Пепел на губах

Я затаюсь, ты даже не узнаешь, что я тут, Не заподозришь ничего, не увидишь меня в зеркале, Но я просочусь в твое сердце, Ты не заставишь меня исчезнуть, Пока я не прикажу тебе. Digital Daggers — The Devil Within __________ — И все же это невероятный риск. Мирай устало прикрыла глаза. Она уже сбилась со счета, сколько раз Йоричи повторил эту фразу с момента своего появления в доме Мины Икари. Настоящую фамилию сводной сестры Хайтани Мирай узнала случайно, наткнувшись на подписанный ею альбом с рисунками. Он был от корки до корки заполнен набросками безликих схематических эскизов, повторяющих анатомию человеческого тела в разных позах, зарисовками разнообразных предметов и животных. Но больше всего Мирай поразили выполненные карандашом портреты. Мина рисовала потрясающе, и, завороженно листая чужой альбом, Мирай поражалась невероятно живым рисункам. Каждая линия дышала необычайной силой и, в то же время, звенела пронзительной хрупкостью. Среди нарисованных на этой шершавой бумаге лиц Мирай с легкостью узнала обоих Хайтани, но чаще всего Мина рисовала двоих людей: мужчину со шрамом на подбородке и очень грустными глазами, и молодого парня с растрепанной темной шевелюрой. Эти двое явно занимали особое место в жизни Мины Икари: линии, из которых складывались их лица, были пропитаны настолько явной любовью, что их можно было прочувствовать даже через бумагу. Мирай совсем ничего не знала о сводной сестре Хайтани, но эти рисунки словно позволили ей прикоснуться к чему-то сокровенному, что принадлежало этой девушке. Мина словно говорила с ней через страницы своего альбома. Теперь Мирай была как никогда твердо намерена вызволить ее из плена. Зная своего отца, она с содроганием думала о том, в каких условиях могла содержаться девушка и через какие испытания проходила. Кланы якудза славились своей жестокостью, а Мори-кай были худшими из худших. Йоричи ее энтузиазма не разделял. Мирай подошла к большой белой капсуле, установленной в центре комнаты. Молчаливые и серьезные люди, которые привезли утром эту капсулу, быстро освободили помещение от всей мебели. Как и где Ран Хайтани умудрился так быстро раздобыть необходимое оборудование, Мирай не знала и философски рассудила, что знать не хочет. Почти сразу после доставки камеры сенсорной депривации один из подручных Хайтани привез сюда и ее наставника. Йоричи выглядел уставшим и напряженным. Еще вечером Мирай позвонила ему, чтобы объяснить сложившуюся ситуацию. Она ясно видела, что учитель не одобряет ее затею. Такаяма подошел к ней и провел рукой по гладкой поверхности крышки капсулы. — Ты убедила Рана Хайтани, что сможешь воздействовать на разум Коджи Сакамото, — вполголоса проговорил он, не поднимая взгляд на Мирай. — Ты представляешь себе, что он может с тобой сделать, если у тебя ничего не получится? Мирай пожала плечами и устало вздохнула, пряча руки в карманы джинсов. — Думаю, если ничего не получится, гнев Рана станет последним, о чем я буду переживать, — пробормотала она. Мирай почти слышала, как заскрипела челюсть Йоричи, когда он с силой сжал зубы. Ее наставника охватывала паника при одной мысли, что она снова окажется в руках приемного отца. Но Мирай твердо дала понять, что не отступит. Какой бы опасной и безумной ни была задуманная авантюра, она чувствовала, что не может поступить иначе. Чувствовала всепоглощающую, неподвластную разуму и логике потребность выступить против тирана, издевательски называвшего ее своей дочерью. Ран сказал, что она решилась на мятеж. И Мирай с некоторым удивлением для себя осознала, что он действительно прав. Она желала этого. Свергнуть ложного бога, разбившего ее жизнь и осквернившего душу, сбросить его с построенного на чужих костях и крови трона. Вырвать у него свою свободу. Как могла она помочь Манджиро освободиться, если сама оставалась запертой в тюрьме своего прошлого? Ей необходимо выбраться из своей темницы, вырвать этот испорченный лист из потрепанной книги своей жизни и предать его огню. Йоричи считал, что Мирай совершала ошибку, но переубедить ее уже не мог. — Даже при условии овладения всеми техниками, манипуляция чужим разумом может быть возможна только при наличии сильной эмоциональной связи, — со вздохом проговорил он, отходя к зашторенному окну. — Ты должна помнить это из моих объяснений. Мирай помнила. В один из вечеров в убежище Соры Йоричи во всех деталях разъяснил ей нюансы, имевшие огромное значение для успеха поставленной перед ней задачи. Владение этими ментальными приемами вовсе не означало, что изучивший их человек станет всесильным и способным вмешиваться в сознание любых других людей. Нет: для того, чтобы подобное стало возможным, необходима сильнейшая эмоциональная связь между двумя людьми. Именно благодаря этому у Юджи получилось стереть воспоминания Мирай, а Йоричи именно поэтому удалось вернуть их ей. Именно поэтому Такаяма допускал, что у Мирай может получиться воздействовать на сознание Манджиро Сано. И именно поэтому он так переживал и сомневался в успехе, когда дело касалось Коджи Сакамото. — Это не составит проблемы, учитель, — прошептала Мирай. Ее пальцы в карманах штанов болезненно сжались в тугие кулаки, и она добавила сквозь сцепленные зубы: — Вы прекрасно знаете, что между отцом и мною эмоциональной связи предостаточно. Темный подтон в ее голосе вызвал тяжелый, усталый вздох у стоящего возле окна мужчины. Они оба знали, что Мирай права. Эмоциональная связь вовсе не обязана быть исполненной любви и теплых чувств. Между нею и приемным отцом она действительно была: отравленная и мучительная. — Нам нужно начать сегодня, — твердо сказала Мирай. — Как все это будет происходить? Йоричи повернулся к ней и обвел внимательным взглядом ее полное решимости лицо, затем кивнул и со смиренным вздохом. Пути назад не было.

