Пепел на губах

Незнакомцы в ночи, Два одиноких человека. Мы были незнакомцами в ночи, До того мгновения, Как произнесли свое первое «Привет». И кто мог знать, Что любовь была лишь в одном взгляде от нас. Frank Sinatra — Strangers in the Night _________ Собрав в кулак всю свою волю и мужество, Мирай тяжело оторвалась от стены и на негнущихся ногах сделала первый нетвердый шаг в единственном верном для нее сейчас направлении. Прочь из коридора и подальше от зала ожидания, где в эту самую минуту находился человек, ставший центром ее угасающей вселенной. Звук его голоса пускал по венам Мирай раскаленную лаву боли, приправленную невыносимой потребностью слушать-слушать-слушать его бесконечно. Но она не могла этого допустить. Никак. Нельзя, чтобы Манджиро увидел ее. Мирай боялась того, что могло случиться, если они встретятся сейчас. Одним богам известно, как может повлиять на и так исковерканную судьбу Манджиро подобная незапланированная встреча. Чем меньше она будет вмешиваться в происходящее, тем безопаснее — для него. К тому же это две тысячи шестой год, Майки всего пятнадцать, и… Мирай споткнулась от этой мысли, ухватилась рукой за стену и поморщилась от резкой боли в забинтованной ладони. Ему пятнадцать сейчас. Сора говорила, что Майки было именно пятнадцать, когда он впервые рассказал ей о встрече со взрослой Мирай. Происходящее было хрупкой, тонкой коркой льда, покрывавшей стремительный поток бурной воды. Мирай не могла позволить себе провалиться в эту воду — потому что тогда она пойдет ко дну и потащит за собой Манджиро. Целью ее теперешних возвращений в прошлое было помочь ему выбраться на берег, а не утянуть еще глубже под воду. Манджиро избегал рассказывать ей о ее появлениях в его прошлом из страха, что она по какой-то причине решит не совершать эти прыжки. Он говорил только, что каждая встреча с ней в его прошлом имела для него огромное значение. Был ли этот незапланированный прыжок в две тысячи шестой год одним из таких ее появлений? Сора упоминала о том, что Майки встретился с ней в пятнадцатилетнем возрасте, но случилось ли это именно сейчас? Что, если нет? Что, если попавшись ему на глаза, Мирай лишь усугубит изменение его судьбы? С другой стороны, что, если их встреча сейчас должна была случиться, и, избежав ее, Мирай наоборот нарушит что-то в зыбком настоящем-будущем Манджиро? Ее голова разрывалась от множества мыслей и вопросов, ответы на которые были недосягаемо далеко. Поэтому она собиралась вернуться в свое время и обсудить этот странный, ненормальный прыжок с наставником и Такемичи. Ей нужно было на свежий воздух. Попетляв еще немного по коридорам, Мирай наконец вышла в вестибюль больницы. На нее никто не обращал внимания, и она беспрепятственно прошла через стеклянные двери клиники. Летний ветерок тут же огладил ее горящее от волнения лицо, принеся с собой запах мокрого асфальта: совсем недавно закончился сильный дождь, оставив после себя слезы-лужи на земле. Ночь расцеловала небо блестками звезд, надкусила серп луны, чей ленивый свет заглушало электрическое свечение фонарей. Было тепло, намного теплее, чем в мае, откуда перепрыгнула сюда Мирай, и она оттянула ворот толстовки, давая свежему воздуху больше доступа к перегретой коже. Мирай побрела к запримеченной неподалеку уединенной беседке. Там не было ни души, и она не просматривалась со стороны входа, а ей нужно было неприметное место, чтобы переместиться назад. Неутихающие мысли пульсировали в голове, подобно второму сердцебиению. Хоть она и не увидела Манджиро, уже одно то, что ей удалось услышать его голос — пусть его звучание пока что и было не до конца похожим на то, к которому она привыкла, — запустило целый водоворот противоречивых чувств. Радость, тоска, надежда, боль — все сплелось воедино, образовав в ее груди распирающий, беспокойный ком. Почему она оказалась именно в этом году? Мирай даже близко не думала о такой дате: во время прыжка она сосредотачивалась на вчерашнем дне. Так почему же ее унесло настолько далеко? С ней не случалось подобных промашек с того дня в далеком детстве, когда она после прыжка случайно оказалась не возле торгового центра, а на тихой улочке, где впервые повстречала Манджиро. Но тогда она была измучена болезненным процессом потери своей детской способности самостоятельно перемещаться во времени. С тех пор прошли годы, и Мирай полностью контролировала свои прыжки. Дело должно быть в Такемичи и в том, что он не подходил на роль ее триггера, хоть и смог им стать. Думая обо всем этом, Мирай подошла к беседке и поднялась по ступенькам. Оглядевшись еще раз по сторонам — ей вовсе не нужны были свидетели ее исчезновения, — она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Мирай привычно сосредоточилась на отрезке времени, в который собиралась вернуться, представляя ту эфемерную, тонкую нить, что связывала ее с новым триггером и вела к нему. Прислушиваясь к себе, Мирай хмуро сдвинула брови к переносице. Нить была, она чувствовала ее, но почему-то… почему-то никак не могла ухватиться за нее. Не было ни рывка под ложечкой, ни привычной легкости в желудке. Когда Мирай вновь открыла глаза, то убедилась, что по-прежнему стоит все в той же темной беседке. Она непонимающе качнула головой и снова закрыла глаза, усерднее сосредотачиваясь на моменте будущего, в который ей нужно было вернуться. Где-то в глубине парка тоскливо крикнула загулявшая допоздна птица. В отдалении слышались сирены скорой: в больницу возвращалась одна из машин. Мирай по-прежнему была здесь. Она распахнула веки, до рези в глазах вглядываясь в белеющее в темноте здание больницы. Тревожный холодок расползался по ее сосудам и замораживал кончики пальцев, несмотря на августовскую духоту. Что происходит? Почему она не может переместиться? Легкая паника провела беспокойными пальцами по нервным окончаниям Мирай, высушивая горло и разгоняя сердце до пугающей скорости. За всю ее жизнь с ней никогда не происходило ничего подобного. Способность возвращаться в свое время была интуитивной, выбитой на подкорке ее сознания, как умение дышать или переставлять ноги при ходьбе — Мирай никогда не задумывалась о том, как у нее это получается. До того момента, когда получаться внезапно перестало. Она не могла совершить прыжок. Не могла вернуться. Борясь с подступающей паникой, Мирай запустила пальцы в растрепавшиеся волосы. Ощущение неожиданной клаустрофобии подкосило колени, вынуждая ее сесть на каменную скамью. Что, если она так и не сможет вернуться? От этой мысли нарастающая паника всколыхнулась с новой силой, пуская болезненные разряды тока под кожей. Если она не вернется назад, то не сможет осуществить задуманное, не сможет помочь Манджиро. К тому же оказаться запертой во времени, в котором твой любимый человек все еще ребенок и младше тебя на десять лет… Не говоря уже о том, что если она проведет слишком много времени в прошлом, где существует ее вторая, юная версия, это может запустить очередной временнóй парадокс, последствия которого невозможно предугадать. — Думай-думай-думай, — забормотала Мирай себе под нос. Она закрыла лицо подрагивающими ладонями и поморщилась, когда пальцы задели наклеенный на ее скулу детский пластырь с динозаврами, потревожив закрытую им царапину. Весь этот прыжок был странным и неконтролируемым. Причина должна быть в триггере. Такемичи тоже прыгун, как и она: кто знает, в какие последствия могло вылиться превращение его в триггера. Плюс их разница в возрасте. Они были как два кусочка пазла, не подходящие друг другу, но насильно соединенные несовпадающими гранями. Неожиданная идея заставила Мирай отнять руки от лица и поднять голову. Могло ли случиться так, что Такемичи — прыгун с приобретенным даром — став триггером, наложил на ее прыжки ограничения, свойственные его способности? Что, если она сможет вернуться в свое время при помощи контакта с триггером: так же, как это работало у него? Немного воспрянув духом от этой мысли, Мирай поспешно поднялась на ноги. Чем больше она об этом думала, тем логичнее ей казалась такая теория. И это