Сказка о жаровом змее

Владомир очнулся от удушающего жара. Казалось ему, будто его били по черепу раскалённой кочергой. Перед глазами на потолке – треснувшая матица, а в голове – единственная мысль: наружу! Срочно наружу! ​ Неведомо откуда нашлись у Владомира силы. Чудо, не иначе! Шатаясь, будто пьяница, он поднялся с пола, доковылял до двери. Стоило попытаться её открыть, как дверь обожгла его колдовством, однако – терять нечего! – заклятьем Владомир распахнул её настежь. Везение снова было на его стороне: заклятие оказалось один в один как то, которым он однажды открывал дверь бани в Девичьей деревне. Но беды на этом не окончились. ​ За порогом о крыльцо уже стучалась лодка. ​ – Владомир! Владомир, ты это? Садись! Садись в лодку!.. ​ Пересвет Пересветович тянул к нему руку, как слепой – мимо. Владомиру, стоявшему на ногах лишь благодаря косяку двери, было не достать его руки. Но косяк жёг его колдовством, и пришлось снова уповать на удачу: сделав шаг на крыльцо, Владомир отпустил косяк, протянул навстречу Пересвету Пересветовичу дрожащую руку, силясь устоять на склизких ступенях, и… промазал!​ ​ Раздался всплеск. Его, не удержавшего равновесия, снова принялся душить омут. ​ Пробудился Владомир оттого, что Истислав Владимирович бил его по щекам. Как только сознание вернулось к Владомиру, его вырвало. Словно яд, наглотанная вода жгла глотку. Когда она вышла, Владомир тяжело захрипел, лёжа на боку, жадно втягивая носом воздух. О том, чтобы подняться, и речи не шло: будто в противовес банному жару теперь его принялся мучить колотун, а правую руку, которой он открывал дверь заклятьем и держался за косяк, хотелось отрубить – такая её обуяла невыносимая резь.​ ​ Глядя, каким нынче образом приступ душил этого горе-заклинателя, Истислав Владимирович не понимал, что ему делать, откуда брать помощь. Он начал выводить буквы на песке, как вдруг Владомир схватил его за руку, заставив вздрогнуть от холода прикосновения. ​ – Пиш-ши, чт-т-то я в-в пор-р-рядк-к-ке. ​ – Но!.. ​ – Пиш-ш-ши! ​ Против воли Истислав Владимирович написал как велено, и рука Владомира отпустила хватку, безвольно улёгшись на землю. Раздался раздосадованный голос Пересвета Пересветовича: ​ – Что ж ты врёшь-то! «В порядке» он! Отчего ж тогда земля ходуном ходит! Дурак! – Пересвет Пересветович сплюнул. – Ой дурак! Неймелось ему! Выяснять пошёл! Тьфу! – снова сплюнул он. – Нет бы сидеть на месте! Он помереть решил! Дурак!.. ​ Пересвет Пересветович как в воду глядел. ​ – Владомир? Владомир Милорадович! – запрыгал вокруг Владомира Истислав Владимирович. – Ах, боги, синюшный! Ах, и впрямь умрёт сейчас! ​ Истислав Владимирович стал снова, на этот раз исподтишка, выводить буквы на земле, но Владомир, борясь с приступом, снова перехватил его. Ужас схваченного Истислава Владимировича был неподдельным. Глядя на кроваво-красные глаза Владомира, на его синюшную кожу, на мокрые рваные одежды, он уже мысленно рыл ему, а от страха заодно и себе, могилы. ​ – Р-р-раз-б-буд-ди м-мен-ня д-до п-пол-луд-д-дня!.. Ж-жд-д-ди!.. ​ Будить? Ждать? А чего ждать-то? Помрёт! Помрёт же! ​ Рассвело. Сквозь розовую дымку солнце просунуло длинные лучи, грея землю. Мерцающей позолотой они легли на Пеструху. И тут как громыхнёт! Рябью пошла вода, пуще зазолотилась Пеструха – это Владомир сквозь приступ применил согревающее заклятье. Он высох вмиг, даже подпалил концы волос, даже нечаянно обдал жаром Истислава Владимировича и устроил очередной лесоповал. Будто бесповоротно с рассудком раздружился! Но нет. По печальному опыту Владомир был уверен, что переживёт приступ, а вот от обморожения умирать не хотелось. Что ж он, совсем враг что ли себе? Потому и выбрал из двух зол меньшее. Но – незадача! – снова провалился в мучительное забытье. ​ Ему снилось, что сидит он на берегу Пеструхи да на речку глядит, как вдруг слышит хлёст веников. Повернул он голову: на берегу баня стоит, трубой дымит, жаром