Carnival Oasis

      — Ты невнимателен к деталям.              Дин переводит взгляд с потолка на Кастиэля, затем снова на потолок.              — Я просто не понимаю, как проспал всё это.              Когда прошлой ночью Дин лёг спать, комната выглядела так же, как всегда. Почти голые стены, сдвинутые в сторону коробки, пара старых ковров на полу.              Сейчас? Комната выглядит совсем иначе. К потолку прикреплены фонари, которые светятся несмотря на отсутствие источника питания. Рисунок Мэри с улыбающейся кошкой теперь стоит в рамке на комоде Дина, рядом с маленьким плюшевым мишкой, которого отдал Кастиэль во время первого визита Дина в его шатёр. Старый потрёпанный клетчатый плед Дина был заменён тёмно-зелёным покрывалом. На каждой доступной поверхности миллион маленьких резных фигурок, статуэток и безделушек, включая стопку коробок, покрытых большими кусками зёленой ткани. На каждом участке открытой стены висят гобелены, толстые тканые полотна изображающие то, что Дин называет Висячими садами Семирамиды. У гобеленов разные ракурсы, разные фокусы, но они все выполнены в одном стиле, вероятно, одним и тем же художником. Дин задаётся вопросом, не является ли этим художником Кастиэль.              Как бы Дину ни хотелось сосредоточиться на том, как Кастиэль целует его на удивление обнажённое тело, он действительно загипнотизирован гобеленами, и он не понимает, откуда всё это взялось, ведь он не просматривал вещи Кастиэля с переезда.              Рамка, в которую вставлен рисунок Мэри, выглядит так, словно сделана из настоящего, мать его, серебра.              — Я не хотел нарушать твой сон, поэтому поддерживал его своей благодатью, — говорит Кастиэль.              Чего?              — Чувак, не делай так. Не накачивай меня.              Кастиэль хмурится, отводя губы от тела Дина.              — Я не накачивал тебя, Дин, я бы никогда. Я использовал свою благодать только для того, чтобы успокоить нарушения твоего сна, вызванные моим шумом и движением.              Дин качает головой.              — И этого тоже не делай. — Глаза Кастиэля выглядят такими грустными, и Дину становится больно. Но Кастиэль должен знать о границах Дина. — Кас, я охотник. Мне нужно быть начеку. Я должен иметь возможность просыпаться, когда моё тело говорит мне проснуться.              — Тебе не грозила опасность, Дин. Я бы никогда не позволил причинить тебе вред, пока ты спишь.              Дин качает головой.              — Это не имеет значения, Кас. Я не сержусь, ясно? Но больше не заставляй моё тело спать.              Кастиэль торжественно кивает.              — Обещаю. — Он прикусывает нижнюю губу, выглядя обеспокоенным. — А что насчёт кошмаров?              — Ч-что? — Кастиэль знает о кошмарах? Дин не говорит об этом, о снах, в которых ему снова девять лет, и он возвращается домой, чтобы найти свою мать в подвале с перерезанным горлом, Кольт в каких-то дюймах от её безжизненной руки, а её тело всего в нескольких футах от разъярённого Азазеля, всё ещё расхаживающего внутри дьявольской ловушки, в которую он попал по неосторожности. Первое убийство Дина в девять лет. Он достаточно разбирался в оружии, достаточно разбирался в этом оружии, чтобы знать, что с ним делать. О великом Азазеле, убитым ребёнком, ходят легенды в сообществе охотников, но для Дина это кошмары.              Кошмары, которых у него не было с тех пор, как они с Кастиэлем встретились. Хм.              — Ты... ты избавляешь меня от кошмаров, Кас?              Кастиэль выглядит противоречивым, когда кивает.              — Конечно, Дин. Тяжело смотреть, как ты страдаешь, и ещё труднее ничего с этим не делать.              — Я не… Я понятия не имел.              — Я не думал, что ты будешь против. Мне очень жаль, Дин. Я больше не буду этого делать.              — Нет, нет, ты можешь... Это другое. Всё в порядке, если ты хочешь избавить меня от кошмаров, Кас. Просто... ещё кое-что. Не делай ничего другого.              — Не усыплять тебя своей благодатью.              — Да.              — Что, если ты попросишь меня сделать это?              Дин закатывает глаза, улыбаясь.              — Ну, если бы я попросил тебя, это было бы прекрасно.              Кастиэль энергично кивает, уставившись на свои руки.              — Конечно. Мне правда жаль, Дин.              Дин берёт одну из рук Кастиэля в свою, ожидая когда Кастиэль посмотрит ему в глаза, прежде чем заговорить:              — Всё в порядке, Кас. Ты не знал, что это будет беспокоить меня. Люди совершают ошибки.              — Но я не человек.              — Ну, квазиангелы тоже совершают ошибки, не так ли?              Кастиэль слегка улыбается.              — Совершают.              — Хорошо... итак. Вернёмся к делу. Откуда, чёрт возьми, всё это взялось?              — Когда ты поживёшь так долго, как я, ты обязательно кое-что накопишь. — Теперь, когда их эмоциональный момент закончился, Кастиэль снова нависает над Дином, оставляя нежные поцелуи на его торсе.              — Это ты сделал гобелены?              — У меня много свободного времени.              — Они невероятны, Кас.              Кастиэль издает довольное урчание, и Дин чувствует, как к нему приливает небольшая волна тепла, как иногда бывает, когда Кастиэль счастлив. Это также приятно, как лежать в лучах солнца или надевать мягкий халат.              — Я очень любил Висячие сады.              — Так... они были настоящими? И они были похожи на те гобелены?              Кастиэль смотрит на стену, нежно улыбаясь.              — Возможно, я немного приукрасил. Стены всегда были заляпаны грязной водой, и, казалось, под ногами всё время были опавшие листья и земля.              — Это… чёрт, это потрясающе.              — Это было прекрасно, даже несмотря на свои недостатки.              — Как я?              Сердце Дина подпрыгивает, когда Кастиэль смотрит ему в глаза.              — Ты гораздо прекраснее, чем сады. Твой запах слаще, — говорит Кастиэль, утыкаясь носом в шею Дина. — Твои недостатки более ошеломляющие.              — Я думаю, что я, вероятно, выглядел бы лучше, если бы их было меньше, — говорит Дин, вздрагивая, когда чувствует язык Кастиэля на своей шее.              — Твои шрамы отмечают тебя как воина, — благоговейно говорит Кастиэль, приоткрыв губы над неровным шрамом, идущим по центру груди Дина.              — Верно, но, когда я вижу их, я думаю лишь о плохих временах, которые их привели, понимаешь? Тот, что у меня на груди? Вампир. Он даже не был голоден. Он медленно опустил нож, просто чтобы услышать мой крик.              — Я мог бы... — Кастиэль неуверенно прикусывает губу.              — Что?              — Я мог бы избавить тебя от них, если хочешь.              — От шрамов? Ты мог бы?              — С твоего позволения.              Дин смотрит на мириады шрамов, покрывающих его тело. Он не думает, что будет скучать по какому-то из них.              — Дерзай.              Кастиэль улыбается, глядя на шрам, затем целует его. Дин чувствует… что-то. Какая-то резкая, яркая пульсация чего-то не совсем болезненного, возникшая и исчезнувшая, как быстро остывающий свечной воск, капающий на кожу.              — Лучше? — говорит Кастиэль, глядя в глаза Дину, затем на грудь Дина. Шрам исчез, не более чем воспоминание.              Дин улыбается Кастиэлю.              — Да, так-то лучше.              — А как насчёт этого? — говорит Кастиэль, прокладывая поцелуями путь к узлу зажившей плоти на правом плече Дина.              — Очередной вампир, очередная охота. Сэмми согласился со мной на это дело. Если бы не он, я был бы мёртв.              Кастиэль зализывает шрам, один, другой, и затем Дин снова чувствует это раскалённое добела ощущение, и шрам исчезает, как будто его никогда и не было, кожа немного розовеет, но заживает.              — Ловкий трюк, Кас.              — Как насчёт ещё одного?              