значило, что ей нужно разыскать Такемичи в этом времени. Вот только Мирай понятия не имела, откуда начинать поиски. На улице ночь, единственными ее деньгами была завалявшаяся в кармане толстовки мятая купюра в тысячу йен, а усталость неумолимо брала свое. Подумав немного, Мирай решила, что можно попытать удачи с поиском через телефонную книгу. В больнице должна быть одна такая. Как много семей с фамилией «Ханагаки» может проживать в Токио? Она едва не застонала от одной мысли об этом. Имеющихся денег Мирай не хватит даже на самое захудалое интернет кафе, которое могло бы ускорить поиск. Мог ли Такемичи учиться в одной школе с Майки? Почему она не додумалась расспросить его о таких деталях? Мирай окатило неприятным холодком от мысли, что ей, возможно, придется тайком проследить за Манджиро, чтобы выяснить, где он учится. Или просто следить за ним, дожидаясь, пока он рано или поздно выведет ее на Такемичи. Тот факт, что в данный момент она была взрослым человеком, а он — ребенком, никак не способствовал ее душевному равновесию. Мирай было крайне некомфортно, стоило лишь подумать, что она может оказаться вынуждена сталкерить любимого мужчину, пока тот был еще несовершеннолетним подростком. Даже понимание того, что на самом деле она, вообще-то, моложе его, было для нее слабым утешением. Глубоко уйдя в изматывающие мысли, Мирай бездумно направилась обратно ко входу в больницу, чтобы попытаться разыскать там телефонную книгу, но вскоре остановилась, удивленная представшей ей картиной. У главного входа выстроилась целая толпа парней, смахивавших на какое-то невиданное войско. Все как один в строгой черной униформе с золотой вышивкой. Кто эти мальчишки и ради чего собрались тут посреди ночи? Интуитивно решив не попадаться им на глаза, Мирай отошла поближе к стене здания. Пользуясь прикрытием темноты, она подошла немного ближе, не сумев до конца побороть вызванное этой странной сценой любопытство. С более близкого расстояния Мирай смогла разглядеть вышитые золотыми нитями надписи на форме ближайших к ней мальчишек. Токийская Свастика. Это была группировка Манджиро, и они все собрались здесь. Нахмурившись, Мирай еще раз прокрутила в голове слова Манджиро, которые успела расслышать в коридоре, на сей раз уже концентрируясь на их содержании, а не на звуке его слишком молодого голоса. Манджиро назвал имя. Кен-чин. Ведь это же имя его погибшего друга — Дракена, того самого, на чью могилу они приходили вместе тогда, в декабре две тысячи девятнадцатого года. Дракен был заместителем Майки в Токийской Свастике, и, значит, все эти парни сейчас собрались здесь из-за него. Что с ним случилось? Почему он в больнице? Мирай не успела как следует задуматься об этом: ее отвлекло шевеление внезапно оживившейся толпы. На крыльцо клиники вышел высокий парень с короткими пепельно-сиреневыми волосами. Его лицо показалось ей знакомым; несмотря на обилие синяков и ссадин, его выражение светилось облегчением и радостью. — Дракен живой! — объявил он слегка подрагивающим от эмоций голосом. По собравшейся перед входом толпе прокатился взволнованный гомон. Кто-то засмеялся. Все заговорили одновременно, сливая голоса в неразборчивый гул. Мирай с настороженным удивлением проводила взглядом двоих девочек в праздничных юката, вышедших на улицу и присоединившихся к ликующей толпе. Они совсем не боялись этого сборища мальчишек, и, значит, можно было предположить, что девочки с ними знакомы. Толпа начала понемногу оттекать от крыльца больницы, и Мирай решила, что уже сможет незаметно прошмыгнуть мимо них внутрь. Но не успела она сделать и шагу, как на крыльцо вышел еще один мальчик. Нога Мирай так и зависла в воздухе, из-за чего она едва не упала, потеряв равновесие. Цвет волос вначале сбил ее с толку, но она узнала его. Шокированная, Мирай уставилась на юного Такемичи с растрепанными, высветленными до желтизны волосами, в шортах и мятой футболке, испачканной пятнами крови. Она поборола глупый порыв по-мультяшному протереть глаза, чтобы убедиться, что они ее не обманывают. Еще минуту назад Мирай ломала голову над тем, как и где ей искать Такемичи — и вот он стоит прямо перед ней, будто ее мысли стали материальны и призвали его каким-то неведомым ей самой заклинанием. За те несколько секунд, что Мирай потрясенно глядела на него, избитое лицо Такемичи успело принять выражение почти болезненного облегчения. Когда он поднял голову, она смогла разглядеть блестящие дорожки слез на его щеках. Он прошептал что-то себе под нос, улыбаясь счастливо и в то же время измученно; поднес к лицу дрожащие руки — Мирай заметила свежий бинт на его левой ладони, той самой, которую в будущем перечеркивал неровный рубец — и вдруг тяжело опустился на колени, продолжая что-то неразборчиво бормотать. Мирай нерешительно потопталась на месте, переводя неуверенный взгляд то на начавшую рассасываться толпу, то на все еще сидящего на коленях Такемичи. Она не знала, что у них произошло, из-за чего пострадал Дракен, и почему Ханагаки обливался слезами, весь дрожа и широко улыбаясь. Мирай спрашивала себя, может ли она подойти к нему, когда он в таком состоянии. Такемичи был явно переполнен сильнейшими эмоциями в этот момент, и она не знала, как он отреагирует на ее появление и просьбу помочь ей вернуться в свое время. Из его рассказов Мирай знала, что Такемичи уже перемещался в этот свой возраст, так что появление еще одного прыгуна не должно стать для него слишком большим шоком. Вот только как может эта встреча повлиять на их будущее? Повлияет ли? — Черт, как же все сложно, — в сердцах пробормотала Мирай, вновь переводя взгляд на Такемичи. И тут же напряглась: парнишка, еще секунду назад обессиленно сидевший на полу, вдруг вскочил на ноги и резво понесся в сторону заднего корпуса больницы. — Да блин! — раздраженно выдохнула Мирай, пускаясь в погоню. Какая муха его укусила, что он так резко сорвался с места? Нельзя упустить его, потому что тогда неизвестно, когда она сможет снова его разыскать. Пробежав мимо крыльца больницы, Мирай припустила следом за ним, но те несколько секунд форы, что были у Такемичи, когда он бросился бежать, будто ужаленный, оказались фатальными: она его потеряла. Приглушенно ругаясь себе под нос, Мирай перешла с бега на быстрый шаг, внимательно осматриваясь по сторонам. Куда он мог убежать? Машинально прижимая забинтованную ладонь к разнывшемуся плечу, Мирай торопливо шла вдоль корпуса клиники, сканируя взглядом территорию. Такемичи точно побежал сюда, значит, где-то здесь она его и найдет. Мирай не думала о том, что скажет ему и как объяснит сложившуюся ситуацию. Одна мысль о том, что сейчас она могла иметь дело с по-настоящему четырнадцатилетним, ни о чем не догадывающимся Такемичи, а не с его двадцати семилетним сознанием в теле подростка, вгоняла ее в ступор. Ханагаки нигде не было видно. Начиная вновь паниковать от мысли, что так и не найдет его, Мирай торопливо миновала поворот здания и, не сбавляя скорости, вышла на освещенный тусклыми фонарями задний двор больничного здания. А там резко затормозила, едва не упав. Мальчик здесь действительно был. Вот только совсем не тот, которого она рассчитывала найти. Он сидел прямо на асфальте, опираясь спиной о стену здания и измазывая серо-зеленые шорты и жакет-хаори пылью больничного двора. Выглядел таким… маленьким и уязвимым с подтянутыми к груди острыми коленками и растрепанными волосами, закрывавшими опущенное лицо. Его подрагивающие пальцы запутались в длинных светлых прядях, плечи мелко подрагивали. Горло Мирай высохло, в один миг превратившись в обожженную солнцем пустыню. Сердце, казалось, застыло в груди, словно кто-то гвоздями прибил его к ребрам. Откуда он взялся тут, как же так… Попадаться ему на глаза было слишком опасно. Чувствуя себя так, будто ее душа покинула тело и наблюдала за происходящим со стороны, Мирай мысленно приказала себе сделать шаг назад, немедленно — развернуться и сбежать отсюда, пока он не поднял голову, пока он не увидел, пока… Не успела. Сердце рванулось из прибивших его эфемерных гвоздей, оставляя