жарит. Не успел ничего сделать – дверь бани распахнулась и оттуда гурьбой вылетели двенадцать девиц-красавиц, одна другой краше; зашли они в речку, купаются, песни поют. Владомир силился разобрать слова, да не мог. Шум хлестающих веников заглушал песню, сокрытый смысл слов ускользал от него. ​ – Снова! Пойте снова! – кричал он девицам. ​ Те пели снова, но, как и до этого, – ни словечка не разобрать… ​ В таком полубреду-полусне Владомир спал до тех пор, пока Истислав Владимирович во второй раз его не добудился. Владомир открыл глаза и вперился в небо. Бессловесная песня продолжалась в его голове. Глядя, как кружевные облака – предвестники тепла – плыли по голубому небу, как косые лучи пробивались сквозь деревья, слыша вдалеке, видать, за стеной, рокотание грома, он всё ещё надеялся, что слова дойдут до него. ​ Но ничего не дошло. Песня стихла, а веники продолжали хлестать – значит, Владомир проснулся.​ ​ Раз лучи ещё были косыми, Истислав Владимирович разбудил его раньше полудня. И на том спасибо. Теперь голова его раскалывалась чуть меньше, хотя приступ упрямо не хотел покидать её. Первый раз на памяти Владомира ему было настолько худо с тех пор, как он прошёл обряд становления. Однако Владомир был неробкого десятка – легкомысленность ему в этом помощница. Зачем томить себя мыслями о беде, которую поправить не в силах? Лучше сосредоточиться на беде, которую поправить можно. Нужно! Во что бы то ни стало! ​ Но как? Что делать дальше?.. ​ Глядя ввысь, Владомир мысленно стал перебирать все произошедшие с ним события. Русалки – обманщицы, с этим спорить трудно. Но определённо прятались крупицы правды в их словах, и Владомир гадал какие. О том, что мёртвая вода была в омуте? О том, что Лесьяр нашёл её? О том, что рубаха, которую он кидал в реку, принадлежала Истиславу Владимировичу? Бред! Всё бред! Особенно последнее, ибо он собственными глазами видел на Истиславе Владимировиче его рубаху. Русалки морочили ему голову, лишь бы не сказать знает ли Лесьяр правила этого места.​ ​ А что же сон? Стоило ли искать в нём смысл? Больно странен! ​ – Двенадцать девиц… двенадцать… ​ Услыхав бормотание, Истислав Владимирович посмотрел на Владомира.​ ​ – Что ты там бубнишь? Очнулся? ​ Владомир сделал вид, будто не слышал вопроса, тем не менее обернулся к Истиславу Владимировичу. ​ – Где Жихарь? ​ – Он… вытащил тебя… ​ – Он жив? – испугался Владомир. ​ – Да-да, – заверил его Истислав Владимирович, и Владомир выдохнул. – Людьми пошёл руководить. Уводят всех отсюда, в Кочаны что ль или как их там… От воды здешней подальше. ​ – А сколько времени я спал? ​ – Уж вечереет… ​ Глядя на косые лучи, Владомир обманулся. Вечер! Уже вечер! Одна эта мысль заставила его схватиться за сердце, пока Истислав Владимирович продолжал: ​ – …Твой Пересвет Пересветович приказал мне будить тебя поближе к вечеру, ибо надо держать ухо востро – не ровен час ворота начнут закрываться, а там, как знать, стрястись может всякое… ​ Владомир вскочил на ноги. От резкого подъёма у него закружилась голова. Тем не менее он подлетел к Истиславу Владимировичу, схватил того за шиворот. ​ – Сука! Я ж просил тебя разбудить меня до полудня! ​ Истислав Владимирович не на шутку перепугался. Вытаращив глаза, он прокричал: ​ – Я будил! Честно! Но ты ни в какую не просыпался! А затем твой Пересвет Пересветович заметил это и поставил постового бдить, чтоб никто тебя не трогал без его приказу! По следам и самого тебя, и мои приближения легко отслеживал! А меня настращал тем, что твой приступ убьёт тебя, ежели я его не послушаю! Что было делать? Думаешь, мне самому в радость было тут мёрзнуть всю ночь?.. ​ От лившихся оправданий лицо Владомира скривилось, однако Истислава Владимировича он всё же отпустил. Сделанного не воротишь. Да и нашлось место толики облегчения. Не от слов Истислава Владимировича, конечно. Сердце у Владомира по-прежнему ныло. Тоска сжимала его, будто чья-то