*

             В течение следующего часа Кастиэль целует, облизывает и даже покусывает каждый шрам на теле Дина. Слабый шрам на лбу от автомобильной аварии десять лет назад, укус на задней части икры от того, что Дин считает чупакаброй, шрамы от пуль, порезы от ножа, порезы от стекла, шрамы, которые Дин даже не помнит. Дин рассказывает истории о ранах, которые он вспоминает, и Кастиэль исцеляет их все, пока не начинает целовать член Дина и спрашивать, хочет ли Дин, чтобы его крайняя плоть зажила.              — Э-э… Я не уверен насчёт этого, Кас... — говорит Дин, глядя вниз, туда, где губы Кастиэля обхватывают его головку. Он твёрдый, по крайней мере был таким уже некоторое время. Кастиэль издаёт неопределённый звук согласия, прежде чем взять Дина полностью в рот, к задней стенке горла, затем дальше. — Ебать, Иисусе, блядь, блядь, Кас.              Кастиэль отстраняется, а Дин тяжело дышит и скулит.              — Я чувствую себя немного голодным, — говорит Кастиэль, медленно улыбаясь. — Покайся.              — Хорошо, хорошо, — бормочет Дин, его мысли лихорадочно бегают, пока Кастиэль дразнит его головку своими чёртовыми плюшевыми губами. Его мозг слишком затуманен, он говорит первое, что приходит на ум, когда Кастиэль снова берёт его полностью. — Я чувствую себя дерьмово из-за того, что заставил тебя грустить.              Кастиэль что-то бормочет вокруг члена Дина, но Дин не может этого понять. Однако вибрации заставляют его дёргаться и дрожать, и он борется с желанием толкнуться вверх. Кастиэль может это вынести, но... манеры.              — Я знал, что ты не имел в виду ничего плохого, поддерживая мой сон, но я всё равно жаловался на это, и этот взгляд на твоём лице, этот отвергнутый взгляд на твоём лице, Кас... — Боже, это пиздец, когда Кастиэль отсасывает, не говоря о том, как грустно он выглядел несколько минут назад. — Я... ты много значишь для меня, Кас, мне не нравится заставлять тебя грустить.              Кастиэль отрывается от члена Дина, и когда он поднимает взгляд, его глаза светятся, но Дин всё равно видит в них эмоции. Кастиэль переползает через Дина и целует его, пока он сводит их члены вместе.              — Всё в порядке, Дин, иногда я могу быть... обеспокоен отказом. Вини в этом то, что я рос не таким, как моё окружение.              Рука Кастиэля скользит по их членам, быстро, влажно и напряжённо, и Дин не может поверить, что он вот-вот кончит, беседуя о своих грёбаных чувствах.              — Так или иначе, мне жаль, Кас, — скулит Дин. — Мне жаль.              Этого, кажется, достаточно для Кастиэля, который ахает и кончает на его руку и на член Дина. Дин слышит звук, похожий на треск пластика, но свет не гаснет; возможно, Кастиэлю становится лучше сдерживать свои разрушительные оргазмы.              Его рука всё ещё движется, всё ещё приближает Дина.              — Теперь ты, — мягко говорит Кастиэль, и по какой-то грёбаной причине этого достаточно, чтобы подтащить Дина к краю пропасти. Он крепко целует Кастиэля, пока не достигает оргазма, пока его тело не начинает расслабляться, и Кастиэль отстраняется, перекатываясь на спину.              — Всё ещё голоден? — говорит Дин, ухмыляясь в потолок.              

