подходящий для прощания на долгие месяцы, но волнующий настолько, что колени дрожат, а в животе щекочет. Приятно плавиться в его руках, и даже посторонние взгляды и покашливания не волнуют — момент важнее, холодные губы важнее, его тепло и чувства, льющиеся через поцелуй — тоже важнее.       — Спасибо, Дана, что сбросила с моих плеч камень. Я обещаю не подвести тебя, и просто знай: каждая моя победа посвящается тебе. До скорой встречи, — напоследок целуя щëку, отстраняется и нехотя уходит, то и дело оборачиваясь.       Грустно провожать его взглядом и прощаться, но… Это не конец, это только начало.

****

Полгода спустя.

       — Сэмпай, гляди скорее, твой парень побеждает! — на всё заведение кричал Юджи, с восторгом прилипнув к экрану телевизора, наблюдая за прямой трансляцией боксёрского поединка. — Сейчас всё пропустишь!        — Он не мой парень, — с красными щеками от смущения Дана отвешивает парню подзатыльник, отчего тот с ойком отстраняется от экрана. — И не кричи на всё заведение.        — Извини, — виновато потирает затылок, — но сколько можно отрицать, что он твой парень?        — Сколько нужно, любопытный нос, — закатив глаза, щёлкает парня по носу, всучив тряпку, — иди столы протри.        — Ну, сэмпай, дай досмотреть бой, чуть-чуть ведь осталось.        — С каких пор ты такой фанат бокса?        — Не бокса, парня твоего, — размахивая тряпкой, Юджи с восторгом смотрит на экран. — Я был предвзят к нему поначалу, но лишь потому, что волновался за тебя. А он-то, оказывается, хороший парень. Я ему обязан своей здоровой печенью, почками, селезёнкой и мозгами на месте.        — Вот как, значит, — Дана легко улыбается, глядя на Юджи. Та ситуация здорово повлияла на Юджи и его отношение не только к Сатору, но и к жизни в целом. Шальной ветерок, гулявший в голове, остался позади в том подпольном клубе. — И я ведь уже говорила ни раз: он не мой парень.        — Правда, что ли? Почему нет? Расстояние убило всю романтику? Сэмпай, я думал, ты достаточно сильная, чтоб справиться с разлукой.        — Дело не в этом, Юджи…        — Значит, он так и остался просто садовником?        — Я тебе сейчас эту тряпку в рот засуну, — недовольно замахивается, чем только вызывает смех парня. Бесполезно с ним говорить, он явно на своей волне и внимать её словам не намерен. Да и не хочется кому-то что-то доказывать. Но она ведь не врёт: он не её парень, и они не вместе, по крайней мере, пока.        За последние полгода почти не общались, лишь изредка обмениваясь сообщениями, нюдсами и парочкой телефонных разговоров. Этого вполне хватало, чтоб понимать: в сердце всё ещё пылает, и доказывать ему что-то не нужно. Требуется только ждать. Ещё немного. Сложно, конечно же, но работа здорово помогала отвлечься. Однако от беспокойства, когда начинался очередной поединок парня, не изменяющего своим чёрным шортам и, хочется верить ей тоже, ничто уже не спасало. Привычка грызть ногти неумолимо вернулась.        Сейчас бы уже догрызала несчастный ноготь, не будь руки грязными от пыльных коробок со спиртным, которые тащила из подсобки. На экране телевизора шли последние минуты боя… последнего перед финалом. И уже сейчас было очевидно, кто попадёт в этот финал.        Гордость берёт за выдержку и упорство Годжо, но сердце жаждет его поражения. Если победит, а он победит, его ждёт встреча с её ночным кошмаром — Брайаном Менсоном. История может повториться. Да, Сатору — не Джисон, но таран в лице Менсона тот же. Почувствовав достойного соперника, хищник пойдёт на уловки ради победы. О чести и достоинстве не может быть и речи.        