***

Мирай сидела на полу напротив своего наставника, одетая в удобную просторную футболку и шорты, которые Йоричи привез для нее из убежища Соры. Она нервничала. Мирай все еще не знала деталей того, как должно проходить ее обучение. Йоричи почему-то не торопился вдаваться в подробности. Без единого слова он вынул из стоящей рядом сумки закрытую флягу и узкую продолговатую коробку размером с пенал для карандашей. — Техники, которыми тебе нужно овладеть, схожи с древними тибетскими практиками, но в то же время во многом отличаются. Они имеют специфические нюансы, связанные с тем, что данные техники применяются не совсем… обычными людьми. — Глаза Йоричи нашли напряженное лицо Мирай, обрисовали его серьезным взглядом. — Я имею в виду триггеров. Только для них — нас — в Мори-кай были доступны эти знания и, как правило, обучение этим вещам растягивалось на долгие годы. Но для тебя мы вынуждены экстремально ускорить этот процесс. Именно поэтому я не буду вдаваться в глубинные детали этих техник, не стану посвящать тебя в подробные механизмы их действия. Настолько исчерпывающие знания для тебя будут попросту лишними в нашей ситуации. Если у нас все получится, ты будешь в состоянии использовать нужные приемы, но при этом не будешь понимать, почему и как они работают. — Мне этого достаточно, — моментально отозвалась Мирай, поджимая под себя босые ноги, и в нетерпении наклонилась вперед. Йоричи кивнул, не поднимая на нее глаз, и раскрыл лежащий на полу пенал. Мирай с удивлением уставилась на покоящийся внутри металлический предмет, чем-то напоминавший заколку-спицу для волос: один его конец был узким и заостренным, второй закруглялся плавной, широкой дугой. — Это опасно, Мирай, — тихо проговорил Йоричи. — Ты должна быть максимально собрана и сконцентрирована в процессе, иначе можешь затеряться в просторах собственного сознания и нарушить свой рассудок. Как это произошло с Юджи. Он был неаккуратен. Пробрался в сферы слишком глубокие для него, использовал грубые и варварские, опасные методы для того, чтобы распахнуть свое сознание новым знаниям. Мирай попыталась сглотнуть моментально высохшим горлом, но ничего не получилось. Упоминание о ее погибшем триггере безжалостно швырнуло ее в страшный февральский день, когда ее память была обокрадена и выпотрошена. Она стала незнакомкой для самой себя на долгие месяцы. Мирай помнила, в каком состоянии был Юджи в тот день. Его разум не выдержал того, что он сделал, оказался не готов к тем знаниям, которым он так опрометчиво распахнул свое сознание. — Мы с тобой пойдем по иному пути, — тихо проговорил Йоричи. — Юджи не знал слишком многого, был беспечен и неосторожен. Я не допущу, чтобы с тобой случилось подобное. Выпей это. Йоричи открыл флягу и протянул ее Мирай. Она неуверенно поднесла к лицу, понюхала. Жидкость внутри пахла травами и землей, с легкой примесью едва уловимого цветочного аромата. — Что это? — озадаченно спросила Мирай. Йоричи пожал здоровым плечом. — Концентрированный экстракт из сока пейота. Глаза Мирай невольно полезли из орбит. Она моргнула пару раз и криво усмехнулась одним уголком рта. — Серьезно? Хотите отправить меня в мескалиновый трип? Ее скептический настрой совершенно не задел Йоричи, судя по тому, каким спокойным и невозмутимым оставалось его серьезное лицо. — Индейцы не зря почитали это растение, как божество, Мирай, — тихо и медленно проговорил он, и под его тяжелым взглядом улыбка окончательно сошла с ее губ. — И не просто так использовали его в своих ритуалах. Мескалин считается наркотическим веществом, бесспорно, но это лишь поверхностное суждение современного общества, которое слепо и ограничено касательно всего, что не помещается в привычный и понятный уклад жизни. Чтобы ты смогла воспринять и освоить техники манипуляции сознанием за такой короткий срок, твое собственное сознание должно быть максимально открытым и восприимчивым к этим знаниям. У нас нет в запасе нескольких лет, чтобы привести тебя к такому состоянию разума естественным путем. Этот напиток поможет тебе быстро достигнуть его. Мирай опустила задумчивый взгляд на флягу. Ей было даже лень удивляться, где Йоричи раздобыл эту штуку. Когда они сбегали из обнаруженного убежища Мори-кай, ее наставник забрал с собой плотно упакованный рюкзак, и одним богам известно, чем он был забит. Психоделические кактусы, как видно, точно входили в список. — Юджи принимал его? — тихо спросила Мирай. — Нет. Никто из триггеров никогда не прибегал к помощи этого средства. — Что будет после того, как я его выпью? Йоричи передернул губами, затем слабым кивком указал на закрытую белоснежную капсулу, в чьей глянцевой поверхности приглушенным бликом отражался свет тусклой лампы под потолком. — Отправишься в капсулу. — И что тогда? — прищурилась Мирай, пытаясь прочитать ответ на спокойном лице учителя. — Что я должна буду делать? Два отрывистых слова, которые наставник дал ей в качестве ответа, повергли ее в ступор: — Смотреть. Слушать. Мирай смотрела в глаза своего учителя, изучала тени в синеве его радужек, не скрытых сейчас привычными очками. Она вдруг почувствовала себя так, будто ей просто не хватало мозгов, чтобы расшифровать его ответ, потому что… — Я не понимаю, — удрученно призналась Мирай, с усилием давя нарастающее внутри раздражение. — Ты должна будешь слушать саму себя, — четко и раздельно проговорил Йоричи, не проливая ни капли света на эту загадку. Щупальца раздражения потянулись из желудка, обернулись вокруг ребер, подступили к горлу необдуманными, сердитыми словами. Почему он говорит загадками? Разве сейчас время для подобного? Ей нужно постигнуть эти вещи за рекордно короткие сроки, от ее успеха