*

                    — Что заставило тебя украсить дом?              — Я не уверен, просто почувствовал желание свить гнездо, я полагаю.              Они сидят на корточках на заднем дворе Сэма, ухаживая за множеством кустов ежевики, растущих по периметру. Кастиэль, который решил сделать перерыв в выращивании тюльпанов, вкладывает всю свою избыточную энергию в подкормку ежевичных кустов. Когда они въехали, никаких кустов и в помине не было, но теперь они определённо есть. Они растут вдоль внутренних стен забора на заднем дворе, с каждым днём их становится всё больше, и, наконец, они готовы к сбору урожая.              Соседи Сэма в бешенстве. Они думают, что он использует больше своей доли воды, и его заявления об использовании специального импортного удобрения на самом деле не завоёвывают их всех. С положительной стороны, они не могут выгнать Сэма и его семью за то, чего у них нет, — доказательств. Дин просто чувствует себя неловко из-за того, что его соседи косо смотрят на Сэма. Кастиэль предложил позволить энергии распространиться по окрестностям, но Дин и Сэм сошлись на том, что это привлечёт ещё больше внимания. Они разберутся с этим. Или же Дин и Кас переедут в более уединённое место. В любом случае всё будет хорошо. Дин не против жить с семьей, но ему нравится идея переехать в уединённый дом на севере, в какую-нибудь маленькую хижину, окруженную деревьями и тюльпанами, выращенными благодатью, и полную безделушек Кастиэля. Чёрт, звучит заманчиво.              Прошло несколько минут с тех пор, как Кастиэль задал вопрос, и Дин понимает, что отвлёкся на свои грёзы тихого дома в лесу и забыл ответить.              — Теперь ты чувствуешь себя здесь как дома?              — Ты мой дом, Дин, — автоматически отвечает Кастиэль.              — Ладно, ладно, успокойся, — ворчит Дин, краснея. — Теперь это место кажется... более похожим на гнездо?              Кастиэль в замешательстве смотрит на Дина.              — Похожим... на гнездо? — бормочет он. — О. О, да, это место очень... похоже на гнездо. Хотя там недостаточно тебя. Я завалил комнату своими вещами, ей нужно больше твоих вещей.              — На самом деле у меня нет... гобеленов и безделушек, Кас.              — Почему это?              Дин хмурится, глядя на свою почти полную миску с ежевикой.              — Я правда не знаю. Наверное, я никогда не был таким человеком. Всё, что для меня важно, обычно путешествует со мной в моей машине. Как и ты, — говорит он, одаривая Кастиэля дерзкой улыбкой, прежде чем отправить в рот кусочек ежевики. Боже, как она хороша на вкус. Терпкая и сладкая, с правильным количеством отдушки. Дин рад, что Кастиэль выбрал ягоды, а не капусту или что-то в этом роде. — Я что, типа... съедаю кусочек тебя прямо сейчас?              — Чт... прошу прощения? — Кастиэль ставит свою полную миску с ежевикой на стол и берёт пустую. Они принесли кучу контейнеров, потому что ягод слишком много.              — Ягоды были сделаны благодаря твоей благодати, верно?              — Да?              — Ну, твоя благодать — это часть тебя… так что это как будто я съедаю кусочек тебя, не так ли?              Кастиэль выглядит слегка потрясённым.              — Уверяю тебя ничего подобного.              — Чувак, я глотал твою сперму, думаю, ты можешь спрятать своё отвращение.              Глаза Кастиэля закрываются, а улыбка расплывается.              — Ммм, действительно.              Дин оглядывает задний двор. По-прежнему так много кустов. Собирать их все сегодня было бы глупо.              — Боже, что мы будем со всем этим делать?              — Я сказал девочкам, что испеку мини-пироги для школьной ярмарки, — мирно говорит Кастиэль. На земле рядом с коленом Кастиэля лежит мёртвая пчела, и когда он толкает её пальцем, она оживает и улетает. Твою ж мать.              — Господи, сколько пирогов ты планируешь испечь?              Кастиэль усмехается.              — Очень много.              

*

                    В доме пахнет невероятно. Аромат ежевики пропитал всё помещение, и это просто божественно. Каждый раз, когда Кастиэль готовит, Дин чувствует себя таким чертовски умиротворённым, как будто он снова ребёнок, в безопасности, в тепле, ожидая, когда мама позовёт его на ужин. Это не идёт наперекор с тем, что Кастиэль потрясающий повар. У него было много времени, чтобы овладеть различными ремёслами (хотя Дин до сих пор не знает как давно, Кастиэль странно относится к своему возрасту), и он преуспевает во многих вещах.              Джесс купила ему фартук, и теперь Кастиэль надевает его каждый раз, когда готовит, даже если не пачкается. На фартуке изображён мультяшный ангел, держащий тарелку с бургерами. Это чертовски восхитительно.              Кастиэль хорошо ладит с семьей. Он выгуливает Боунса, помогает девочкам с домашним заданием, а однажды Дин застал его за массажем Сэма. Тем временем Дин выполняет рандомную работу по дому и по соседству, чтобы соседям было труднее ненавидеть Сэма, и плюс у него много секса.              А ещё он немного беспокойный. Он может находиться дома, наслаждаясь жизнью с яблочно- (или ежевично) пироговой жизнью так долго, прежде чем в него начнёт закрадываться это тревожное чувство. Это отстой, но так оно и есть. Это не самый длинный перерыв в его разъездах, но он самый длинный за последнее время. Дело не совсем в том, что он чувствует необходимость отправиться в путь и убивать монстров, но… дорога. Он должен быть в своей машине, направляясь куда-то в соседние штаты. Тяга, которую он испытывает к отъезду, так же сильна, как и та тяга, что он, в конце концов, почувствует к возвращению.              Поэтому, когда Дин видит тупую ухмыляющуюся рожу Эша, появляющуюся на его мобильном телефоне при входящем звонке, он сразу же отвечает.              — Эй, Эш! Как там дела?              — Маленькая птичка нашептала мне...              — Короче говоря, Сэм.              — Маленькая птичка нашептала мне, что ты вернулся в Валенсию.              — Есть что-нибудь на горизонте?              — Ливенворт, Вашингтон.              — Что там?              — Ну, Октоберфест, если ты подождешь ещё пару недель, но прямо сейчас? Мёртвые туристы. Шестеро за одну неделю.              — О. Есть ещё какая-нибудь информация?              — Не так уж много, не очень современный город. Смертей всего шесть, разная периодичность, все были отмечены как особо зверские нападения животных. Никаких упоминаний о том, что у них отсутствуют сердца или, что тела обескровлены, или что-то в этом духе. Будь готов к расследованию и убийству чего-то страшного.              — Ладно, круто. Скоро поговорим, Эш.              — Я рекомендую остаться до Октоберфеста, чувак. Я слышал, они стараются изо всех сил.              