Дана убеждена: Сатору не поздоровится, если сейчас с ринга он уйдёт победителем. Точнее… когда уйдёт победителем.        — Чëрт, — от волнения ломает пальцы, сердце выпрыгивает из груди.        Оба боксёра в крови. Бой не из лёгких, и Годжо приходится тяжело. Его соперник очень силён и техничен, ведь сумел одержать победу над её братом. По очкам обыграл, но как факт: Джисон проиграл в технике. Обидно за него, но он и сам понимал, что в финале делать ему нечего, да и не было это главной целью. Хотел показать себя — показал. Доказал себе и всем остальным, что чего-то стоит. Возможно, теперь его запал спадёт.        Шли последние секунды раунда. Серия мощных джебов, резкий выпад и успевший стать коронным удар с левой сокрушает соперника, отправляя в нокаут. Это победа. Бой закончился гонгом и ликованием публики.        Популярность Годжо взлетела до небес, он буквально стал любимчиком публики за каких-то полгода. Даже на обложке спортивного журнала успел покрасоваться. Каждый вечер Дана любуется им, а затем и порцией свежих нюдсов с рукой в трусах. Так и жила.       — Ура! Нужно отметить! — радости Юджи не было предела, ликовал с фанатами с экрана победе нового кумира, едва не подпрыгивая. — Сэмпай, будешь звонить своему парню, скажи, что он нереально крутой. Невероятная победа. Веду себя как девочка-поклонница, — хихикая, хватает тряпку и со спокойной душой идёт протирать столы, довольно мыча что-то под нос.        Ей бы его радость и спокойствие. Вздохнув, Дана также спешит вернуться к работе, чтоб хоть как-то отвлечься от пугающих мыслей. Но даже спустя два часа упорной работы из головы не выходит зародившийся испуг за парня-альбиноса.        Схватив телефон, выходит на улицу, вдыхая ледяной воздух, и чуть ëжится, спешно набирая номер брата. Звонить Годжо не рискует, он может быть занят своими интервью или ещё чем, а Джисон точно свободен. Ей срочно нужно переговорить с ним и поделиться своими опасениями, иначе с ума сойдёт.        — Я знал, что ты позвонишь, — вместо приветствия говорит брат, как только принимает звонок. — Волнуешься?        — Врать не буду, очень.        — Понимаю. Стоит признать, я тоже, но я присмотрю за ним, к тому же он ходит с охраной сейчас из-за сумасшедших поклонников. Всё должно быть хорошо.        — Надеюсь на это, но не могу выбросить из головы дурные мысли. Как вспомню, что с тобой случилось, так мороз по коже. Хорошо, что ты проиграл, волнений мне хоть меньше.        — Вот спасибо, ты себе не изменяешь, — смеётся Джисон, но глаза закатывает. — Расслабься, всё будет в порядке. Сейчас всё достаточно серьёзно, не думаю, что Менсон станет рисковать, пытаясь так грязно устранить соперника. Все подозрения сразу падут на него.        — В прошлый раз его это не остановило, да и доказать ничего не вышло. Это даже на репутации его не сказалось, — вздохнув, прислоняется к ледяной стене здания, на секунду закрывая глаза. Перед глазами снова он: такой тёплый, мило улыбающийся парень с голубыми глазами. Не выгнать уже из мыслей. — Скорее бы всё закончилось. Когда там финал?        — Через неделю. Поставлю на Годжо одну свою почку.        — Не смешно… Какие у него шансы?        — Если верить статистике, то наш Сатору превосходит Менсона в технике. Ему есть чего волноваться. У него большие шансы.        — Зачем ты это сказал? Это лишь подкрепило мои страхи.        — Сама же спросила.        — Ты должен был сказать, что у него нет шансов, чтоб я успокоилась, а теперь спать не смогу. Ладно, поговорим позже, — сбросив звонок, возвращается в закусочную, уже серьёзнее задумавшись о том, чтобы поехать в Нью-Йорк.