кровавые раны, чтобы рухнуть куда-то вниз, в желудок, и еще дальше — в тот самый миг, когда знакомые темные глаза остановились на ее лице. Мирай приросла к месту. Кости расплавились в ее ногах, не давая сделать ни шагу. Завороженная, она смотрела-смотрела-смотрела в его лицо, такое знакомое и одновременно не похожее на образ, сохранившийся в ее памяти. Майки глядел на нее снизу вверх, удивленно и непонимающе. Его лицо еще не утратило детской округлости, в темных глазах еще не поселилась такая знакомая ей пустота, которая тускнела только когда они бывали наедине. У него была разбита скула, лицо испещрено свежими кровоточащими ссадинами и синяками, влажные дорожки слез блестели на гладких бледных щеках. Мирай не могла заставить себя отвести взгляд. Ей хотелось разрыдаться. Рассмеяться. Эмоции зашкаливали, от них вибрировала ее кожа. Она молча смотрела на сидящего перед ней мальчика, в чьих чертах причудливым образом просматривался образ мужчины, которого она узнает через четырнадцать лет. А Майки нахмурился, глядя на нее внимательно и пристально. Блестящие от невысохших слез глаза сощурились, заскользили по ее лицу. Его взгляд мазнул ниже, зацепился за слишком знакомый пластырь с динозаврами на ее скуле. В глазах Майки промелькнуло что-то, они расширились, делая его выражение еще более удивленным, а лицо — юным. И к Мирай наконец вернулась способность двигаться. В ужасе от того, что так по-дурацки наткнулась на него, когда должна была ни в коем случае этого не допустить, она наконец сделала запоздалый шаг назад. — Подождите, — выдохнул Майки, отрываясь от стены, на которую опирался. О нет. Мирай собрала все свое мужество и развернулась, тут же сорвалась почти на бег, стремясь поскорее исчезнуть из его поля зрения. — Подождите! — уже громче, настойчивее крикнул Майки, и Мирай услышала шорох движения позади себя. Мирай почти достигла угла здания, когда на ее запястье вдруг сомкнулись чужие пальцы, удерживая ее с неожиданной силой. Она споткнулась, выбитая из равновесия внезапным рывком назад. Миг — и мучительно знакомое лицо снова было перед ней, так близко, слишком близко. Блестящие темные глаза испытывающе, настойчиво впились взглядом в самые ее зрачки. Все было плохо, она наломала дров, Майки увидел ее, — а сознание Мирай в этот момент подмечало совершенно дурацкие и неважные детали. Например то, что Майки сейчас был на пару сантиметров ниже ее, или что в этом возрасте он действительно закалывал назад лезущие в глаза волосы. Мирай изо всех сил пыталась взять себя в руки и нацепить на лицо невозмутимое выражение, чтобы суметь строго выговорить ему за неуважительное обращение к старшим и уйти, пока это еще возможно. Он никак не мог узнать ее: на данный момент Майки последний раз видел ее девять лет назад, когда она сама была еще ребенком. Он точно не сможет узнать в ней, взрослой, ту девочку. Нужно открыть свой дурацкий рот и поставить его на место, как сделал бы любой другой взрослый человек в подобной ситуации; нужно найти силы и вырвать из его хватки свою руку. Но его пальцы были такими теплыми на ее покрывшейся мурашками коже, такими настоящими и реальными. Он сам был таким настоящим и реальным перед ней, таким… таким живым. Мирай не могла сделать вдох, потому что ей мешало подступающее к горлу рыдание, а глаза опаляли непролитые слезы. — Извините, — произнес Майки тоном, ставшим вдруг на порядок вежливее. Должно быть, он и сам осознал, насколько неподобающим было его поведение. Он убрал руку с запястья Мирай, и ее кожу сразу же опалило холодом без тепла его пальцев. — Я подумал, что… Вы… — Он замялся, глядя на нее теперь уже нерешительно, затем нахмурился и выпалил: — Мне показалось, что я вас знаю. Мирай должна была уйти. Сейчас же. Промолчать, развернуться и уйти, пока не сказала ему лишнего, пока не навредила ему своим присутствием еще больше. Она понимала это. Прекрасно понимала. Так почему же вместо этого она слышала, как произносит вырвавшееся почти против воли: — Меня ты вряд ли знаешь. Как же по-новому Мирай сейчас вспомнились очень похожие слова, однажды сказанные ей Манджиро, когда они скрывались от якудза и Бонтена в неприметном домике на окраине небольшого поселка. Они будто поменялись ролями: теперь Мирай обладала памятью, которой не было у Манджиро, хотя прежде это он всегда был тем, кто знал и помнил больше нее. Майки продолжал смотреть на нее настороженно и все еще слишком пристально, вглядывался в ее лицо в тусклом свете фонаря, то и дело скользя взглядом по пластырю на ее щеке. Мирай нервно облизнула пересохшие губы. Сердце колотилось высоко в горле, блокируя ее речь, и она уже готова была просто молча развернуться и уйти — совсем неподобающе для адекватного взрослого после произошедшей сцены, — как Майки вдруг тихо спросил: — А что с вами случилось? — Он повел рукой, неопределенно указывая на Мирай. Вопрос был закономерным, учитывая, как она выглядела: одна рука на перевязи, вторая забинтована, щека заклеяна пластырем, да и весь внешний вид в целом критически не дотягивал до здорового. Не удивительно, что ему стало любопытно, а Мирай, черт возьми, все никак не могла заставить себя уйти. Майки выглядел таким потерянным сейчас, таким уязвимо-юным, и ее сердце разрывалось от одной мысли, что ей нужно сделать этот необходимый шаг прочь от него. Неизвестность убивала. Ведь если этой встречи не должно было случиться, то Мирай совершала опасную ошибку, до сих пор оставаясь на месте. Но если она должна была произойти, если эта встреча — одна из тех, которые помнил и которыми так дорожил взрослый Манджиро, то, уйдя от него сейчас, Мирай могла нарушить что-то важное в будущем. Как бы то ни было, эта незапланированная (или нет?) встреча уже состоялась. Он уже увидел ее, так что… будет ли это так ужасно, если она ему ответит? — Да просто разозлила кое-кого, — наконец туманно ответила Мирай после затянувшейся паузы. Майки сощурился, глядя на нее. Под его левым глазом наливался синяк, окрашивая припухшую скулу фиолетовыми тенями. Скользнув взглядом по запекшейся крови в свежих ссадинах на его лице, Мирай не сдержала импульсивное: — Тебе бы к врачу сходить. Майки дернул щекой, будто проверяя, насколько болезненными окажутся мимические движения. Затем небрежно сунул руки в карманы шорт и пожал плечами, красноречиво указывая взглядом на ее травмированную руку. — Вам вроде как тоже не помешало бы, — резонно заметил он. Потом низко опустил голову и едва слышно пробормотал себе под нос: — Я не хочу снова заходить внутрь. Там сегодня едва не умер мой лучший друг. Конечно же, его лучший друг. В эту самую минуту Кен Рюгуджи лежал в реанимации после какой-то опасной травмы. А Майки, уставший и измученный, был здесь один: почему-то прятался от своих товарищей, но при этом явно нуждался в обществе другого — пусть даже незнакомого ему — человека. Вот только… теперь ведь он уже не был тут один, верно? Потому что сейчас здесь была Мирай. Случайно, незапланированно оказалась рядом с ним как раз в то тяжелое для него время, когда он так переживал за Дракена. Внутри Мирай крепло интуитивное, неожиданно сильное убеждение, что это не было совпадением. Все случилось так, как должно было, и она не случайно появилась именно в этом моменте времени. И Мирай приняла решение задержаться здесь, с ним, потому что Майки совершенно очевидно переживал сильное эмоциональное потрясение — один. Всегда — один. Он с юности не подпускал к себе никого в моменты слабости. Но уже одно то, что Манджиро продолжал удерживать ее разговором, было безмолвным признанием, что на самом деле сейчас он совсем не хотел оставаться в одиночестве. — Что случилось с твоим другом? — тихо спросила Мирай, засовывая перебинтованную руку в карман толстовки. Внутри обнаружились две мелкие монетки, и она принялась машинально перебирать их пальцами, ища в механическом движении успокоение. Майки еще глубже запихнул руки в карманы, оттягивая тускло-зеленую ткань шортов, и ссутулил плечи. Произнес отстраненным, монотонным голосом: — Его ударили ножом в живот в драке. — Его глаза при этом