*

             Кастиэль заходит в подвал, пока Дин собирает вещи, и Дин чувствует себя так, словно его поймали с рукой в банке из-под печенья. Кастиэль всё ещё в фартуке, белый фон которого хорошо сочетается с сегодняшней лавандовой рясой.              — Ты что… уходишь, — говорит Кастиэль, переводя взгляд с Дина на его наполовину упакованную сумку, лежащую на кровати.              — Да, эм... ненадолго, так, охота на севере. Мёртвые туристы в Вашингтоне, возможно, оборотень.              — Сейчас не полнолуние.              — Или вампир. Дело в том, что я собираюсь проверить это, возможно, меня не будет несколько дней.              — Ты собирался улизнуть, не сказав мне? — Челюсть Кастиэля сжата в жёсткую линию, но его глаза полны боли.              — Нет, Кас, нет. Я бы не стал, просто… Я не сбегаю, ладно? Я просто решил первым делом собраться.              — Твоя семья ещё не вернулась домой, разве ты не хочешь попрощаться?              — Ты здесь, верно? Ты можешь попрощаться с ними за меня, я ненадолго, Кас. Ливенворт находится примерно в одном дне пути, возможно, день или два расследования, а затем день обратно. Даже недели не пройдёт. И тебе здесь нравится, тебе будет хорошо без меня, возможно, ты даже не заметишь моё отсутствие, — решительно говорит Дин, запихивая в сумку несколько лишних пар носков. Его «следственный» костюм всё ещё лежит в багажнике в пакете для одежды, как он надеется, не слишком помятый.              — Я мог бы помочь, — неуверенно говорит Кастиэль.              — Я знаю, Кас, знаю. Но это мелочь, я сам справлюсь. — Дин ведёт себя странно, он знает, что это так. На самом деле он даже не знает почему, но что-то в том, что его «поймали», заставляет его паниковать, поэтому он стремиться убежать как можно скорее.              — Ты отправишься сейчас?              — Да, нужно ехать как можно скорее, понимаешь? Просто скажи Сэму и девочкам, что я уезжаю на работу в Ливенворт, хорошо?              — Дин...              Дин закончил собирать вещи, и он хватает свою сумку, бросаясь вперёд, чтобы быстро поцеловать Кастиэля.              — Я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться.              — Дин, — говорит Кастиэль с болью в голосе.              Дин останавливается, поднимаясь по лестнице.              — Это ничего, верно? Тебе будет хорошо здесь без меня?              Поза Кастиэля немного оседает. Дин старается не зацикливаться на боли, которая теперь ясно написана на его лице.              — Конечно, Дин. Я буду здесь, когда ты вернёшься, со мной всё будет в порядке.              Дин кивает.              — Хорошо, скоро увидимся, Кас.              