****

       Ночной Нью-Йорк никогда не затихает: на улицах всё так же много людей, музыка звучит из каждого ночного заведения, сливаясь в единую какофонию с сигналами машин и руганью бомжей у мусорных баков. Не самое безопасное время для прогулок, учитывая процент преступности, но в ситуации Сатору — единственное свободное от тренировок, интервью и прочей ерунды. Как будто он знаменитость какая-то, а не драчун в шортах. Дана бы точно закатила глаза и быстро сбила корону с его головы, опустив на колени к своим ногам. На его законное место.        Усмехаясь, воспоминая девушку, глубоко затягивается. Как давно не курил. Уже и забыл, как гадко это, когда никотин проникает в лёгкие. Но стресс вынудил снова потянуться за сигаретой.        Устал. Как же устал. Домой охота, в нежные объятия девушки, а не вот это вот всё. Уже на финише пути своего, а чувство такое, будто только в начале. Наверное, и сам волнуется перед финалом, наслушавшись страстей о сопернике от тренера, Джисона и вопящих фанатов с трибун. Все как один повторяли: береги себя, опасайся, он опасен и играет нечестно. Дурная слава шла впереди, и казаться начало, что бояться и правда стоит.        Достав телефон из кармана, спешит открыть контакты. Палец замирает над иконкой нужного контакта, не решаясь нажать на вызов. Редко ей звонил, чтоб лишний раз не бередить душу тоской, но говорить хотел с ней постоянно, каждый день. Держать себя в руках становилось всё сложнее, желание услышать её голос, пусть даже полный возмущения, побеждало всё остальное. Хотелось. Просто хотелось.        — Хорошее время для прогулок, — слыша за спиной хриплый голос, не спеша прячет телефон в карман и, затягиваясь ещё раз, оборачивается. Сразу охота рассмеяться.        — Для прогулок ли? — усмехается, окидывая взглядом будущего соперника. До этого момента лично не доводилось пересечься.        — Дашь закурить?        — Увы, закончились, — досадливо хлопает по карманам, разводя руками. Не боится, не тушуется, хотя стоило бы. Предчувствие скверное.        — Как жалко, — мужчина усмехается, не сводя с него хмурого взгляда. — Мы с тобой ещё не знакомы…        — Ну, лично возможно, однако косвенно знаю тебя очень хорошо. Даже слишком. Ты предсказуем, должен признать, и не оригинален в своём подходе. Годы идут, а что-то остаётся таким же. Крысиная натура, например, подлость и неуверенность в себе, скажи? — нужно бы заткнуться и скорее уходить, не рыть себе могилу, зля тигра, выбравшегося из клетки. Но рот не затыкается. — Тебе повезло, что Джисон не дошёл до финала.        — Он мне уже не соперник.        — Скорее ты ему. Он проиграл чисто по баллам, тебе реально повезло. Не представляю даже, что бы он с тобой сделал на ринге. Думаю, жажда мести всё ещё кипит внутри него. Спустя годы на это было бы интересно посмотреть, но ты как тогда ссал выйти на честный бой с ним, так и сейчас в штаны нассал, опасаясь меня. Уверенности не хватает, что ли? — докурив сигарету, швыряет на землю, затушив носком ботинка. Плюнуть бы сейчас в лицо напротив.        — Много строишь из себя, не думаешь, сопляк? — голос Менсона грубеет, тёмные густые брови сводятся к переносице, крылья ноздрей раздуваются, как у быка на арене перед матадором с красной тряпкой. Слова Сатору, очевидно, разозлили.        — Не, не думаю. В отличие от тебя, я знаю, на что способен. И ты тоже это знаешь. В противном случае встретились бы только через неделю на ринге. Для меня всё очевидно. Вот только я не Джисон, не забывай об этом.        — А слабое место у вас всё равно одно, — усмехается он, отчего улыбка Годжо меркнет. — Говорят, ты сестрёнку его потрахиваешь. Как тесен мир, правда же? Интересно, как она там сейчас, часто ли вспоминает тот день?        — Давай разбираться по-мужски, не вмешивая в свои дела женщин.        — Впрягаешься, правда, значит? — ехидный смех разносится по проулку, рикошетя от стен жилых домов, врезаясь прямо в светлую голову. — Как же интересно получается.        — Ты меня услышал. Решай проблемы со мной, подумаешь тронуть её, я заставлю пожалеть, и плевать, где: на ринге или в чëртовой подворотне. Со мной разбирайся, ссыкло!        — Непременно, — скрипя зубами, Менсон отходит, метая взгляд в сторону.        Шаги, со всех сторон, окружающие Годжо, дают понять, что грязной игре всё же быть и целым и невредимым ему отсюда не выйти. Нужно было быть осторожнее, а не словами разбрасываться, зная, какими будут последствия. История Джисона должна была стать примером и чему-то научить, однако он наступил на те же грабли, ценой чему явно станет отбитая печень.

****

       Ворочаясь в постели, всё пытаясь уснуть, слышит звон телефона из-под подушки. Приподнимаясь, хватает телефон, видя входящий от брата. Он должен понимать, что в Токио сейчас ночь, так что Дана сразу делает соответствующие выводы о важности звонка.        — Да?        — Прости, что разбудил…        — Я не спала. Что-то случилось?        — Ну, как тебе сказать… — Джисон медлит, мысленно подбирая слова. — Он умолял не говорить, но я так не могу, лучше я скажу, чем узнаешь из новостей.        — Да что случилось?        — Сатору сейчас в больнице… думаю, ты уже и так поняла, почему.       — Всё плохо? — голос дрожит, когда она вскакивает с кровати, в этот раз уверенно хватая чемодан.        — Ну… жить будет, но путь на ринг ему пока заказан. Прости, не уследил…        — Скажи ему, что я скоро прилечу. И возьму с собой его маму. Пусть начинает дрожать от страха.