пристально следили за ее лицом. Он слегка сощурился, склоняя набок голову. — Вас это не шокирует? Мирай сдавила между пальцами нагревшиеся от ее тепла монетки в кармане. Встретила прямой, почти вызывающий взгляд Манджиро спокойно и невозмутимо. — В жизни и не такое бывает, — ровно ответила она. Майки, конечно же, понятия не имел, что подобные вещи уже давно перестали ее удивлять. Но любой другой человек на ее месте сейчас должен был выглядеть как минимум потрясенным — и Манджиро ждал именно такой реакции. Не получив ее, он сощурился еще сильнее, поджал губы. Затем согласно хмыкнул и небрежно-неосознанным жестом потянулся запачканной в земле рукой к лицу, с недовольной гримасой принялся машинально тереть самую крупную ссадину, которая, по-видимому, раздражала его зудящей болью. Не выдержав антисанитарийного зрелища, Мирай импульсивно ухватила его за запястье и отвела его грязную руку от лица. — Не делай так, — строго велела она. Майки недоуменно уставился на нее, не понимая, что ее так возмутило. Мирай поспешно отпустила его руку, сама испугавшись этого необдуманного прикосновения, и кивнула головой, указывая на его измазанные пальцы. — Инфекцию занесешь. Манджиро несколько секунд смотрел на нее непроницаемым взглядом, моргнул раз, другой. В итоге лишь безразлично пожал плечами, снова засовывая руки в карманы и опуская голову вниз. Он молчал, но не разворачивался и не уходил. За короткий миг в нем что-то неуловимо изменилось: казалось, из него в одночасье вытекли все силы и энергия, и аура усталости вокруг него стала почти физически ощутимой. Мирай натужно сглотнула, нахмурила брови. — Твой боевой раскрас из той же драки? — осторожно спросила она, мрачно оглядывая его избитое лицо. — Ага, — буднично отозвался Майки, не поднимая взгляда от внезапно заинтересовавшего его асфальта. Мелко пожал плечами и добавил: — Ерунда. Его нога в разношенных шлепанцах небрежно пнула мелкий камешек, и Мирай тоже опустила глаза вниз, отвлекшись на движение. Взгляд уткнулся в его ступни, зацепился за покраснение между большим и указательным пальцами на левой ноге под перемычкой сланцев. Мирай вздохнула, едва заметно качая головой и кусая губы, чтобы подавить просящуюся на них неуместную улыбку. Такие шлепанцы всегда натирали ему кожу в этом месте, но почему-то Майки упорно продолжал их носить. Как оказалось, упрямая привычка тянулась еще из времен его юности. — Тебе все-таки нужно обработать эти ссадины, — сказала Мирай, неодобрительно глядя на запекшуюся кровь в царапине на его подбородке. — Может, все же пойдешь… — Нет, — грубовато перебил ее Майки и категорично покачал головой для пущей убедительности. — Назад в больницу я не пойду. На мне и не такое заживало. Мирай обреченно вздохнула. Упрямство Майки-подростка ни капли не уступало упрямству взрослого Манджиро. Внезапно вспомнив кое-что, она выпростала вторую руку из перевязи и поспешно сунула ее в карман. Пальцы нащупали маленький пузырек с антисептиком и пакетик с ватой, которые дала ей медсестра в больнице. — Ладно, — сказала Мирай, вынимая антисептик из кармана и показывая ему. — Если не хочешь идти к врачу, давай обработаем здесь. Некоторые царапины слишком глубокие, нельзя их так оставлять. Майки с веселым удивлением приподнял брови, глядя на пузырек в ее руке. — Вы что, всегда носите с собой такие штуки? — Его взгляд скользнул по ее забинтованной ладони, по многочисленным царапинам, затем по пластырю на щеке. Он вдруг ухмыльнулся и красноречиво хмыкнул. — А хотя, можете не отвечать, и так понятно. Вот же мелкий нахал! Впрочем, эта немного ершистая, по-подростковому дерзкая версия Манджиро ее даже умиляла. Мирай нравилось видеть его таким: еще не измученным грузом постоянной душевной усталости, с которым он жил в будущем, где она знала его. А Майки сухо шмыгнул носом и кивнул на пузырек в ее пальцах. — Или, может, вы сами врач? — Нет, — покачала головой Мирай. Подумав, добавила: — Ну, вообще-то, я ветеринар. Сухие губы Майки медленно растянулись в по-детски дурашливой, такой неожиданной на фоне его общего мрачного настроения ухмылке. Он лениво пожал одним плечом, все еще не вынимая руки из карманов. — Ха, круто. А то я ведь та еще скотина. Слабо усмехнувшись в ответ на слова, которые он снова скажет ей через четырнадцать лет, Мирай кивнула головой, указывая на стоящую неподалеку скамейку. Майки послушно зашагал в обозначенном направлении. Он небрежно плюхнулся на скамью, а Мирай встала над мальчиком так, чтобы свет фонаря как можно лучше освещал его пострадавшее лицо. Была какая-то странная ирония в том, что в любом времени и возрасте они все равно возвращались к этому: Мирай лечила его раны. Она задумчиво покачала головой, размышляя о том, что с удовольствием выбросила бы подобные мероприятия из проведенного с ним времени — в любом времени. Где-то на задворках сознания слабо трепыхнулась мысль о том, что теперь она снова понятия не имеет, где искать как сквозь землю провалившегося Такемичи. Мирай решительно отодвинула эту тревогу подальше. Она подумает об этом позже, когда останется одна. Сейчас более важным ей казалось унять дрожь, поселившуюся в пальцах от того, что Майки был рядом, живой и теплый, и она могла коснуться его, — даже если это было лишь для того, чтобы промыть его царапины. Мирай открутила крышку пузырька и смочила антисептиком ватный диск. Она выбрала самую крупную ссадину на его лице и аккуратно прикоснулась к ней ваткой. Майки тут же поморщился и зашипел, неосознанно пытаясь отодвинуться от вызывающего жжение антисептика. — Не дергайся, — строго велела Мирай, второй рукой удерживая на месте его голову. — Не так уж это и больно. Его кожа была такой гладкой и теплой под ее пальцами. Мирай с трудом проглотила поднявшийся в горло вязкий ком, вызванный этим болезненно-приятным прикосновением. Майки продолжал недовольно гримасничать и вертеться, доказывая, что в юности был куда более проблемным пациентом, чем в будущем. Мирай, не успев обдумать свое действие, привычно подула на его царапины, чтобы облегчить жжение. Майки моментально затих и прекратил ерзать, замер и, кажется, даже перестал дышать. Мирай, сообразив, что только что сделала, тоже замерла, чувствуя легкую панику. Темные глаза, ставшие огромными на его избитом лице, смотрели на нее недоверчиво и как-то по-странному уязвимо, словно он был в замешательстве от подобной заботы. Мирай напомнила себе, что в этом не было ничего удивительного. Манджиро слишком рано остался без родителей и вряд ли у него сейчас был кто-то, кто дул бы на его ссадины, чтобы облегчить боль. От этой мысли глубокая печаль коснулась ее души. Так не должно быть. Любому ребенку нужен тот, кто будет дуть на его ранки и окружать заботой. Мирай прекрасно знала это на собственном опыте — как и то, насколько болезненным может быть отсутствие такого человека в нужный момент. Сейчас Майки жил с дедушкой, но, судя по его ершистости и острой реакции на привычный любому ребенку способ облегчения боли, для него подобное вовсе не было привычным. Подавив тяжелый вздох, Мирай с большой осторожностью взялась за обработку следующей ссадины. Майки задумчиво разглядывал ее лицо, и его взгляд поднимал в душе Мирай множество противоречивых эмоций. А потом он разомкнул потрескавшиеся губы и очень тихо спросил неожиданное: — Вам одиноко? Пальцы Мирай замерли над его лицом, так и не прикоснувшись ваткой к последней ссадине. Она моргнула несколько раз, удивленная вопросом. — С чего ты взял? — осторожно спросила Мирай, вновь аккуратно проходясь антисептиком по царапине на его подбородке. Майки смотрел на нее ставшими вдруг очень серьезными глазами: потускневшие и задумчивые, они казались чужеродными на его слишком юном лице. Он облизнул губы и слабо пожал плечами. — Вы обрабатываете ссадины незнакомому пацану на заднем дворе больницы посреди ночи, — беззлобно хмыкнул он, многозначительно приподнимая брови. Стараясь двигаться естественно, Мирай распрямилась и отошла от него, чтобы выбросить в урну использованную вату. Она надеялась, что этим сможет скрыть от него