холодная рука – значит, Лесьяр ещё не окропил своё тело мёртвой водой; значит, время ещё было! Возможно, Лесьяр ещё ничего не нашёл!.. Но что делать-то дальше? ​ Владомир оглянулся по сторонам. За устроенным им лесоповалом с берега стало видно стену колдовства. Владомир впервые глядел на неё при свете дня. Она помнилась ему полупрозрачной, клубящейся, но теперь, спустя полдня, будто бы набрала крепость, превратясь в прямом смысле в стену детинца, державшую навь внутри себя. Плотное колдовство мешало заглянуть внутрь. Никогда в жизни Владомир ничего подобного не видывал. От самой земли и до самого неба! Уж не треснет ли она по окончании пира? Кто знает! Гадать – дело пустое. Владомир отвернулся от стены к реке, осмотрел теперь её. «Баня» всё ещё плавала, а кроме «бани» – никого. ​ – Давно русалок нет? ​ Тем временем Истислав Владимирович уже стоял на другом конце берега подле незнакомого Владомиру заклинателя и выводил буквы на песке. Заклинатель этот, видать, как раз постовой, стоило закончить Истиславу Владимировичу писать, тут же бросился прочь.​ ​ – Я не следил за ними.​ ​ Откинув в сторону палку, которой писал, Истислав Владимирович сел на один из поваленных Владомиром стволов. Выглядел он обиженно и уставше. И отвечал теперь будто бы нехотя. Конечно, без мёртвой воды предстояло на глаза жене, сестре и матери показаться! В долгах сознаться! В ногах каяться! Прощения просить! Да и ещё и этот нерадивый заклинатель почём зря в душу нагадил! Тем более что от Владомира жизнь его больше не зависела и даже несколько наоборот – это Владомир теперь был под его пристальным бдением, из-за чего он был вынужден куковать здесь всю ночь заместо того, чтоб спать в тёплой избе или же, что лучше, наконец сделаться радивым мужем и быть подле рожающей жены, которую тем более и вывезти-то отсюда не могут… Истислав Владимирович совсем раскис. Доселе подавленные червоточинки его накопившегося недовольства лезли наружу. ​ Но Владомир уже окончательно чхать хотел на чужие беды. Со своей бы разобраться! Он крепко задумался. В задумчивости его глаза бесцельно бродили по берегу Пеструхи, пока не наткнулись на рябину, ягоды которой лежали на жухлой листве у подножья дерева.​ ​ – Они всегда тут были? – кивнул Владомир на рябину. ​ Истислав Владимирович, сонно выковыривавший грязь из-под ногтей, снова поднял на Владомира голову, чтобы понять, куда тот указывает. ​ – Кто – «они»? – не понял он куда смотреть. ​ – Сон-трава*. ​ *сон-трава, она же прострел – распространённый первоцвет лесов средней полосы (правда, сейчас уже много где занесён в Красную книгу); известен в народной медицине как болеутоляющее и снотворное средство, а также считалось, что вызывает вещие сны. ​ До Истислава Владимировича наконец дошло, куда кивал Владомир. У подножья рябины в куче из гниющей листвы и ягод действительно пестрело несколько распустившихся цветков сон-травы. ​ – А-а! Да. ​ – Ясно. ​ Раз сон-трава видна лишь за вторыми воротами, она тут неспроста! Может, её близость была причиною странного сна? ​ Ещё пошатываясь, Владомир подошёл цветам, провёл пальцами по их нежным лепесткам, выискивая колдовство, а затем, не найдя, взял да сорвал один из них. Истислав Владимирович видел лишь спину Владомира, но, поняв, что уже некоторое время тот сидит на корточках без движения, ощутил смесь любопытства и страха. ​ – Что там такое? Это не просто цветы? Мне сказано следить, чтобы ты никуда не уходил… ​ Владомир обернулся и показал Истиславу Владимировичу руку, всю в крови, а на ладони – цветок. ​ – Ты поранился? ​ – Нет. ​ Владомир развернул цветок головкой вниз: стало видно, что кровь шла из стебля сон-травы. ​ – Как так? ​ Истислав Владимирович поднялся и подошёл к Владомиру, дабы убедиться, что глаза его не обманывают. Владомир вручил ему цветок. ​ – Видимо, здесь нежить. Подержи.