Затертый пыльный май

      Нина не любит ночь, потому что ночью одиноко и все трещины в ее хрупкой малахитовой душе обнажаются, заполняя собой нервные окончания.       Она метается в кровати и расцарапывает тело, пытаясь не думать, пытаясь убежать от своего подсознания.       Так было раньше, так есть сейчас.       Но сегодня рядом Женя. Она мерно сопит рядом, на подушке в виде зеленого сердца, лежа на ней щекой и некрепко сжимая руку Нины.       На душе скребут кошки и воют волки. Тихий голос в мозгу гаденько посмеивается, напоминая о старых деньках.       Женя ворчит что-то во сне, разворачивается спиной к Нине. Рука Нины выскальзывает из некрепких пальцев. В темноте, подсвечиваемой только тусклым ночником в виде божьей коровки, видно, как из-под тонкой ткани футболки на спине выпирают позвонки, а лопатки, будто обрезанные крылья, только не истекают кровью.       Нина считает позвонки. Легко проводит по ним рукой, вырисовывает замысловатые узоры и ощущает тепло. "– Нин? – М? – Ты мне нравишься."       Завтра она сделает вид, что не помнит. Сейчас у нее есть время, еще целых четыре часа.       Женя хрупкая и маленькая. Немножко угловатая и теплая. Женя нравится. Но Нина не может.       В голову закрадывается еще один образ, старый, до хруста в костях знакомый. Кажется, она сидит на подоконнике, прямо сейчас, курит тонкие дамские папиросы и сбивает пепел в пепельницу–консервную-банку. – Уйди. – Тихо просит Нина. – Как я могу уйти? Я в твоей голове. – Ее звонкий смех напоминает перезвон колокольчиков на упряжке оленей Санты из какого-то старого мультфильма. – Ты позвала меня, я пришла.       А майка у нее красная. С тонкими бретельками, что ничуть не скрывают изящные загоревшие плечи и четко очерченные ключицы. Она смеется. Так звонко, чуть безумно, как и всегда. – Соф... – Да, Нина? – Уйди, пожалуйста.       Софья уже не улыбается, а погрустневшим взглядом смотрит сначала на Нину, а затем переводит его на спящую Девочку-с-косичками. – Ты так же будешь говорить ей? Да, Нин? Так же будешь прогонять, когда, сломавшись там, – Она указывает куда-то за окном. – Она поселится в твоей голове? – Соф, хватит. – Не хватит, Нина, не хватит. Что ты делаешь, Нина? Зачем ты очаровываешь ее, не имея права ответить взаимностью, Нина? Нина хочет заорать на нее. Но не успевает. –Нин? – Ее тошнит от своего имени. Женя привстает на локтях, заспанно моргая. – Все в порядке? – Да.. – Выдыхает Нина, не смотря на нее, продолжая смотреть на место, где пару мгновений назад растаяла она. – Не похоже. – Вздыхает Женя. Она ложит теплую ладонь на плечо Нины. – Давай заварим чай? – Предлагает Нина. – Давай – Вздыхает Женя. – У нас ничего к нему нет. Давай, тогда, приготовим торт? Прямо сейчас, к чаю? – В голосе Нины какая-то детская отчаянность и надежда, от которой хочется смеяться и плакать одновременно. – Ладно, тогда нужно сходить в магазин. – Вздыхает Женя, тепло улыбаясь и обнимая Нину только ладонями, за ребра. Нина протягивает Жене кофту, сама все еще оставаясь в майке и шортах.       Кофта пахнет Ниной. Женя внюхивается в нее, ощущая флисовые объятия.       Они обуваются и идут в круглосуточный магазин в соседнем доме.       Нина хочет готовить единственный торт, который умеет. Она помнит, что в холодильнике все еще стоит банка с консервированными вишнями, а на полке над раковиной полурассыпанная пачка какао.       Продавщица приветственно кивает Нине, они давно знакомы.       Когда они выходят из магазина, начинает накрапывать дождик, моросящий, мелкий, еле ощутимый. Нина подставляет под него лицо, краем глаза следя, как Женя проделывает тоже самое. Лицо промокает. Во рту соленый привкус. Дождь усиливается.       