*

             Если Дин честен, возможно, он улизнул, оставив бы какую-нибудь дурацкую записку. Уходя, он всегда получает щенячьи взгляды от Сэма, обеспокоенные глаза от Джесс и растерянные глаза от своих племянниц. Отъезд всегда превращается в спектакль, и к тому времени, как Дин садится в Импалу, он чувствует себя чертовски виноватым. Так что иногда он уходит, когда никого нет дома, или когда все спят. Он оставляет записку, он всегда оставляет записку.              Он находится более чем в часе езды от Валенсии, машина на шоссе, где ей и место, когда сокрушительное чувство вины поселяется в нём, поселяется в его груди. Кастиэлю было так больно, он был так сбит с толку, а Дин всё равно ушёл, потому что внезапно ему просто захотелось убежать от всего. Подобное случается с ним. Почему это случается с ним? Он был счастлив, может быть, немного обеспокоен, но счастлив. И всё же, как только у него появился шанс, он им воспользовался.              Дин такой придурок. Убегая вот так от своего парня— своего приятеля. Этого не должно было случиться. Если бы он просто объяснил, что чувствует беспокойство и тревожится, что ему нужно уехать и побыть одному несколько дней, Кастиэль, вероятно, понял бы. Вместо этого Дин был сбит с толку тем, что его поймали, и внезапно он смог выбраться достаточно быстро, а Кастиэль, вероятно, вернулся на кухню, стряпая пироги и чувствуя себя отвергнутым.              Дин едет ещё два часа, когда начинает задаваться вопросом, почему он вообще оставил Кастиэля. Почему он поместил Кастиэля в ту коробку, в его сознании, с надписью «вещи, которые остаются в Валенсии», когда Кастиэль... переносной. Дину было бы хорошо, если бы Кастиэль был здесь. Пока он был в дороге, отдыхал от пассивно-агрессивных соседей, играющих детей, газонокосилок и всего прочего пригородного дерьма. Есть большая, большая часть его, которая хочет развернуться и забрать Кастиэля, чтобы они могли отправиться на эту охоту вместе. Но теперь он в трёх часах езды. Ему пришлось бы ехать три часа назад, возможно, в конечном итоге он переночует в Валенсии и не доберётся до Ливенворта до завтрашнего вечера. Нет. Дин собирается продолжать.              Ну и что с того, что он чувствует себя одиноким, ребячливым и глупым?              

*

             К тому времени, когда он находится в десяти часах езды от Валенсии, он решает остановиться на остаток ночи и немного поспать.              Ему снится Азазель в подвале дома его детства.              