зависело будущее Майки, от этого зависела жизнь Мины Икари, не говоря уже о ее, Мирай, собственной свободе. Тогда почему наставник не может просто прямо сказать, что от нее потребуется? Сделав глубокий успокаивающий вздох, Мирай усилием воли расслабила пальцы, слишком сильно сжавшиеся на фляге. — Йоричи, о чем вы говорите? — спросила она, тщательно контролируя свой голос. — Разве вы не должны сейчас научить меня, что и как мне нужно будет делать? Такаяма медленно моргнул, не отводя пронизывающего взгляда от ее лица. — Ты начинаешь раздражаться, но эта эмоция может стать помехой для твоего обучения. Хотя я, конечно же, отлично могу понять, что тебя злит. Но видишь ли, Мирай, я не могу объяснить тебе это все так, чтобы ты действительно поняла. И я не могу обучать тебя так, как обучал бы триггера. Ты отличаешься от меня и от любого другого человека. С тобой привычные методики не сработают. Мирай в недоумении моргнула. Что он имел в виду, говоря, что она отличается? Он подразумевал, что другие люди, изучавшие эти техники, не были прыгунами? — Дальше будет происходить вот что, — продолжил Йоричи. — Я введу тебя в особый транс, но дальше все будет зависеть исключительно от тебя самой. Предугадать, что будет происходить с тобой во время сеанса, я не могу. Йоричи очень редко не мог дать точный и однозначный ответ на заданный ему вопрос. Сейчас же он и сам был явно не уверен в том, что будет дальше. И от этого Мирай стало неожиданно страшно. — Я лишь знаю, что тебе предстоит преодолеть некоторые… испытания, — проговорил Йоричи, тщательно подбирая слова. — И когда выполнишь поставленное перед тобой условие, ты сможешь услышать своего проводника. — Проводника? — растерянно переспросила Мирай. Йоричи медленно склонил голову в утвердительном кивке. — Того, кто проведет тебя к искомому знанию. — Но что это за проводник, Йоричи? — Слышала ли ты когда-нибудь о таком явлении, как «тульпа»? Мирай уставилась на Йоричи, сведя брови к переносице. Учитель смотрел на нее спокойно и выжидающе, и это неожиданно напомнило ей бесчисленные занятия с ним, которыми были заняты все воскресенья ее детства. Она молча покачала головой, и Йоричи пояснил все тем же ровным, тихим голосом: — В тибетском буддизме этим словом называют некую сущность, являющуюся физической материализацией мысли. Если не вдаваться в мистицизм, то психиатрия также использует этот термин, подразумевая под ним осознанную, самовнушенную визуализацию, которая может принять вид человека. Брови Мирай ползли все выше на лоб, словно хотели и вовсе переехать на затылок. Она потерла начинающий гудеть висок и прищурилась, глядя на Такаяму. — И моим проводником станет эта… тульпа? Хотите сказать, что мое сознание само создаст этого… эту… ну… сущность? Йоричи наклонил голову, обдумывая ее вопрос. — И да, и нет, — ответил он после долгой паузы, и Мирай нахмурилась. — Ответа на этот вопрос попросту нет. Но именно проводник поможет тебе обрести нужное знание. Мирай все меньше понимала, что ей предстоит делать, зато все больше сомневалась в том, что у нее это вообще получится. Все, что сказал сейчас Йоричи, звучало так странно, если не сказать безумно. — И вы… уверены, что эта тульпа… или проводник… появится? — с сомнением проговорила она. — Да, Мирай, — неожиданно твердо, непреклонно ответил Йоричи, и бесконечная уверенность в его голосе удивила ее. Во взгляде наставника читалась решимость, разбавленная странной тенью, которую Мирай не смогла разгадать. — Она обязательно найдет тебя. Мирай нахмурилась, невольно зацепившись вниманием за местоимение, которое с такой уверенностью использовал Йоричи, но решила не зацикливаться на этом: гендерная принадлежность мескалиновой галлюцинации, которая должна будет обучить ее манипуляциям с чужим разумом, волновала ее в последнюю очередь. Мирай все больше склонялась к мысли, что Риндо был абсолютно прав, называя всю эту затею «шаманской абракадаброй». Но даже овладевший ею скептицизм не смог пошатнуть ее веру в наставника и ее доверие к нему. Йоричи никогда не бросал слов на ветер. И даже если сейчас он говорил такие странные вещи, Мирай верила ему. Кроме того, она ведь действительно ощутила на себе, на что был способен Юджи, овладевший этими знаниями. Она знала, что на это способен и Йоричи — если не на большее. Да и потом, она ведь сама буквально перемещается во времени: ей ли сомневаться, что человеку могут быть подвластны вещи, которые в современном мире принято считать фантастикой? Йоричи кивнул головой, многозначительно указывая на флягу в ее руке. — Двух глотков будет достаточно, — проинструктировал он. Мирай сделала глубокий вдох и решительно поднесла флягу ко рту. В нос ей вновь ударил интенсивный запах скошенной травы вперемешку с ароматом влажной земли, а через миг расцвел и на ее языке, когда она сделала первый глоток. Мирай рефлекторно поморщилась, хотя напиток на удивление не был противным на вкус, просто слишком насыщенным. Сделав второй глоток, она отставила флягу и выжидающе посмотрела на Йоричи. Учитель поднялся на ноги, жестом говоря ей сделать то же самое. Мирай послушно встала, слегка пошатнувшись, когда ноги подогнулись под ней. Начинает действовать эта настойка или она просто отсидела ногу? Йоричи поднял крышку белой капсулы, открывая заполненный соленой водой резервуар. Мирай молча забралась внутрь, и футболка с шортами плотно облепили ее тело, а кожа моментально покрылась мурашками. — Протяни руку, — попросил Йоричи. Мирай сделала, как он велел, и вздрогнула, когда учитель коснулся ее кожи острым концом вынутой из пенала «шпильки». Йоричи принялся выводить на ее запястье замысловатые символы, которые она не могла