Они бегут по улице, смеются во всю глотку, бегут по улице, спотыкаясь о собственные непослушные ноги.       Пакет оттягивает Нине локоть, и она останавливается на лестничном пролете, между пятым и шестым этажами.       Отворяет скрипящее окно и достает сигареты, которые купила вместе с продуктами.       Женя садится на ступеньки, чуть запыхавшись. Она обнимает колени руками и смотрит на спину Нины, которая оперлась о подъездный подоконник, выдыхая дым в дождливый мир. – Жень? – Окликает Нина, не оборачиваясь. – М? – Ты же это не серьезно тогда сказала? Женя молчит. Молчит с серьезным видом, хотя Нина и не видит. Нина не ждет ответа.       Нина варварски выкидывает окурок в окно, спустя несколько минут полного молчания, и, разворачиваясь, шлепает по ступенькам мимо Жени. Женя поднимается следом. * * * – Блять, гребаный бабушкин рецепт! – Ругается Нина, пытаясь прочесть расплывшиеся на бумаге буквы. Женя смеется. – Ай, хрен с ним, добавляем на глаз.       Когда тесто замешано, Нина велит Жене порыться в ящиках под столешницей в поисках формы. Форма находится за несколькими кастрюлями, и на ней до сих пор виднеются куски какого-то прошлого изделия. Женя моет ее, Нина достает противень, стелит пекарскую бумагу. Заливая тесто, в форму, она чуть проливает его на противень, и опять ругается.       Через полчаса по квартире разносится запах чуть подгоревшего теста, но они успевают вовремя вынять из духовки шоколадный бисквит, ароматный и практически не сгоревший.       Дальше Нина отправляет Женю на кровать, принимаясь хозяйничать над начинкой для торта.       Женя достает виниловый проигрыватель. Долго роется в пластинках, выбирая под настроение. Вытягивает, в итоге, затасканную, больше остальных, картонку, с третьим альбомом Лед Зеппелин. Достает пластинку. Проигрыватель шипит, нехотя крутя первые ноты "Immigrant Song", Женя карабкается на подоконник, вдыхая пахнущий мелом и пылью воздух, идущий из открытого на проветривание окна. – Мой папа очень любил этот альбом. – Зачем-то говорит она. Нина неразборчиво бормочет что-то в ответ. – И я тоже люблю.       Нина не хочет знать этих простых фактов из жизни Жени. Ей не нужна эта, казалось бы, неважная деталь, которая все крепче раскрывает Женю и все сильнее заставляет Нину привязываться к ней.       Такие вот незначительные вещи, по сути, и делают человека тем, кем он является, так считает Нина. И, чем больше таких мелочей ты знаешь о нем, тем ближе к нему становишься и тем крепче у вас с ним связь. А Нина боится. Боится привязаться, боится взять на себя ответственность за чью-то хрупкую душу, такую же хрупкую, как у нее самой. Боится потерять. Хотя, чего уж там скрывать, уже поздно. Нити, еле заметные, но достаточно крепкие, уже обмотали ее с ног до головы, приковали к девочке, любящей Лед Зеппелин и дождь.       С первого взгляда не влюбляются. И со второго тоже. Со взгляда вообще невозможно влюбиться. Но если начинаешь заглядывать внутрь оболочки. Разрешаешь пустить в себе корни... – Торт. – Нина прерывает собственные раздумия, разворачиваясь и смотря на Женю, заглядевшуюся на отражение в темном окне Ниныной квартиры, той, что вроде как и родная, а, вроде как, совершенно другая.       Женя вздрагивает. Нина мешает чаинки в кружках. Отрезает кусок торта. Они сидят на кровати, завернутые в одеяло, слушают голос Планта, болтают и едят не успевший пропитаться торт, запивая все ощущения жасминовым чаем из забавных кружек. Голове колено Нины касается бедра Жени. Их плечи тоже соприкасаются, но обе делают вид, будто не замечают этого. На улице светлеет. Через два часа зазвонит будильник.