​ ​ – Не хочу я нежить держать. ​ – Ничего тебе не будет, она заколдована. Даже я её не чувствую. ​ Владомир насильно вручил Истиславу Владимировичу цветок, а сам вытащил меч из ножен и как топором рубанул им по стволу рябины.​ ​ Из рябины – тоже кровь!​ ​ Алые капли брызнули на Владомира, и тот застыл. ​ – «И краснела от крови рябинушка»… Вот почему русалки про неё так пели, – заключил он и снова застыл, задумавшись. Любопытная мысль посетила его голову. А точно ли это русалки? Нет, о рябине пели-то точно они, а вот в золотых оборочках… Сколько их было? Не двенадцать ли? Тогда это могли быть колпицы*! Их хрена с два отличишь! Однако если их действительно было именно двенадцать, то это точно колпицы! Вот только по сравнению с русалками колпицы, наоборот, никогда не врут! ​ *колпица – перелётная болотная птица достаточно крупного размера, белого оперения (тоже краснокнижная). У славян как в целом и у прочих народов птицы в мифологии играли значительную роль, в их числе и колпицы. В частности, образ колпиц сохранился в сказках и наравне с лебедью ассоциируется с образом молодой девушки. ​ – А зачем её рубить? – прервал мысли Владомира Истислав Владимирович. – Вдруг что случится? Говорил же твой Пересвет Пересветович нам лишнего шагу никуда не делать! ​ – И что? Он и русалок приказал зарубить, а в итоге только воду везде отравил.​ ​ – Так вот, может, и тебе не стоит поднимать меч на нежить?​ ​ – Тебе надо – ты не поднимай. А я хочу её поймать. ​ – Да зачем? Дождёмся конца пира – и свобода! ​ – Жди сколько влезет, я тебе не мешаю. ​ – А ты? ​ Истислав Владимирович глядел на Владомира прямо. Владомир видел в нём за внешней пугливостью и усталостью этот его купеческий нюх. Не ради Владомира же он тут всю ночь прозябал! Пусть вопрос его спасения вот-вот разрешится сам, однако их договорённость до сих пор оставалась в силе. В мыслях у обоих маячило одно и то же.​ ​ Раз они скоро в целости и сохранности вернутся на белый свет… вдруг они успеют разыскать мёртвую воду?​ ​ Мысль эта была чересчур соблазнительна, а Владомир своим ответом будто нарочно подложил дров в огонь: ​ – Мне нужно любой ценой успеть найти мёртвую воду. ​ Видно было, что Истислав Владимирович решался. Его недоверие Владомиру боролось с его алчностью, его охота выжить – с желанием расплатиться по долгам.​ ​ – Ты думаешь, эта нежить поможет? ​ Владомир утёр кровь со лба, пожал плечами. Истислав Владимирович вздохнул, раздумывая, помолчал. Без мёртвой воды назад дорога домой была ему не мила. Перед семьёй каяться – зазорно, а как всё вскроется, так слава по свету пойдёт – и того пущего сраму оберёшься. Да и заклинатель этот даже если найдёт мёртвую воду, то слишком уж склонен искать беды на свою голову. Всё-таки вдруг они нарушат какое правило… ​ – А как… как нам её поймать? ​ – Нам? – удивился Владомир. – Ты не будил меня до самого заката, а теперь хочешь помощи? Нет уж, брат, иди своей дорогой, а мне время дорого. ​ – Но мне настрого наказали тебя не трогать! Представь мой страх, когда ты передо мной едва дышащим мертвецом лежал! ​ – И всё же дальше я тебя ни за что не возьму. ​ – Так не бери! Я сам пойду! Мне очень надо! ​ – Я обещал твоей жене привести тебя к ней живым, потому ответь мне на вопрос: если придётся выбирать между возвращением к жене и мёртвой водой, что ты выберешь? ​ Истислав Владимирович задумался да понурил голову. ​ – То-то и оно, – ответил заместо него Владомир. – Иди к ней да дожидайся заката. ​ – Но ты тоже ничего не успеешь сделать. ​ – Почему? ​ – Я уже отправил постового к Пересвету Пересветовичу. ​ Владомир пожал плечами, снова потёр лоб. ​ – Ещё посмотрим.