разобрать. Это точно были не иероглифы. Возможно, руны? — Когда я закрою крышку, самой главной твоей задачей будет держать разум пустым, как во время медитации, — произнес Йоричи, продолжая скользить прохладным металлом по ее коже. — Пустым, но в то же время наполненным твоим стремлением обрести нужное знание. — Так пустым или наполненным? — не удержалась от ехидного комментария Мирай, но Йоричи не обратил на нее внимания. — Сконцентрируйся на своем желании узнать, и твое сознание само включится в этот процесс, подскажет тебе. Мирай удивленно ахнула и дернулась, когда острый конец «шпильки» неожиданно впился в ее кожу. Едва не захлебнувшись соленой водой, она возмущенно посмотрела на учителя, который ни на миг не отвлекся от своего занятия, затем перевела взгляд на свою руку. Крови не было, только покрасневшая вмятина на коже указывала на то место, где кончик шпильки слишком сильно вдавился в ее плоть. Мирай уже открыла рот, чтобы спросить, зачем Йоричи ткнул ее, когда он вдруг сделал это снова. И снова. И еще. На сей раз Мирай уже не вскрикнула, не дернулась, с недоумением наблюдая за пальцами Йоричи, скользившими над ее рукой с гипнотическим ритмом. В его движениях прослеживалась методичная систематичность. Кончик «шпильки» выводил загадочные узоры на ее предплечье, в определенных местах с силой надавливая на кожу. И каждое из таких мест продолжало вибрировать странным, звенящим зудом, будто «шпилька» была шприцом, запустившим беспокойное насекомое ей под кожу. Мирай вдруг почувствовала себя странно. Казалось, что рука, которой касался Йоричи, существовала отдельно от всего тела. Глаза начала застилать легкая, текучая дымка. Пытаясь изловить расползающиеся мысли, Мирай даже не сразу поняла, что учитель больше не держит ее руку. Кожа на ней продолжала гудеть. Заторможенно моргнув, Мирай увидела, что Йоричи уже закрывает крышку. На несколько мгновений она словно выпала из реальности. Должно быть, на нее все-таки начинал действовать выпитый мескалиновый коктейль. — Ищи, Мирай. И будь осторожна. Голос Йоричи долетал до нее слишком глухо, словно он говорил с ней через толстую стену. А в следующий миг крышка окончательно закрылась, оставляя Мирай в темноте и тишине закрытой капсулы. Она опустилась ниже, и вода покрыла ее уши, забирая все звуки, а взамен наполняя ее голову мерным гулом. Очистить разум. Легко сказать. Мирай подавила скептическое фырканье. Как ей настроиться на медитативный дзен, если голова забита бурлящими мыслями, которые грызлись друг с другом хуже дворовых шавок? Что вообще должно происходить? Мирай не понимала, что ей нужно делать, и порождаемая этой неуверенностью тревога билась жужжащей мухой внутри ее головы. Йоричи сказал, нужно сосредоточиться на своем желании узнать необходимые ей техники. Но Мирай и так круглые сутки только об этом и думала, куда уж больше? Да еще этот загадочный проводник… Мирай вообще не понимала, чего ждать. Как она узнает, что это действительно проводник, а не мескалиновая галлюцинация? И, кстати, об этом. Даже два крошечных глотка, по-видимому, сделали свое дело: разум Мирай стал вялым и заторможенным, а перед мысленным взором то и дело вспыхивали разноцветные пятна, будто краски, разлитые неопрятным художником. Эти красочные всполохи прерывались воспоминаниями, которые ее воспаленный мозг вытаскивал из своих тайников. Большинство этих воспоминаний не были приятными. У нее явно не получалось очистить разум, так почему бы не вспомнить хоть что-то хорошее? Ведь оно было в ее жизни, хорошее, хоть и ничтожно мало. Минуты ползли лениво. Мирай казалось, что она слышала шелест, с которым они вплетались в паутину времени. В горле пересохло, тело ощущалось невесомым во тьме капсулы, заполненной водой, кожу на руке продолжало покалывать в тех местах, куда надавливал кончик «шпильки». И ничего не происходило. Совершенно ничего. Крышка внезапно поехала наверх, запуская внутрь капсулы тусклый свет. Мирай дернулась от неожиданности, соскользнула и полностью погрузилась под воду, тут же хлынувшую в ее рот и нос. Кашляя и задыхаясь, она вынырнула и отчаянно попыталась проморгаться, но зрение все равно плыло и двоилось. Йоричи смотрел на нее пару секунд внимательно и оценивающе, затем понятливо кивнул. Каким-то образом он уже знал, что ничего не произошло, Мирай была в этом уверена. Но зачем он открыл капсулу? Очевидно же, что ей нужно больше времени. — Йоричи, все нормально, — проскрипела Мирай, напрягая горло, саднящее от попавшей в него соленой воды. — Закрывайте назад, вы слишком рано… — Ты пробыла в капсуле больше пяти часов, — ровным голосом перебил ее наставник. Мирай осоловело уставилась на него. Капельки воды ползли по ее лбу, стекая с влажных волос. Одна из них затекла прямо в глаз, и Мирай рефлекторно зажмурилась. Как это: больше пяти часов? Ей казалось, она только пару минут назад погрузилась в капсулу. Но Йоричи уже помогал ей выбраться, и она чувствовала слишком сильную слабость в затекшем теле, чтобы сопротивляться его рукам. Наставник завернул ее в большое полотенце, и только после этого Мирай вдруг осознала, как сильно ее трясло. Вода стекала с промокшей, прилипшей к телу одежды, и ленивыми ручейками струилась по ее ногам. Это было неприятно. А еще ей было холодно: это Мирай поняла только после того, как услышала стук собственных зубов. — Ты что-нибудь увидела? — тихо спросил Йоричи, успокаивающе поглаживая ее спину. — Ничего, — процедила Мирай, стараясь не размыкать клацающие зубы. — Я ничего не увидела. Она плотнее закуталась в полотенце, прикладывая все усилия, чтобы прекратить охватившую тело дрожь. В голове было пусто и гулко: очистить разум неожиданно получилось, когда