*

             Дин не настолько в заднице, чтобы не оценить очарование баварской деревни на главной улице Ливенворта, но по большей части он слишком расстроен, чтобы по-настоящему осмотреться. Он сосредотачивается на расследовании, показывает свой поддельный значок ФБР, чтобы поговорить с местными жителями, несёт чушь по пути в морг, обычное дерьмо, которое ему никогда не сошло бы с рук при расследовании в большом городе. Жертвы... разорваны на куски. Что-то страшное и могущественное добралось до этих бедных ублюдков, и на то, что осталось позади, смотреть неприятно. Все они шли по одному и тому же шестимильному участку тропы, по одному в среду, пятницу, субботу, воскресенье, по двое в понедельник. Сегодня вторник. Тропа закрыта с суровыми предупреждениями для туристов и любителей природы, поэтому Дин не уверен, что зверь двинулся дальше. Он также не уверен, что это волк, медведь или что-то более мистическое. Если это бешеный волк или голодный медведь, как бы там ни было, Дин может убить его, полагает он. А если это что-то другое… что ж, он убьёт и эту тварь тоже. Это явно кто-то с высокой кровожадностью и низким интеллектом. Более умные звери не стали бы оставлять свою добычу там, где её мог найти кто угодно. Голодный зверь наверняка уже насытился бы. Это кто-то, кто убивает просто для того, чтобы убить.              К сожалению, у Дина не будет возможности узнать, что это за зверь, или, возможно, их больше одного, пока он не сможет пойти и проверить след сам. У него есть дробовик, полный каменной соли, и серебряные пули в револьвере, плюс его нож для убийства демонов, привязанный к лодыжке. Он проснулся, он настороже, он готов идти.              Но он не собирается уходить.              Он стоит у входа на тропу в течение десяти минут, заставляя себя идти вперёд, но он не даже не шелохнётся. Он смотрит на деревья. Начало тропы окружено густыми зарослями сосны и дугласовой ели, и они кажутся такими зловещими. Они отбрасывают тяжелые тени на те участки тропы, которые Дин может видеть отсюда, а в округе тишина, и... Дин боится.              В тысяче миль к югу отсюда есть дом, полный людей, которые заботятся о нём, и что делает Дин? Охотится за таинственным зверем в одиночку, как его безрассудный папаша. Бежит навстречу своей возможной смерти после поспешного ухода. Он может умереть здесь, не попрощавшись с Сэмом. Последним воспоминанием о Кастиэле, которое у него останется, будет боль в его глазах, когда Дин почти сбежал из подвала.              Как он сюда попал? Он не должен был ехать. Не один, не тогда, когда в этом нет необходимости.              Дин подумывает о том, чтобы позвонить Сэму или, может быть, даже Кастиэлю за советом, когда слышит нечто; леденящий душу, рычащий рёв, какого он никогда в жизни не слышал, глубокий, инстинктивный и чертовски тревожный. Кто-то может быть в беде прямо сейчас.              Отлично, значит вперёд, в лапы опасности.              Он взлетает по тропе, бежит в направлении рычания, стуча ногами по мягкой земле. Он бросает дробовик, но не оборачивается; он всё ещё вооружен. Он слышит страдальческий стон, а затем очень человеческий крик, даже сердитый боевой клич, и звуки животного резко обрываются. Дин поднимается по тропе на холм и останавливается как вкопанный, когда достигает вершины.              На вершине холма поляна, и Кастиэль находится почти в центре, агрессивно расправив крылья за спиной, одной рукой сжимая лишь голову, громадного грёбаного волка рядом с ним. Чёрт, это даже не волк, а какая-то комбинация волка и гиены. Какая-то огромная комбинация волка и гиены. Лавандовая ряса Кастиэля покрыта кровью и хрящами, на одной стороне его лица следы когтей, а на левой стороне шеи огромный кровоточащий укус. Похоже, он не замечает Дина. Он выглядит раздражённым, когда смотрит на огромную голову в своей руке, голову, которую, по мнению Дина, Кастиэль оторвал голыми руками от остальной части зверя, поскольку в поле зрения нет оружия. Иисусе.              — Кас, — говорит Дин, желудок неприятно скручивается при виде ран. Кастиэль опускает голову, полностью поворачиваясь к Дину лицом.              — Дин, — говорит Кастиэль. Дин не может истолковать ни тон его голоса, ни выражение его лица.              — Как ты сюда попал? — говорит Дин. Кастиэль не произносит ни слова, но его крылья дёргаются в ответ. — Я… Я думал, ты говорил мне, что не умеешь летать.              — Я не могу телепортироваться, и летать с пассажирами. Мои два крыла всё ещё могут нести меня, они очень сильны.              — Ты… прилетел сюда. — Дин задаётся вопросом, сколько людей видели гигантскую лавандовую птицу в небе во время путешествия Кастиэля в Ливенворт.              — Да, после того, как я доел пироги. Я обнаружил, что становлюсь слишком взволнованным. Все растения в доме погибали. — Кастиэль вздыхает. — Я оставил Сэму записку.              Дин медленно приближается к Кастиэлю.              — Ты боялся за меня.              — Что ж, очевидно, я был прав. Шунка Варакина очень трудно убить, и здесь ты столкнулся с одним из них в одиночку.              Дин понятия не имеет, что, мать твою, за тварь, этот Шунка Варакин, кроме как это что-то очень громадное, уродливое и мёртвое.              — Ты ранен.              Кастиэль кивает, и его крылья растворяются в том месте, куда они летят, когда Дин их не видит.              — Как я уже сказал, их очень трудно убить.              Дин берёт Кастиэля за руку, не обращая внимания на кровь и ихор, покрывающие её.              — У меня всё время возникает желание убежать из дома, — говорит он. — Подальше от этой нормальной жизни, подальше от рутины и самодовольства. Я начинаю нервничать, а потом ухожу, пока больше не могу выносить разлуки. Я не должен был уезжать без тебя. Я не должен был оставлять тебя вот так.              Глаза Кастиэля светятся, когда грехи Дина омывают его, и Дин наблюдает, как раны Кастиэля медленно заживают сами собой.              — Я вообще не должен был оставлять тебя, — добавляет Дин.              Кастиэль вздыхает, голова откидывается назад, напряжение покидает его тело.              — Пойдём, Дин.              Дин кивает, сжимая руку Кастиэля.              — Домой?              — Нет, если ты не хочешь быть там. Как насчёт того, чтобы отвезти меня куда-нибудь, где я смогу принять душ?              — Я могу это сделать.                                   Секс, который следует за этим... интенсивный, по меньшей мере.              Они в каком-то мотеле в Ливенворте, название которого Дин уже забыл, всё ещё покрытые потом, кровью и грязью с того же дня. Кастиэль сидит в изголовье кровати, прислонившись к стене с Дином на коленях, вбиваясь в него сильно и отчаянно. Дин, уткнувшись в плечо Кастиэля, даже с закрытыми глазами может видеть свечение татуировок. Сияние постоянное, непрекращающееся, потому что Дин не может перестать бормотать извинения в кожу Кастиэля, снова и снова, пытаясь унять боль вины, всё ещё пронизывающую его.              — Дин, — скулит Кастиэль, тяжело дыша, — ты должен остановиться, это слишком.              — Прости, Кас, я больше не оставлю тебя, не оставлю, — бормочет Дин. Не в состоянии сосредоточиться на настоящем, он не может перестать видеть это унылое, отвергнутое выражение лица Кастиэля там, в Валенсии.              — Ничего страшного, если ты это сделаешь, — говорит Кастиэль мягким голосом, несмотря на резкие движения их тел. Дин отстраняется, глядя Кастиэлю в его красивые, сияющие глаза. — Сколько раз я должен повторять тебе, Дин? Я последую за тобой куда угодно.              — Кас, — хрипит Дин, напрягаясь и кончая так сильно, что это почти причиняет боль. Он бормочет последнее извинение, и Кастиэль отпускает его, приближаясь и выпуская столько энергии, что Дин может видеть, как воздух вокруг них искажается и колеблется. Кастиэль задыхается и сжимает Дина так крепко, что это причиняет боль, и Дин надеется, что он никогда не отпустит его.              