​ ​ У заклинателей было несколько основных способов поймать нежить. Первый – пойти ловить в лоб. Это годилось, если нежить не блистала ни умом, ни силой, ни хитростью. Второй – засада – годился, когда легко было просчитать перемещение нежити. Третий – при помощи манка. Манком для нежити могло служить, например, всё, сделанное рукою человека: нежить во все времена была на это падка. Будь то рушник или соха или пирог – годилось что угодно. Выманить домового на корку хлеба было проще пареной репы. А там из засады его цап – и он в твоих руках. Четвёртый способ – при помощи загона. Как ловчая, пугая зверя своим лаем, гонит его из лесу в лапы охотника, так и заклинатели делят между собой работу: один – пугает, заставляя нежить бежать, другой – «стреляет». Чем пугать зависело от нежити: леший бежит от огня, жаров змей – от человека, кикимора – от громких звуков. Нежити много, всех способов напугать не перечесть. И пятый способ. С нежитью часто можно договориться. Опять же смотря с какой и как, однако умение договориться с любой нежитью в среде заклинателей ценилось сродни умению использовать самые сложные заклятия, если не выше. Именно умение заговорить нежить, поймать её не мечом, не силком, не стрелой, а словом отличало матёрого заклинателя от пустого размахивателя мечом. ​ Конечно, зная всё это, можно прижать к стенке Пересвета Пересветовича и сказать – до седых волос дожил, а ума не нажил! Зачем ты убил русалок? Неужто не было способов договориться? Теперь вся Порошняя горка расхлёбывает! Однако способ поимки зависит-то не только от опыта заклинателя, но и от беды, которую нежить вызывает. Например, сухие колодцы значат, что русалки разругались, утопленника не поделили, вот они и сосут воду из-под земли в поисках новых, вот и пришлось Пересвету Пересветовичу отдать приказ браться за мечи, а не языками с русалками чесать, мол, так и так, красны девицы, вы уж нового утопленничка-то сыщите поскорее, ибо у людей водицы напиться не осталось. А что дело, оказалось, обстояло хуже – так кто ж знал! И на старуху бывает проруха. ​ Да и заговор – дело хлопотное, сложное, следовательно прибегают к нему именно тогда, когда иных способов сладить с нежитью не существует. Яркий тому пример – яга. Тут уж хочешь не хочешь, а меч из ножен доставать смысла нет: знай себе языком ворочай, словами заговаривай и да убережёт тебя твоя удача от криво сказанного в её сторону слова. ​ Потому заклинательское мастерство и считалось сложным. Мало того, что надо родиться одарённым силою, так и голова на плечах нужна толковая, и руки, из нужного места растущие. ​ Что до Владомира… Ну, матёростью не блистал. И трёх лет не прошло с тех пор, как он ступил на путь освоения заклинательского мастерства. Из-за спешки знания Владомира были, будто во́ды на заливном лугу: вроде широко разлились, а глубины в них нет. Заклинательская наука без учителя далась ему туго. Да, он зубрил книги от корки до корки, но наскоком гору не возьмёшь: знания, влетев в его голову, как семена по весне, найдя там вместо плодотворной почвы болото, гибли в забвении. Потому во многом он действовал наугад, наудачу, либо же полагаясь наводке третьих людей. Либо же, что ещё хуже, он познавал всё на собственном опыте вместо того, чтобы использовать чужой! Несмотря на то, что не был так уж глуп и совсем не был бездарен, сладкая нега под названием «я ненавижу заклинательство и никогда ему учиться не буду!», в которой Владомир обитал первые восемнадцать лет своей жизни, теперь аукалась ему в виде неисчислимого количества сложностей, с которыми приходилось сталкиваться без должных знаний, как эти самые сложности преодолеть. ​ Так вот, беда была в том, что, если это действительно колпицы, Владомир знать не знал, как с ними сладить, какой способ поимки выбрать! Пересвета Пересветовича бы спросить, да себе дороже выйдет… ​ Однако был ещё один способ, которым Владомир пользовался, когда не знал, что делать. Сказки. Иногда в них встречалась крупица правды. Да, приправленная домыслами и переиначиваниями, но тем не менее. ​ И снова беда: про колпиц сказок было не густо, да и по тем их, собака, ловили одним-единственным, самым нелюбимым Владомиром способом!..​ ​ Предстояло заговаривать!