замешательство, так явно проступившее сейчас на ее лице. Неожиданная забота от чужой женщины действительно должна была выглядеть для него странно, и она вдруг почувствовала себя очень глупо. А Майки тем временем тихо продолжил: — Если да, то это ничего. Просто больницы — такое место. Здесь многие одиноки, даже когда рядом кто-то есть. Мирай развернулась к нему. Майки сидел, откинувшись на спинку скамьи, на первый взгляд такой расслабленный, но она все равно видела напряжение в линии его плеч. Его лицо было невозмутимым и пустым, но Мирай сразу узнала его привычную защитную маску, хоть еще и не такую плотную и непроницаемую, какой она станет в будущем. Она тихо, печально вздохнула. Майки казался слишком взрослым сейчас, слишком уставшим, и слишком одиноким. Никто не должен выглядеть вот так в пятнадцать. Мирай знала это, как никто, потому что в свои пятнадцать вынуждена была совершать вещи, от которых у любого взрослого волосы встали бы дыбом. Но Майки ведь сейчас неспроста завел разговор на эту тему. С тихим вздохом Мирай вернулась к скамейке и осторожно села рядом с ним. Майки не шелохнулся, продолжая неотрывно глядеть в маячащую перед ними стену больничного корпуса. — Я видела тут целую толпу ребят в форме, — заметила Мирай, поворачиваясь к нему. Майки лишь слабо кивнул, не говоря ни слова. — Твои приятели? — Мои люди. Холодок прошелся по позвоночнику Мирай колючими иглами. Сейчас в этом мальчике, еще почти ребенке, неожиданно так легко было разглядеть его взрослую версию. И Мирай вдруг с новой силой накрыло горячим, искренним желанием не дать Манджиро превратиться в будущего себя. В того человека, который отгородил себя от всех, кто был ему близок и дорог, который заменил своих друзей на «своих людей» и возвел вокруг своего сердца непреодолимую стену. Поджав губы, Мирай снова отвернулась и тоже перевела взгляд на пустую стену, куда так упрямо смотрел Майки. — Они тоже дрались? — Еще один молчаливый кивок. Мирай вздохнула и скосила на него взгляд, рассматривая знакомый профиль. — Из-за чего она хоть была? Эта драка. Она видела, как Майки крепко сжал губы, затем закусил нижнюю, не отводя взгляда от стены. Ткань на карманах его шортов натянулась от того, как крепко он стиснул спрятанные в них кулаки. А затем он вдруг опустил голову, будто желая отгородиться от мира завесой опавших вниз волос. — Из-за того, что хороший парень запутался и позволил себя обхитрить одному ублюдку, — наконец нарушил ночную тишину его охрипший голос. — Из-за того, что я сделал недостаточно, не уберег от решетки друга, за которого нес ответственность. Я подвел их. Оказался… слабым и глупым. Поэтому и была драка. Поэтому Кен-чин пострадал. Мирай молча смотрела на него, борясь с новой злой болью, царапавшей ее сердце. Насколько же ему должно было быть одиноко. Ведь Манджиро жил в страхе расслабиться и показать слабину перед близким. Этот страх укоренился в нем настолько, что сейчас он начал делиться такими личными переживаниями с незнакомой женщиной, а не со своими друзьями. В этом крылась одна из проблем и ошибок Манджиро. Мирай знала, что с возрастом его нежелание принимать помощь и привычка терпеть все в одиночку станет лишь еще более выраженным. Она тоже засунула руки в карманы и развернулась к нему. — Не слишком ли много ты на себя берешь? — очень тихо спросила Мирай, борясь с порывом заправить ему волосы за ухо, чтобы увидеть скрытое ими лицо. Будто почувствовав это ее желание, Майки вдруг сам поднял голову и повернулся к ней. Он серьезно смотрел на нее пару долгих секунд, после чего облизнул пересохшие губы и на одной ноте произнес: — Я их лидер. Это — мой долг. А вы — странная. Мирай поперхнулась воздухом от неожиданности последнего заявления, а Майки хмыкнул, усмехнувшись одним уголком губ. Маска невозмутимости треснула на его лице, — а может, просто сменилась другой, которой Мирай еще не знала. Явно довольный вызванным в ней замешательством, Майки как ни в чем ни бывало пояснил: — Потому что не говорите того, что должны были бы сказать. Мирай вздернула брови, озадаченно глядя на сидящего перед ней мальчика. Смены его настроения были такими резкими, что даже немного пугали. Прокашлявшись, Мирай осторожно уточнила: — Это чего же? Он театрально преувеличенно пожал плечами, делая вид, что всерьез задумался, хотя уголки его губ все равно упорно тянулись вверх. — Не говорите, что драться плохо, и хулиганам стоило бы вправить мозги. Не спрашиваете о том, где мои родители. Или почему я сидел здесь один. Мирай сощурилась, глядя на него изучающе и внимательно. Под этим искусственно-легким тоном она явственно различала сковывавшее его напряжение и нервную энергию, бурлящую под его мнимо-расслабленным фасадом. — И почему же ты сидел здесь один? — послушно задала она подсказанный им вопрос, потому что чувствовала, что Майки хочет на него ответить. Ему нужно было на него ответить. Именно ради этого он затеял весь этот разговор с незнакомым человеком: не хотел делиться своими мыслями с друзьями, но и держать их внутри у него больше не было сил. Майки молчал какое-то время, упершись взглядом в свои колени. Его губы были плотно сжаты, и Мирай видела, как сильно напряжена его челюсть. Она не торопила его, просто молча ожидая, когда он будет готов заговорить. Когда его губы наконец разомкнулись, Майки упрямо не смотрел на нее, а голос его был едва ли громче шепота: — Я испугался. Испугался, что Кен-чин не выберется. Что я его потеряю. А он — это… — Майки облизнул сухие губы, сдавленно сглотнул. — Он мой компас. И моя совесть. Я боялся остаться без него, потому что тогда меня никто не будет сдерживать. Но я не могу показать слабость своим друзьям. Мирай на секунду прикрыла глаза, чувствуя горечь на корне языка от его слов, произнесенных таким потерянным голосом. Сказанное им сейчас мало вязалось с образом легкомысленного пятнадцатилетнего подростка, но настоящий Манджиро никогда и не был легкомысленным. Он слишком хорошо научился скрывать от близких людей ту тяжесть, что обременяла его душу с самого детства. А Мирай слишком хорошо знала причину этой тяжести. Знала, кто был в ней повинен. — Почему не можешь? — тихо спросила она, внимательно глядя на него. — Ведь они твои друзья. Майки глубоко вздохнул, затем отрывисто качнул головой и запрокинул ее назад, устремляя взгляд в нависшее над ними ночное небо, продырявленное россыпями звезд. — Они следуют за мной. Для них я должен быть сильным, — прошептал он и медленно, устало закрыл глаза. — Даже когда я не такой. Не справившись со спонтанным порывом, Мирай протянула руку и осторожно, чтобы не испугать, коснулась его плеча. Плечо напряглось от неожиданности под ее пальцами, было худым и очень теплым. Поджав губы, Мирай тихо вздохнула, с печалью вглядываясь в лицо Майки. На миг немного крепче сжав пальцы на его плече, она мягко произнесла: — Это нормально: иногда не быть сильным. Иногда этого и не нужно. Майки медленно опустил голову и открыл глаза, повернулся к ней. Под его внимательным взглядом, снова слишком пристально изучавшим ее лицо, Мирай поспешно убрала руку с его плеча. Она знала, что могла бы просто обнять взрослого Манджиро. Но перед ней сейчас сидел не взрослый Манджиро, а пятнадцатилетний мальчик, и это накладывало свои ограничения на любое ее действие или прикосновение к нему. Мирай чувствовала себя до ужаса странно и некомфортно, не зная, как правильно вести себя с ним. Майки совсем не помогал делу, потому что полностью развернулся к ней, укладывая сбитый локоть на спинку скамьи, и уверенно произнес: — Вы хорошая. — А следом с легким прищуром темных глаз и намеком на улыбку в уголках губ припечатал Мирай убийственно-прямым: — И красивая. Улыбка стала более очевидной на его губах, когда Мирай поперхнулась слюной и выпучила на него глаза. Выражение его лица явственно говорило о том, что Майки доволен и полностью удовлетворен ее реакцией. С досадой чувствуя, как непрошенный румянец упорно жжет ее переносицу, Мирай сложила руки на груди и сдвинула брови к переносице в попытке напустить на себя как можно