*

             — Означает ли это, что ты наденешь одну из моих ряс, когда мы вернёмся домой?              Кастиэль теребит подол хенли Дина цвета мха, разглаживая ткань на животе. На нём рубашка, джинсы Дина, даже боксеры Дина, хотя он всё ещё босой. Дину нравится вид Кастиэля в его одежде, это заставляет что-то тёплое и собственническое поселиться глубоко в его животе. Кастиэль сказал Дину, что хочет надеть кое-что из его вещей, потому что одежда, в которой он прибыл, была испорчена, но Дин видел, как Кастиэль мысленно чистил свою одежду, ему трудно поверить, что кровь, грязь и дыры на рясе Кастиэля являются большим препятствием. Он думает, что это утешение, но он не знает, носит ли Кастиэль эту одежду, чтобы утешить себя или чтобы утешить Дина.              Дин чувствует… каплю сырости. Может быть, он не тонет в чувстве вины, как вчера, но он чувствует себя неуверенным и уязвимым.              — Я надену всё, что ты захочешь, Кас, — честно говорит он.              Они стоят на парковке у мотеля, оглядываясь по сторонам. Они намереваются уехать, но избежать этого зрелища довольно трудно. Это Вашингтон, так что зелень никого не удивляет, а вот белые тюльпаны — да. Они повсюду, выглядывают из кустов и цветочных ящиков, окружающих мотель, растут из трещин в тротуаре, доходят даже до поля через дорогу. Куча народу фотографирует, оживлённо бормочет, пробирается сквозь одеяло из белых лепестков, покрывающих часть земли.              — У тебя было много энергии, которую нужно было сжечь, — бормочет Дин.              — У тебя было много причин себя винить.              — Да, так и есть. Очень много.              — Всё в порядке, Дин. Мы все находимся в стадии взросления. Даже я, а мне почти три тысячи лет, — небрежно говорит Кастиэль. Три тысячи лет, охуеть.              Дин кивает, беря Кастиэля за руку.              — Что означают белые тюльпаны, Кас?              Кастиэль сжимает руку Дина, глядя на него взглядом чистой любви, которого Дин, вероятно, не заслуживает, но который он надеется когда-нибудь заслужить.              — Прощение.