​ ​ От этой мысли лицо Владомира перекосило. Загоревшись желанием отомстить, он давно смирился со стезёй заклинателя, но заговоры… ух, не любил он их. И пущее недовольство его виду придало кольнувшее сердце. Ведь единственный его свежий опыт по заговариванию был связан с Лесьяром… Ягу-то он перед ним не побоялся попробовать заговорить! Красовался! Не слушался лесьяровых предостережений! В нём сидела уверенность, что всё сложится хорошо. А теперь, когда ему понадобилось, чтобы всё снова сложилось хорошо, он, как назло, ни уверен ни в чём не был, ни про заговор колпиц ни слова из учебников не помнил. Только сказки… ​ Владомир вздохнул. Итак, заговор, будь он неладен! Заговоры нежити строились на двух правилах: нежить любила порядок и нежить любила счёт. Это, правда, Владомир не из учебников знал, а ещё от Лесьяра, когда, будучи ребёнком, спрашивал, как тот находит нежить там, где, казалось бы, её нет. ​ Со счётом всё было просто. ​ Три. Шесть. Семь. Девять. Двенадцать. Тридевять, то бишь двадцать семь. И тридесять, то бишь тридцать. ​ Например, сейчас перед Владомиром на земле росло двенадцать цветков сон-травы, над которыми склонились двенадцать рябиновых ветвей. И сколько девиц ему снилось? Тоже двенадцать! ​ «Нежить там, где случаются совпадения этих чисел». ​ Нехитрое правило. Вот почему Владомир рубанул по рябине, а теперь, узрев свою правду, без лишних раздумий разрубил её до конца. Треща, длинный ствол повалился на землю. Заклинатель отрезал все двенадцать ветвей её, разложил по берегу от мала до велика, измазавшись кровью с головы до пят. Затем нарубил оставшийся ствол на поленья, взял ножичек и задумался, прежде чем начать высекать на них заговор. Вот тут начиналось самое заковыристое. Второе правило. ​ «Нежить там, где обитает порядок». ​ Порядок – это точное понимание что и почему происходит; понимание на какой крючок клюнет нежить; умение говорить с нежитью на её языке. Упорядочить заговор, сплести из простых слов сложную сеть, в которую нежить, как слепое насекомое, попадётся и будет плясать под дудку паука-заклинателя – вот задача заговора.​ ​ Да беда в том, что у каждой нежити порядок был своим! И вообще порядок – понятие относительное. Более того, порядок – ни разу не про Владомира. До сих пор несмотря на все успехи и должность старейшины это правило ему упрямо не удалось взять в толк. И сейчас от большой нужды в голове Владомира понимания было и того меньше: откровенно говоря, в ней варилась каша. Даже не было уверенности что за нежить он собрался заговаривать. А вдруг не колпицы? Холодно ж ещё для них! Вдруг-таки русалки снова обводят его вокруг пальца? Что тогда? Разве что использовать общие для заговора слова, дабы избежать ошибки, ибо если он ошибётся…​ ​ Он посмотрел на солнце.​ ​ Нет, у него нет права на ошибку! Время слишком дорого. ​ Распределяя слова по коре всех поленьев, Владомир принялся писать первую часть заговора – зачинок. Среди кучи способов упорядочения заговоров был один худо-бедно ему понятный: первое слово всегда за гостем, а гость в этих землях – это он, Владомир.​ ​ «Бью челом вас, царицы-государыни сей земли, что я спортил, чтоб лицо мне казали своё истинное, а не то стану бить челом на вас прочим царям-государям, и пойдут с Дивноморья стрельцов три приказу, с Перегорья шесть приказов, с Лихолесья девять приказов, да вырубят вас в пень, как я рублю, да сорвут ваши шеи, как я рву, да выльют вашу кровь, как я лью, да в печи сожгут, как я жгу…» ​ Такими вот незамысловатыми угрозами-причитаниями он заполнил все поленья. Умудрённый опытом заклинатель над ним посмеялся бы: чем же отличается заговор угрозами от приставленного к горлу меча? Та же песня! Однако ничего лучше Владомир не придумал, да и рядом был лишь Истислав Владимирович, ни сном ни духом в заговорах не сведущий и, глядя на владомировы закорючки, даже будто снова обрётший веру в его способности.