это больше не было нужно. Йоричи заговорил, осторожно и вкрадчиво: — Это была только первая попытка. Но нужно быть готовой и к тому, что… — Нет, — резко перебила его Мирай, выпрямляясь. Жаркая волна протеста поднялась из ее глубин. Она уверенно качнула головой. — Нет. У меня получится, Йоричи. Это единственный вариант, другого я не приму. Мирай шмыгнула носом и сбросила полотенце с плеч, отдала его наставнику. — Попробуем еще раз. Она не собиралась слушать о том, что у нее может ничего не получиться. О том, что она может быть элементарно не способна овладеть этими техниками. Нет. Мирай отказывалась допускать это. Готова была переступить через все границы возможного, лишь бы добиться своего. Но, когда она уже решительно развернулась к капсуле, руки наставника удержали ее. — Нельзя, Мирай. — Почему? — нахмурилась она, разворачиваясь к учителю. — У нас нет времени, нужно попробовать еще… — Нет, — твердо перебил ее Такаяма, настойчиво глядя в ее глаза. — Следующий сеанс проведем завтра. Это не силовая тренировка, Мирай, а куда более тонкие и хрупкие материи. Если ты перегрузишь собственное сознание, все может закончиться тем, что ты просто сойдешь с ума, а тогда уже никому не сможешь помочь. Мирай смотрела на него несколько секунд, угрюмо хмуря брови и поджимая губы. Жгучее нетерпение продолжить, доказать самой себе, что этот первый провал не является концом всему боролось в ней с рациональным пониманием, что чрезмерное усердие может все испортить. Постояв неподвижно какое-то время, Мирай наконец согласно кивнула. Чувствуя себя разбитой и отяжелевшей под грузом тревоги и напряжения, она позволила наставнику увести ее из комнаты, в которой заперла свой первый провал.

***

Происходящее больше не вызывало вопросов или удивления. Схема уже стала привычной. Два глотка настойки. Прохлада соленой воды. Размеренное движение металла по коже и боль от уколов острым концом «шпильки». Мирай закрыла глаза, глубже погружаясь в воду. Невольная зацикленность на первой неудаче, страх будущего, сомнения в своих силах, — все это атаковало ее голову, стоило лишь остаться наедине с собой в темноте закрытой капсулы. Но Мирай изо всех сил старалась очистить разум. Если бы Йоричи еще намекнул, как именно это можно сделать: мантру какую повторить сто раз или что-то подобное… Но он не дал никакой подсказки, и растерянной Мирай оставалось лишь надеяться, что ее аматорские попытки в медитацию дадут свои результаты. . . В какой-то момент ей показалось, что она засыпает. В капсуле было темно и тихо, но страх замкнутого пространства не приходил. Мирай не страдала клаустрофобией: подобные страхи силой выбили из нее еще в детстве. Тренировки в Мори-кай всегда были жестокими, но готовили ее к еще более жестоким ситуациям на реальных заданиях. На одном из них ей пришлось провести шесть часов в закрытом ящике, где не было возможности лечь или выпрямиться в полный рост. Та миссия была одной из самых страшных и тяжелых в «карьере» Мирай. Она старалась не будить те страшные воспоминания, но темнота закрытой капсулы все же заставляла ее память вытаскивать на поверхность все то, о чем она предпочла бы не помнить. Мирай отрешенно наблюдала за светлыми бликами на крышке. Перестала пытаться очистить разум и побежденно пустила мысли на самотек: они липли клейкой жвачкой ко всем уголкам ее сознания, и она устала их отдирать лишь затем, чтобы на смену одной подавленной мысли пришла другая. Светлые полосы пугливо трепетали на темной поверхности. Веки Мирай тяжелели, сознание — тоже. Танец бликов убаюкивал ее, утаскивал в эфемерную темную воду, в которую она погружалась все глубже и глубже. А затем, когда Мирай уже готова была провалиться в ленивый, душный сон — она упала. Даже не так: ее швырнуло, засосало в неожиданно завихрившуюся перед ее глазами воронку бурлящей темноты. Она не понимала, что происходит. Ощущение было такое, будто какая-то невидимая сила тащила ее с умопомрачительной скоростью через бескрайнюю темноту космоса, и Мирай никак не могла остановить это падение. Оно прекратилось само. Неожиданно вернулось ощущение собственного тела и Мирай растерянно опустила взгляд, осматривая себя. В капсулу она забралась, одетая в короткие шорты и спортивный топ. Сейчас же на ней была ее любимая футболка с принтом из фильма «Назад в будущее» и потертые джинсы. Что происходит? Это сон? Галлюцинация? Окружающая ее темнота понемногу отступала, вытекала из воздуха разлитыми чернилами. С колоссальным шоком Мирай осознала, что стоит посреди небольшой комнаты, освещенной приглушенными лампами подсветки. Ее одурманенный взгляд скользил по выступающей из-под покрова тьмы обстановке. Мягкий ковролин на полу. Низкий журнальный столик со стеклянной столешницей. На этом стекле — несколько дорожек белого порошка и остатки пыли от уже использованных; рядом небрежно брошена кредитная карта. Сбоку от стола — открытая бутылка дорогого виски, прямо на полу. Из рассеивающейся тьмы выплыла громада черного кожаного дивана. А на этом диване… Мирай захлебнулась вдохом, который застрял комом в пережатом спазмом горле. Происходящее было слишком знакомым, слишком болезненным. На диване полулежал мужчина. Его обтянутые черными брюками колени широко расставлены; руки, скрытые тканью растянутого темного лонгслива, раскинуты в стороны по спинке дивана, будто усталые крылья. Голова запрокинута на спинку, длинные вьющиеся волосы золотистыми реками растекались по черной коже дивана. Сердце разрослось, переполненное, заполнило собой всю грудную клетку Мирай. Она помнила. Помнила эту комнату, этот день: помнила и берегла, как начало всего самого лучшего и драгоценного, что случилось с ней в