более строгий и недовольный вид. В глазах Майки сверкнули веселые искорки: еще бы, ему только что удалось вогнать в краску взрослую тетку. Мирай покачала головой, досадуя на подростковую беспардонность и собственную дурацкую восприимчивость к его словам. — Давай-ка комплименты мне ты будешь говорить лет через десять, — проворчала она, глядя, как довольная ухмылка оживляет его прежде такое серьезное лицо. Слегка прищурившись, Майки поерзал на скамейке, поджал одну ногу под себя и улегся щекой на сгиб локтя, покоящийся на спинке скамьи. Пару раз мелко передернул плечами и хмыкнул, все еще неотрывно глядя на Мирай с широкой усмешкой на лице. — Да ну, я ведь тогда уже буду слишком старым, — протянул он, сонно зажмуривая один глаз. Мирай не сдержала возмущенное фырканье и услышала его тихий ответный смех. Вот же мелкий нахал! После этого они какое-то время сидели в тишине. Секунды текли водой, перетекали в минуты и растворялись в ночной темноте, потревоженной тусклым светом фонарей. Мирай краем глаза наблюдала за Манджиро, который сейчас полулежал на спинке скамьи, уложив голову на сгиб содранного локтя. Его глаза были закрыты, дыхание — медленное и размеренное. Мирай решила, что он задремал, вымотанный дракой и стрессом. И это значило, что ей пришла пора уходить. Как бы сильно ей ни хотелось подольше остаться с ним сейчас, она прыгнула в прошлое не для этого. Нельзя поддаваться своим эгоистичным желаниям. Нельзя вторгаться в его жизнь сильнее, чем она это уже сделала. Перед ней и так стояла непростая задача: нужно как-то разыскать Такемичи и найти способ вернуться в свое время. Поэтому Мирай тихо поднялась со скамейки, двигаясь очень осторожно, чтобы не потревожить сон Майки. Однако стоило ей встать, как сзади неожиданно раздался его немного охрипший голос: — Вы не могли бы… посидеть со мной еще немного? Мирай обернулась и тут же встретилась со взглядом усталых глаз, глядящих на нее с тоской и безмолвной просьбой. Видя, что она колеблется, Майки тихо добавил неуверенное: — Пожалуйста? Она просто не смогла уйти. Не смогла оставить его сейчас, когда он сидел на этой скамейке, такой непривычно маленький, хрупкий, ссутулившийся и нахохлившийся, будто замерзший воробей. Поэтому она снова молча опустилась на скамейку, с силой сжимая в кулаки пальцы, зудевшие от желания прикоснуться к нему. Манджиро ссутулился еще сильнее, опустил голову, вновь скрывая лицо за свесившимися вниз волосами. — Спасибо, — едва слышно прошептал он. — Сегодня просто было так… В общем... Я очень устал. Мирай невольно поморщилась от того, с какой силой заныло от его слов ее сердце. Она закусила губу и перевела на него взгляд, взвешивая все «за» и «против». Затем осторожно протянула руку и мягко положила ее ему на спину, чувствуя под пальцами выступающие позвонки. Майки не вздрогнул от чужого прикосновения, не отодвинулся, наоборот: слегка подался к ней всем корпусом, с закрытыми глазами, будто сам не осознавал этого движения. И это неожиданно помогло Мирай все-таки сделать то, что она уже давно хотела, но не решалась из-за неоднозначности ситуации. Ее рука, лежавшая на его спине, сдвинулась к плечу, мягко надавила, и, повинуясь молчаливому приглашению, Майки с готовностью потянулся к ней. Он тихо, коротко вздохнул, утыкаясь лбом в ее плечо, а Мирай, сдерживая жжение в глазах, тихо обняла его плечи. Сейчас перед ней был не глава Бонтена, не человек, привыкший хладнокровно и эффективно решать встающие перед ним проблемы, и даже не мужчина, которого она любила. Сейчас перед ней был потерянный, уставший и очень одинокий ребенок, чья душа слишком рано позврослела — вот только он никому не давал этого понять. И Мирай обнимала его, почти по-матерински, потому что ему нужно было это сейчас, нужно было тепло взрослого человека, который мог позаботиться о нем, и с которым ему не нужно было быть сильным. Майки не шевелился, позволяя ей обнимать его; молча дышал в ее плечо, к которому прижимался лбом, и тепло его дыхания кожу Мирай у ворота ее толстовки. Она тоже хранила молчание, размеренно поглаживая его спину, и считала болезненные удары своего сердца. Время, проведенное без него в будущем, было изощренной пыткой, наполненной одиночеством и отчаянием. Сейчас, чувствуя под пальцами его живое тепло, Мирай спрашивала себя, сможет ли выпустить его из этого объятия, когда придет время. — Вы думаете, что я неблагополучный, — вдруг прошептал Майки в ее плечо. В его голосе не было даже намека на вопросительную интонацию. Мирай нахмурилась, неосознанно крепче сжимая вокруг него руки. — Почему ты так решил? — мягко спросила она. Майки вздохнул — тяжело, протяжнo, — затем устало пожал одним плечом. — Потому что я такой и есть, — отозвался он с неожиданной жесткостью в голосе, едва ли не злостью, и Мирай каким-то шестым чувством понимала, что это раздражение направлено вовсе не на нее. Он злился на себя. — Вы, наверное, просто слишком добрая, чтобы прямо мне об этом сказать. Нянчитесь тут со мной. Как будто я этого заслуживаю. Мирай печально поджала губы, нахмурилась, возобновляя успокаивающее движение своей ладони на его спине. — С чего ты взял, что не заслуживаешь? Его плечи напряглись под ее руками, лоб еще сильнее вжался в ее шею, будто он хотел спрятаться от ее вопроса. — Я делал плохие вещи, — хрипло прошептал он, и Мирай увидела, как он сжал в кулаки безвольно лежавшие на его коленях ладони. — Продолжаю делать. Даже когда не хочу. У меня не получается это контролировать. Мирай хорошо знала, что приступы «Черного импульса» преследовали Майки с раннего детства: на самом деле, ровно с того момента, когда она впервые перелила ему свою кровь. Мирай знала это, и все равно сейчас ей казалось, что она может в любой миг задохнуться от охватившего ее сожаления и глубокого чувства вины перед ним. — Не обвиняй себя, — прошептала она в его волосы. Они пахли дождем, оставившим в мягких прядях свой свежий запах. — Мы все порой совершаем плохие вещи. Иногда мы даже делаем их, желая поступить, как лучше. Но без этого мы не были бы людьми. Важно не то, что мы совершаем поступки, о которых жалеем. Важно то, как мы решаем их последствия. Манджиро ничего не ответил на это, но Мирай почувствовала, как он крепко зажмурился, еще сильнее вжимаясь лицом в ее плечо. Его спина мелко вздрогнула под ее руками. Опустив взгляд на светлую взъерошенную макушку, Мирай тяжело вздохнула, разрываемая желанием хоть как-то помочь ему, но понимая, что на самом деле ничего не может сделать. Не здесь и не сейчас. Ей необходимо быть крайне осторожной с любыми своими словами и поступками в этом времени, чтобы случайно не нарушить ничего важного. Чтобы действительно, по-настоящему помочь Манджиро, ей нужно было вернуться в свое время и обучиться секретным техникам, позволяющим манипулировать чужим разумом. Тогда она сможет убрать его опасные воспоминания, — когда она найдет их. Мирай не могла быть в этом уверена, но предполагала, что Майки еще ничего не вспомнил. Сейчас, в этом возрасте, он лишь страдал от необъяснимых приступов, которые его родные — и он сам, — считали болезнью. Страдал вдвойне, потому что всеми силами скрывал свое настоящее состояние от друзей. Единственное, что Мирай могла сделать для него в этот момент: просто побыть рядом, пока он по кусочкам собирал осколки своего разбитого самообладания. На самом деле, возможно, ничего большего от нее сейчас и не требовалось. Мирай погрузилась в свои замедлившиеся мысли, околдованная дыханием мальчика в ее руках, его теплом под ее пальцами и странным, но невероятно сильным ощущением правильности происходящего. Сейчас, когда наконец-то держала в своих руках самое дорогое, что было в ее жизни, Мирай впервые за много дней смогла по-настоящему расслабиться. Она чувствовала, как накопившаяся в ее душе и теле усталость обволакивает каждую ее клеточку сонной разморенностью. Мирай потеряла счет времени, не знала, как долго они просидели вот так: после всего, что было между ними, снова лишь знакомые незнакомцы в ночной тишине. Майки слабо пошевелился в ее руках, затем