​ ​ Закончив, Владомир собрал исписанные дрова в охапку, сорвал оставшиеся цветки сон-травы. ​ – Давай сюда цветок. ​ До сих пор не сдвинувшийся с места Истислав Владимирович подал. Окропляя кровью всего этого добра землю, Владомир прошел мимо трупов русалок и заклинателей к берегу. Солнце уже нырнуло в маковки сосен – он спешил. ​ – Встань к лесу спиной, ко мне передом! ​ Пыхтя, «баня» пристала к берегу. Дверцы резко отворились.​ ​ Владомир заглянул внутрь. Там сохранялась безлюдность и недвижность, но звуки паренья никуда не делись: невидимые веники всё ещё стегали невидимую спину. Боясь, как бы двери снова не захлопнулись, широкими шагами заклинатель приблизился к печи, отворил заслонку, всмотрелся в жерло. Угли тлели далековато! Сейчас загудит! ​ Тем не менее он порыскал кочергу и, найдя, стал закладывать ею поленья с цветами. Печь загудела, зашипела на Владомира. Несмотря на сырость пропитанной кровью древесины Владомир чувствовал, как первые слова уже пожирало пламя. Поспешно засунув всё в печь, он стрелой вылетел из бани. ​ – Уходи! – крикнул он наблюдавшему за ним Истиславу Владимировичу. – Они не должны тебя видеть! ​ – Где? Где мне спрятаться?! ​ Владомир цокнул языком, подбежал к нему и, взяв, как котёнка за шкирку, утащил за собой подальше, за деревья, благо он их повалил тут немало. Как охотник в засаде, устроился Владомир в своём укрытии и стал ждать. Зачинок его сгорел. Первая часть заговора была исполнена. ​ ОТ АВТОРА: 1. «Да, он зубрил книги от корки до корки, но наскоком гору не возьмёшь: знания, влетев в его голову, как семена по весне, найдя там вместо плодотворной почвы болото, гибли в забвении». Пояснение для тех, кто с болотами не сталкивался – болото очень богато витаминами-минералами, однако из-за стоячей воды в болотной воде нет кислорода, так нужного корням растений для выживания, потому флора болот скудна (это Спарта, ёпта, выживает сильнейший!). Семечко растения, попав в болото, прорасти, может, и сможет, но в итоге всё равно погибнет. (Привет моей университетской практике на болоте! Зря я что ли отчёт по ней писала? Вот! Спустя столько лет первый раз пригодилось!) 2. Пояснение про «Бью челом вас, царицы-государыни сей земли…» бла-бла-бла и так далее. Оригинал заговора является прошением человека к местному духу-хозяину (то есть речь идёт о тотемизме) рассказать отчего человек болен. Источник: Тульцева Л.А. Рябина в народных поверьях. Журнал «Советская этнография», 1976, №5, стр. 88-89, цитата из «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ч. IV, СПб., 1864, стр. 224, 250—251: «Аще хощети отведати у лесового о болящем человеке, отчего ему пришло, как идешь в лес и найдешь лядину, и сыщи рябину древо, чтоб отростелина была бы от нее, да отсеки ее, да расколи надвое, да свяжи в концах посконною ниткою, и пройди сквозь рябину трижды; и как пройдешь, высеки три батожка рябиновых же, да клади против сердца батожек, а два под пазухи, а четвертый за хребет, да стой так, а сам напиши челобитную: Бью челом тебя, царь-государь, на сего праведного леса, что он спортил, а не ведаю за что, а будет ты не справишь, царь Мусайла, сего раба (имрек), и я иду к Мос..., стану бить челом на тебя царю-государю, и пойдут с Москвы стрельцов два приказу, с Новагорода приказ, с Азова донских казаков два приказу, и как не избавишь человека сего (имрек) почтеннаго, и вас высекут в пень. И как напишешь сие письмо, да положи бумагу в рябину же, вперед крычи: «Ай же ты, царь Мусайла-лес, праведно скажи мне про сего раба (имрек), отчего ему пришло». 3. Забываю найти ссылку на быличку о советском раскулачивателе, естественно яром атеисте, который приехал организовывать колхоз в одной деревне и против правил, вопреки отговорам местных пошёл париться в баню за полночь, а баню вместе с ним унесло в реку, человека так и не нашли. С тех пор якобы баня временами всплывает на поверхность реки, а из бани слышатся звуки парения. Да, это быличка! Реально существующая! Но я потеряла ссылку… ​