жизни. Потрясенная, Мирай осознала, что стоит в углу той самой VIP-комнаты элитного клуба Токио, где полгода назад впервые вновь повстречалась с Манджиро Сано. И это он лежал сломанной, обманчиво безобидной куклой на черном диване — так же, как и в тот день. Мирай дернулась, желая подойти к нему, прикоснуться, ощутить под пальцами его тепло. Сдвинуться с места у нее не получилось: ноги будто вросли в пол. Мирай не могла ступить и шагу, как бы ни старалась. Задыхаясь от избытка эмоций, она устремила голодный взгляд на все так же неподвижно распластанного на диване Манджиро, жадно впитывала пересохшими глазами каждый изгиб его тела, каждую черточку его лица, упивалась каждым слабым подъемом его груди. Она не понимала, почему оказалась именно здесь, именно в том дне. Не понимала, правда ли она здесь или же это воспаленный от постоянного напряжения мозг скармливал ей такое желанное и болезненное видение. Мирай открыла рот, чтобы позвать Манджиро, но голоса не было. Она оказалась узницей в своем парализованном теле, над которым полностью утратила контроль. Могла только стоять на месте и смотреть-смотреть-смотреть на него, распираемая изнутри слишком сильными эмоциями. А затем бесшумно отворилась дверь, на миг пропуская в помещение пульсацию жизни ночного клуба. В комнату прошла женщина. Она бесшумно ступала по ковролину босыми ногами. Знакомое вульгарное платье соблазнительно обтягивало ее тело, будто вторая кожа. Мирай не помнила, чтобы оно сидело на ней так в тот день, когда она его надевала. Распущенные каштановые волосы в живописном беспорядке обрамляли ее бледное, почти фарфоровое лицо, на котором двумя самоцветами горели зелено-голубые глаза. Она остановилась посреди комнаты, а Мирай выпучила глаза на своего близнеца, на эту незнакомку, выглядевшую пугающе, отталкивающе прекрасной. Зеркало никогда не показывало Мирай настолько красивого и в то же время пугающего отражения. Сейчас, застыв в темном углу комнаты парализованным истуканом, она чувствовала себя гадким утенком в своих потертых джинсах, разношенной рубахе и старой футболке, а напротив стояла ее копия, к которой будто применили модный фильтр «красоты». Вторая Мирай была прекрасной, но почему-то пробуждала внутри настоящей Мирай почти сверхъестественный ужас. Ее красота пугала, вызывала липкую дрожь вдоль позвоночника. Такая дрожь молнией пробивает все тело, когда перед тобой стоит готовый напасть дикий зверь: прекрасное и смертоносное создание, вестник неминуемой гибели. От застывшей посреди комнаты женщины исходило что-то неизъяснимо жуткое. Как будто неотмирное, дьявольское существо натянуло на себя человеческое обличье. Ее обличье. Она излучала волны хищной, варварской сексуальности — и опасности, такой сильной, что от этого подкашивались колени. Расширенными от страха глазами Мирай следила за каждым движением своего двойника. Ее копия медленно приблизилась к дивану, плавно покачивая бедрами, и с каждым новым ее шагом, неумолимо сокращавшим расстояние между нею и Манджиро, Мирай охватывал животный ужас. Эта женщина не должна была приблизиться к Манджиро, она была слишком опасна: Мирай знала это, об этом лихорадочно вопил заходящийся в истерике инстинкт самосохранения. Она дернулась еще и еще раз, но тело не слушалось, зависло бесполезным стоп-кадром в пространстве. Мирай могла лишь беспомощно наблюдать, как эта дьяволица, нацепившая на себя ее лицо, останавливается прямо напротив Манджиро и смотрит на него сверху вниз с пугающей усмешкой, искривившей ее покрытые темной помадой губы. Разрываемая бушующей в ней животной паникой, Мирай смотрела, как Манджиро медленно поднимает голову, так же медленно раскрывает глаза; смотрела, как его затуманенный взгляд устремляется на стоящего перед ним демона, а ее, настоящую, прикованную к одному месту в углу комнаты, он совсем не видит. Его хриплый рваный выдох бархатом огладил тишину, отозвался дрожью под кожей Мирай, в кровь искусавшей губы от бессилия. — Ты пришла, — прошептал Манджиро севшим от эмоций голосом. Глядел на самозванку опьяненным, голодным взглядом. — Ты настоящая? Нет, нет, этого не должно происходить! Ведь эти его слова принадлежали ей. Такой его взгляд принадлежал ей. Почему же он не видит ее? Почему смотрит только на это существо перед ним, которое принимает за человека? В душе Мирай гремучей змеей поднял голову разгорающийся гнев, направленный на усмехающуюся подделку. Эта женщина не должна коснуться его. Она не имеет на это права. Неужели Манджиро не видит, как она опасна? А фальшивая Мирай уже заползала на его колени, гибкая, будто кошка, обхватывала его стройными ногами. Ладони Манджиро плавно легли на ее бедра, жадно огладили кожу. От одного вида этого зрелища Мирай захлебнулась волной ярости, разбавленной ужасом. Ее трясло от мощного предчувствия чего-то страшного, но предательское тело оставалось прикованным к месту. С отчаянием Мирай беспомощно смотрела, как Манджиро поднимает голову, подается вперед, к опасной самозванке, тянется к ее полным губам, искривленным в манящей усмешке. С подступающей к горлу тошнотой смотрела, как ее тонкие пальцы скользят по гладкой коже его щеки, спускаются по бледной шее и ниже, очерчивая открытые лонгсливом острые ключицы. Каждое украденное прикосновение рук этой подделки к нему отзывалось режущей болью в груди Мирай. А потом их губы схлестнулись в размазанном, голодном поцелуе — и Мирай показалось, что сейчас она умрет на месте от тошноты и ужаса, которым пропиталась каждая ее мысль. Предчувствие беды прожигало ее раскаленным железом. Руки Манджиро сместились на талию ее двойника, жадно притягивая ее к нему, а руки въедавшейся в его губы дьяволицы спустились