тихо, расслабленно вздохнул и на выдохе шепотом позвал: — Мирай? — М-м? — машинально отозвалась она, опасно убаюканная охватившим ее сонным умиротворением. — Я рад, что ты нашлась, — прошептал Манджиро в ее плечо, согревая теплым дыханием даже через ткань толстовки. И тогда Мирай наконец полностью осознала услышанное. Замерла неподвижным истуканом. Единственным в ней, что не попало под невидимое заклятие оцепенения, осталось сердце, которое в панике заметалось по грудной клетке. Кончики пальцев Мирай на его теплой спине заледенели, будто кровь разом и полностью отхлынула от ее конечностей, в то время как все остальное тело окатило горячей волной жара. Лихорадочно осмысливая случившееся, Мирай не с первой попытки смогла выдавить из себя слабое, слишком фальшивое: — Я не понимаю, о чем ты. Майки зашевелился, выпрямляясь, и Мирай поспешно отняла от него руки. Она так идиотски прокололась. Как она могла позволить себе настолько расслабиться, чтобы так по-дурацки отозваться на свое имя, которого Майки никак не должен был знать! Ведь она ему его не называла этой ночью. Почему же тогда он обратился к ней этим именем? Сделал это специально, чтобы проверить ее реакцию и свои подозрения? А она попалась, как последняя дура. Но не мог же он в самом деле узнать ее, ведь… Спокойный, ровный голос Манджиро остановил ее лихорадочно скачущие мысли, тут же привлекая к нему все ее внимание: — Нет, понимаешь. Я сразу подумал, что это ты, как только увидел тебя. И сейчас — ты ведь отозвалась на имя. И глаза твои я сразу узнал. Прежде чем Мирай успела как-то отреагировать или остановить его, Майки вдруг неуловимо быстрым движением протянул руку и аккуратно провел большим пальцем по ее щеке под правым голубым глазом. Мирай вздрогнула от слишком знакомого прикосновения, пробудившего в памяти многочисленные дежавю. Палец Манджиро тем временем уже осторожно касался детского пластыря с динозаврами на ее щеке. — Еще и этот пластырь, совсем такой же. Слишком много совпадений, разве нет? — Он убрал руку и склонил набок голову, изучающе рассматривая Мирай. На его оживившемся, слегка порозовевшем лице отражалось любопытство смешанное с уверенностью в своей правоте. — У меня отличная память на лица, а твое я запомнил очень хорошо, Мирай. Как я мог тебя не запомнить? Ты, кстати, не так уж сильно изменилась, если как следует присмотреться. Даже красивее стала. Последние слова Манджиро произнес, глядя в ее лицо прямым взглядом, в котором плескался неподдельный интерес. В голове Мирай тут же эхом прозвучал голос Соры, рассказавшей ей о том, как в пятнадцать лет Майки сильно увлекся взрослой женщиной — ею. От этой мысли Мирай вскочила со скамейки, как ошпаренная, и нервно отошла от него на пару шагов. Манджиро наблюдал за ее маневром с озадаченным удивлением, но все равно оставался слишком спокойным. Наверное, она должна была сейчас придумать что-то, убедить его в том, что он ошибается, но в голову ничего не приходило. Майки озадаченно почесал затылок и задумчиво пробормотал: — Я только одного не понимаю: почему ты такая старая? — Мирай вытаращила на него глаза в немом возмущении, а лицо Манджиро вдруг просияло и он бодро предположил: — Ты что, клон? Или сбежала из лаборатории, где тебя так сильно состарили? — Да вовсе я не старая! — почти против воли выпалила Мирай. Майки снисходительно хмыкнул и откинулся на спинку скамейки, глядя на нее с дразнящими искорками в темных глазах. — Пф-ф, ты мне в мамки годишься, — протянул он, с вызовом приподнимая одну бровь. — И это реально странно, потому что ты, конечно, была старше меня, но точно не настолько. Мирай тяжело вздохнула и устало прикрыла глаза забинтованной рукой. И как прикажете ей выпутываться из этой тупиковой ситуации? Что ответить ему? Не могла же она в самом деле рассказать ему о путешествиях во времени, о том, что пришла из будущего, где его уже нет, или что на самом деле он, наоборот, старше ее. Конечно, не могла. Все это прозвучало бы слишком дико, и Майки, само собой, не поверил бы ни единому слову. Хотя нет, насчет последнего Мирай была не уверена: в конце концов, он только что озвучил теорию, что ее состарили в секретной лаборатории. От усталости и стресса, вызванного этим бесконтрольным прыжком и неожиданной встречей с Майки, к которой она оказалась совсем не подготовлена, соображалось из рук вон плохо. Но Мирай знала, что точно не могла сказать ему всю правду. Не сейчас. — Я очень долго ждал тебя тогда, знаешь. Но ты так и не появилась больше ни разу. Тихий голос Майки прозвучал неожиданно близко. Он подошел неслышно и теперь смотрел на нее слишком открытым, слишком искренним взглядом. Мирай растерянно облизнула пересохшие губы, подыскивая правильные слова, которые могла бы сказать ему сейчас. — Я знаю, что ты спасла меня тогда, в больнице, — продолжил Майки, и Мирай с трудом удержалась от болезненной гримасы. Он ошибался. Ведь он не знал, что в тот роковой день не только пострадал от взрыва из-за нее, но и оказался беззащитен перед проклятием, наложенным на него самим временем. — Я вспоминал тебя каждый день, Мирай. Столько лет прошло, но я продолжал тебя помнить. А ты… Он запнулся на полуслове. Подошел ближе и нахмурился, будто только что осознав, что ему приходится смотреть на нее снизу вверх. По его переносице начал разливаться слабый румянец. Майки недовольно дернул уголком губ, расправляя плечи и поднимая голову, будто это могло прибавить ему роста. Совсем тихо спросил: — А ты забыла меня? Грусть и неожиданная уязвимость, прозвучавшие в его голосе, ударили Мирай с огромной силой. Майки помнил ее. Мирай знала, что где-то в его комнате уже много лет спрятан сделанный им еще в детстве браслет, чьи останки она носила теперь на шее в память обо всем, что потеряла. Этот драгоценный браслет дожидался своего часа, когда наконец сможет обрести свое законное место на ее левом запястье. И Мирай вдруг поняла, что не может заставить себя соврать ему. Не может поступить с ним так. Майки в любом случае уже понял, что это действительно она. Поэтому Мирай посмотрела в его наполненные ожиданием и немым вопросом глаза так же прямо и открыто, как он смотрел в ее. Ее голос прозвучал мягко и тихо в ночной тишине: — Я бы никогда не смогла забыть тебя, Майки. Его расцелованное нежным румянцем лицо просияло, так красиво преображаясь в счастливой улыбке, что у Мирай от одного ее вида болезненно-приятно кольнуло в сердце. За все время, что знала его, она редко видела вот такую улыбку на его лице. Ради такой его улыбки Мирай готова была перевернуть весь мир, поменять местами небо и землю. Ведь он понятия не имел, что значила для нее та короткая встреча с ним в детстве. Не знал, что воспоминания о нем стали спасением и убежищем для ее измученной тяжким грузом души на долгие, долгие годы. Он стал ее якорем задолго до того, как по-настоящему вошел в ее жизнь, когда они оба повзрослели. Манджиро не знал, что осветил ее жизнь ярким светом и согрел спасительным теплом, хоть сам был уверен, что несет в мир лишь тьму и холод. Хрупкость этого момента вдруг нарушило громкое урчание живота Майки. Приподняв брови, Мирай не стала сдерживать добродушную ухмылку, а Манджиро недовольно цокнул языком и потер рукой живот, будто это могло остановить его внезапную громкость. Румянец на его скулах стал на самую малость ярче. Все еще улыбаясь, Мирай вздохнула и покачала головой. — Ты голодный, — мягко констатировала она очевидное. — Давай зайдем в больничный кафетерий и… — Нет, — с вернувшейся резкостью перебил ее Майки, мрачно хмуря светлые брови. Пальцы на руке, которую он прижимал к животу, нервно сжались в тугой кулак. — Я не хочу больше заходить туда. Не такой уж я и голодный. Он тут же с досадой поморщился под аккомпанемент новых звуковых спецэффектов своего желудка, сводящих на нет его последнее заявление. Мирай обреченно покачала головой, смеривая нахохлившегося мальчика снисходительным взглядом. — Тогда подожди меня здесь, я принесу тебе что-нибудь, — решила она. — Я люблю тайяки, — тут же с готовностью объявил Манджиро. Мирай с трудом сдержала просившееся на язык «Я знаю». Купить Майки еду было лучшим применением для той жалкой тысячи йен, что завалялась в ее кармане. Его лицо вдруг посерьезнело, а светлые брови сошлись к переносице, образовывая хмурую складочку на гладкой коже. — Обещай, что не сбежишь сейчас? — настороженно попросил Майки, с подозрением прищуривая глаза. Его слова и новый резкий скачок от беззаботной легкости к тревожной серьезности заставили Мирай внимательно всмотреться в его лицо. Майки смотрел в ее глаза пристально, не мигая. Мирай не отвела глаза, открыто и прямо встретила его напряженный взгляд. — Обещаю, — серьезно сказала она, не разрывая затянувшийся зрительный контакт. Одного этого слова хватило, чтобы лицо Майки вновь расслабилось. Уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку, и он слабо кивнул головой, отчего выбившиеся из-под резинки пряди тут же упали ему на глаза. Манджиро нетерпеливо сдул их и улыбнулся шире. — Хорошо. — Он вдруг замялся, будто охваченный внезапной неловкостью, и высоко приподнял плечи, словно хотел пожать ими, да так и не довел движение до конца. Голос его прозвучал тихо и нерешительно: — Потому что я бы очень… очень не хотел, чтобы ты опять пропала. Эти слова вызвали целую серию болезненных флешбеков в сознании Мирай, в каждом из которых Манджиро говорил ей, что она всегда оставляла его в прошлом. Одна мысль об этом отдавалась зудящей болью в самих ее костях. Мирай не знала, что двигало ею в тех прыжках в его прошлое, когда она уходила от него. Она не верила, что была способна на такое: просто бросить его. Мирай собиралась разобраться в этом недоразумении, но — не сегодня. Сегодня, в этот непредназначенный для нее момент в бесконечной реке времени, Мирай была твердо намерена остаться рядом с ним: на столько, на сколько будет нужно. Он снова улыбнулся ей широко, задорно. — И тогда расскажешь мне, почему ты такая… — Майки поспешно захлопнул рот, обрывая сам себя, и надул щеки, затем неопределенно взмахнул рукой, указывая на Мирай, но благоразумно избегая вновь называть ее старой. Она лишь хмыкнула в ответ и покачала головой. За время похода в кафетерий ей предстояло как следует напрячь мозг и придумать, что ответить ему на этот вопрос, потому что Майки совершенно очевидно не собирался оставлять эту тему. Задачка получалась не из легких, но она обязана выдумать хоть что-то, на что Манджиро мог бы купиться. Мирай уже почти развернулась, когда голос Майки вновь нагнал ее, заставляя остановиться: — Эй, Мирай! — Она обернулась к нему, вопросительно приподнимая брови, и Майки слабо улыбнулся. Засунув руки глубоко в карманы шортов, он дернул сбитым локтем, плавно перекатился с пяток на носки и назад, затем коротко пожал плечами и сказал с обезоруживающей простотой: — Я буду ждать тебя. Мирай сдавленно сглотнула, тронутая его непосредственной искренностью, и мягко улыбнулась ему. — Я вернусь к тебе, — пообещала она, открыто глядя в его глаза. Улыбка на его губах стала немного более расслабленной. С трудом заставив себя наконец отвернуться от него, Мирай уверенно зашагала по тускло освещенной фонарями аллее к центральному входу больницы. Сейчас, оставшись наедине с собой, она готова была расплакаться от оглушающей силы эмоций, которые вызвала эта незапланированная встреча. Видеть Манджиро живым, таким реальным, прикасаться к нему, слышать его голос — это было одновременно и неземным блаженством, и невыносимой пыткой. Мирай решила не мучить себя сомнениями и вопросами, на которые не знала ответа. Она оказалась именно здесь, именно в этом времени, именно когда Майки так нужна была поддержка, — и выбрала считать это не случайным совпадением. Мирай все больше приходила к выводу, что не существует такой вещи, как случайные совпадения. Все имело смысл, даже если в данный момент этот смысл еще был непонятен. Сейчас она купит тайяки и вернется к нему, сочинит что-нибудь удобоваримое, чтобы объяснить настолько большую разницу в возрасте между ними, а после обязательно разыщет Такемичи и найдет способ вернуться в свое время. Эта встреча с Майки стала нелегким испытанием для Мирай, но в то же время и глотком свежего воздуха: она придала ей сил идти дальше к намеченной цели — ради него. Но первым делом нужно было справиться со слишком сильным волнением, от которого ей даже становилось трудно дышать. Торопливо шагая по асфальтированной дорожке, Мирай машинально поднесла руку к груди, будто этим движением могла облегчить поступление кислорода в ставшие вдруг слишком тесными легкие. Сделав очередной натужный вздох, Мирай нахмурилась и невольно замедлила шаг. Дышать действительно было очень тяжело и становилось все тяжелее. Чувствуя, как взволнованно ускоряется пульс, она полностью остановилась, теперь уже не на шутку встревоженная. Похоже, вовсе не волнение было причиной ее странного состояния. Ощущение, будто к ее лицу кто-то прижал невидимую подушку, обрушилось резко и оглушающе, подобно безудержной снежной лавине. И оно не было незнакомым, это ощущение. Широко распахнув глаза, Мирай с хрипом хватала ртом воздух, который упрямо не соглашался проходить в ее легкие. Она уже испытывала подобное однажды: прекрасным и страшным рождественским вечером, когда обезумевший Юджи насильно вырвал ее из прошлого и швырнул назад, в ее родное время. Потрясенная этим внезапным озарением, Мирай слепо зашарила рукой по воздуху, надеясь нащупать хоть какую-то опору: от нехватки кислорода у нее темнело в глазах, а ноги слабели и подгибались. Она начинала догадываться, что с ней происходит, хоть и не могла этого объяснить. И когда внутренности Мирай неожиданно сдавило невидимыми тисками, когда окончательное понимание происходящего окатило ее жаркой волной, — в ее разуме запертой птицей забилась лишь одна лихорадочная, отчаянная мысль. Она ведь пообещала ему. Она пообещала ему вернуться. Манджиро будет ждать ее, будет сидеть на этой неудобной скамейке на заднем дворе больницы, и ждать — пока не поймет, что ждать некого. В душной темноте, плотным покрывалом застилавшей ее зрение, Мирай почти наяву слышала слова Майки, произнесенные им через четырнадцать лет в будущем: «Ты всегда оставляешь меня, Мирай». Его голос в ее голове все повторял и повторял эти печальные слова, которые мучительно накладывались на другие, произнесенные им всего каких-то пару минут назад: «Я буду ждать тебя». Она ведь пообещала, пообещала ему вернуться! — Нет… — сдавленно захрипела Мирай с глухим отчаянием и бессильным протестом, беспомощно оседая на землю. Но уже понимала с ужасом и бесконечным сожалением, что нарушит данное Майки обещание. А через миг темнота проглотила ее полностью, грубо швырнула в ревущий поток разъяренного времени, который подхватил ее, поволок за собой, жестоко утопил в своих бушующих волнах. Хрипя и кашляя, Мирай скорчилась на какой-то твердой поверхности, не ощущая своего тела, не видя ничего вокруг себя, и лишь чувствовала, как по щекам обильно катятся слезы. Дезориентированная, испуганная, раздавленная осознанием того, что только что действительно бросила Майки одного — пусть и недобровольно, — Мирай пыталась совладать со своим взбунтовавшимся телом, так интенсивно и болезненно отреагировавшим на межвременной прыжок. Она ощущала чьи-то руки на своих плечах, начинала смутно различать испуганные, знакомые голоса, но перед глазами все расплывалось, и она по-прежнему ничего не видела. Все органы чувств отказали, сломанные внезапностью и насильственностью прыжка, — зато вернулось другое чувство, недоступное обычным людям: внутри Мирай будто вновь заработал ее особый «компас», безошибочно указывавший на время, в котором она оказалась. И Мирай совершенно четко понимала сейчас, что вернулась в настоящее. Вот только ответов на вопросы «как?» и «почему?» по-прежнему не было. Мирай показалось, что она различила встревоженный голос своего наставника, а затем ее поглотила абсолютная тишина. Обессиленная, она перестала сопротивляться темноте, призывно протягивающей руки к ее сознанию, и провалилась в засасывающую, холодную пропасть глубокого обморока.