к его груди, огладили скрытые под свитером мускулы. Внутри Мирай будто лопнула начиненная острыми иглами бомба. Мучительный вопль рвал когтями ее глотку, но не мог пробиться наружу. Она знала, знала, что сейчас случится что-то страшное, непоправимое. Знала еще до того, как в руке ее копии блеснула острой гранью сверкающая сталь. Крик — душераздирающий, почти животный, — разорвал ее горло, наконец-то разбил цепкую тишину. Один долгий, зависший в вечности миг Мирай в ужасе смотрела на нож — один из ее собственных, — зажатый в руке ее злобной копии и по самую рукоять вгрызшийся в грудь Манджиро. Этот растянувшийся в бесконечности миг все не заканчивался, и она продолжала смотреть. На кровь, кармином окрасившую тонкие пальцы убийцы. На побелевшее лицо Манджиро, чьи стекленеющие глаза по-прежнему были обращены лишь на купающегося в его крови демона, но так и не увидели ее. А затем этот миг оборвался с мелодичным тихим звоном, — и неожиданно оковы, удерживавшие Мирай на месте, рухнули. Красная пелена застелила ее глаза, зрение сузилось до темного туннеля, в котором Мирай видела лишь прекрасного усмехающегося монстра, державшего Манджиро в своих объятиях, пока его жизнь вытекала на ее пальцы багряными реками. Не помня себя, чувствуя лишь выжигающую ее кровь ненависть, Мирай сорвалась с места, бросилась к ним разъяренной фурией. С диким, почти звериным рыком она сбросила ухмыляющееся чудовище с колен Манджиро, обняла дрожащими пальцами его белое, как первый снег, лицо, скользнула похолодевшей рукой на его шею, пытаясь нащупать пульс. Ее пальцы встретила тишина — оглушающая, страшная. Лицо Манджиро, такое родное и знакомое, было расслабленным и отрешенным: в остановившихся глазах, так ее и не увидевших, чернело навеки погасшее небо. Нет. Только не опять. Не снова. Мирай уже проживала это, уже видела это. Видела эту окончательную пустоту в его застывших глазах, видела, как вытекает его жизнь — сочится алыми ручьями между ее дрожащих, бессильных, бесполезных пальцев. Только не снова. Силы небесные, только не снова. Она не сможет. Не выдержит повторения. Разум рвался, трещал по швам, не в силах противостоять подступающему к нему безумию. Пальцы Мирай — измазанные алым и горячим, — цеплялись за его одежду, прижимались к остывающей коже в отчаянной попытке передать ему хоть немного своего тепла. Мир рушился вокруг нее, гнил заживо, разваливался на части. Снизу раздался тихий удовлетворенный смешок. Мирай застыла, будто вся жизнь вытекла из нее вместе с кровью Манджиро, обагрившей ее руки — снова. С трудом, почти слыша скрип собственных мышц, она повернула голову, уставилась безумным, изъеденным ненавистью взглядом в свое исковерканное отражение, лежавшее на полу в этом пошлом платье, измазанное той же кровью, что остывала сейчас на ее руках. Волна всепоглощающей ненависти хлынула в Мирай, уничтожая все другие чувства, пожирая все остальные эмоции. Ненависти — к ней, к этой женщине, носившей ее собственное лицо. Это все она. Она была виновата. Манджиро умер. Из-за нее. Пугающее, нечеловеческое рычание вытекло из горла Мирай, когда она размытым от скорости движением рванулась вниз, седлая и обездвиживая свою копию. Ее сжатые в окровавленный кулак пальцы встретились с этим прекрасным, знакомым и одновременно чужим лицом внизу, пуская новую кровь. Утробные, животные звуки рвались из ее груди, кулак опускался и опускался на это ненавистное лицо, с которого не сходила ликующая, кровавая усмешка, как будто ее дьявольский двойник хотел именно этого. Она даже не сопротивлялась, не защищалась. Внутри Мирай заходилось надрывным воем обезумевшее чудовище, исполненное ненависти к ней. Зрение плыло от слез, а снизу на нее смотрели ее собственные глаза — и Мирай ненавидела эту женщину под нею. Каждым ударом сердца, каждой обожженной мыслью, каждым фибром души, — она ненавидела ее. Как будто сама материя пространства желала облегчить ей задачу: не было другого объяснения тому, откуда в ее пальцах неожиданно взялся тот самый нож, который еще мгновение назад был погружен в навеки остановившееся сердце Манджиро. Не раздумывая ни секунды, не сомневаясь, с яростным, безумным воплем Мирай вогнала этот нож в грудь лежавшего под ней чудовища с ее лицом. И время остановилось. Мир лопнул, будто мыльный пузырь. Ничего больше не было, все затихло. Силы разом вытекли из дрожащего тела Мирай, оставляя ее полой, дрожащей оболочкой для неизмеримой в своей бесконечности пустоты: лишь горячая кровь омывала ее пальцы, сжавшиеся на рукояти ножа. Ее двойник лежала под нею, смотрела на нее тяжелым древним взглядом и улыбалась — кровавой, торжествующей улыбкой. Мирай задыхалась от невозможности сделать новый вдох. Задыхалась от невозможности отвести глаза от своего собственного, покрытого кровью лица. Вторая Мирай улыбнулась шире, растягивая окровавленные губы, открывая расчерченные алым зубы. — Я — это ты, — почти промурлыкала она дразнящим, гортанным шепотом и неожиданно подалась вверх, к ее лицу. Мирай отпрянула, но недостаточно быстро: дьявольская копия с пугающей силой рванулась вперед, еще сильнее насаживаясь грудью на распоровший ее сердце нож. А через миг ее измазанные в крови губы впились в рот Мирай, запечатывая его извращенным, голодным, кровавым поцелуем. Мирай затошнило с такой силой, что даже потемнело в глазах, но двойник уже отстранилась, разорвала это противоестественное касание, и ее разбитые губы по-звериному растянулись в победной и в тоже время презрительной ухмылке. — Но ты никогда не выберешь, — низким, надрывным голосом прошептала она, впиваясь потемневшим взглядом в глаза Мирай. Секунда, удар сердца, мгновение тишины — и миг раскрошился вокруг Мирай сгорающей в горький пепел реальностью. Ее утянула в бездну непроглядная темнота, а через миг — соленая вода, иглами забившаяся в глаза и хлынувшая в горло. Мирай закричала, но под водой из ее рта вырвалась лишь стайка мелких пузырьков. Она панически забарахталась, пытаясь вынырнуть из убийственной ловушки. Сердце колотилось на пределе, стреляя иглами в грудную клетку. Мирай почти хотела, чтобы оно остановилось и перестало так сильно болеть. Неожиданно яркий свет прорезал тьму, крепкие руки ухватили ее за плечи и одним сильным движением вытащили из воды, будто ребенка. Мирай зашлась в надрывном кашле, выплевывая соленую воду. Глаза пекло и жгло, она ничего не видела и лишь болезненно жмурилась от слишком яркого света. Чьи-то руки обнимали ее, чей-то голос — знакомый, успокаивающий, — шептал ей слова, не имевшие смысла: Мирай разучилась понимать человеческую речь. Ее била жестокая, неконтролируемая дрожь, и обнимавшему ее человеку приходилось прикладывать всю силу, чтобы удержать ее на месте. Что-то густое, пахнувшее металлом стекало на ее губы, в рот, вызывая новый приступ тошноты: Мирай с трудом поняла, что из ее носа обильно шла кровь. Мир успокаивался, вновь собирал себя воедино из осколков, на которые рассыпался несколько минут назад. Убаюкивающий голос продолжал говорить с ней, и Мирай наконец узнала его. Сознание понемногу возвращалось к ней, гасило этот взрыв абсолютной отрешенности от самой своей сути, который выжег ее дотла. Мирай была пустой. Потерянной. Испуганной. Руки Йоричи плотным кольцом сжимали ее. Она знала, что без них просто развалилась бы на части. Мирай зажмурилась, глотая кровь, идущую из носа, и слезы, полноводными реками струящиеся из воспаленных глаз. А потом темнота вернулась и милосердно поглотила ее боль.

***

Вновь забираться в капсулу после всего произошедшего было страшно. То, что Мирай увидела в прошлый раз, не было наркотическим трипом: она в этом не сомневалась. Это было что-то совсем другое, необъяснимое и пугающее. Йоричи говорил, что ей предстоит пройти через неизвестное испытание, прежде чем проводник явит себя ей. Было ли увиденное тем самым испытанием? Прошла ли она его? То видение, — все в нем было слишком реальным, слишком страшным. Мирай не понимала его, не понимала, почему увидела все это, почему увидела именно это. Когда она вновь пришла в себя, вся измазанная в крови, бесконечно струившейся из носа, то не смогла найти в себе сил даже на то, чтобы помыться: так и пролежала не меньше часа в окровавленной футболке на полу ванной, не в состоянии заставить себя двигаться. Мирай не выходила из комнаты до поздней ночи: ей невыносима была сама мысль о том, что она может пересечься с любым из Хайтани в таком состоянии. Их вопросов и подозрительных взглядов она просто не выдержала бы. Братья, к их чести, оставили ее в покое, и за это Мирай была им благодарна. Они ведь вовсе не обязаны были проявлять понимание и такт, когда она находилась в доме их сестры на птичьих правах и даже не могла наглядно продемонстрировать результаты обучения ментальным приемам. И сейчас, вновь глядя, как Йоричи плавно опускает крышку капсулы, чувствуя покалывание на руке в том месте, где кожу продавливала металлическая «шпилька», ощущая на языке привкус цветов и земли после двух глотков мескалинового зелья — Мирай боялась. Боялась того, что может таить в себе тьма ее подсознания. Она видела этот страх и в своем наставнике, но упрямо велела ему продолжать. У нее не было другого выхода. Чтобы добиться своей цели, Мирай готова была встретиться с любым поджидавшим ее ужасом. В этот раз она совсем не уловила момент, когда ее сознание изменилось, перестроилось и распахнулось для нового видения, — или воспоминания, или чем вообще это было. Темнота вокруг рассеивалась, открывая взору крошечную комнату с минимальным набором мебели. Под ногами Мирай был твердый пол, но она ощущала странную вибрацию в нем, он будто слегка покачивался. В середине комнаты стоял узкий ящик длиною в метр. Несколько секунд Мирай растерянно вглядывалась в этот ящик, вслушивалась в странную неустойчивость пола под ее подошвами. Узнавание неуловимым мотыльком порхало на периферии ее сознания. А затем ее накрыло пониманием, смыло им, будто приливной волной, оглушило. Мирай вспомнила это место. Вспомнила то самое задание, которое убило в ней страх перед замкнутыми пространствами, заменив его душевным онемением. Мирай хорошо помнила эту миссию. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать. Отец отправил ее в прошлое для ликвидации предавшего его вакагасиры, который создал собственную группировку и пошел войной на Мори-кай. Она должна была проникнуть на судно, на котором предатель — Кендо Хаттори, — планировал перевезти в Йокогаму груз наркотиков и оружия. Было известно, что одну партию оружия Хаттори намерен осмотреть лично в своей каюте. Мирай знала заранее, в котором из ящиков должен был храниться этот груз. Она хорошо помнила, как проникла в док, а следом пробралась в отгрузочный отсек. Помнила, как освободила от содержимого нужный ящик и забралась в него сама. Помнила, как мучительно было находиться внутри: узкий, всего в метр длиной, ящик не позволял ни выпрямиться, ни повернуться, да и вообще — пошевелиться. Мирай больше шести часов провела внутри, в одной позе, с согнутыми онемевшими ногами, больно упиравшимися коленками в крышку, в тесноте, духоте, и темноте, заполненной ломотой в мышцах и страхом, а после — омертвением, охватившим ее тело и разум уже на третьем часу этой пытки. Мирай помнила, как болела и ныла каждая косточка в затекшем теле, потерявшем всякую чувствительность. Помнила, как на шестом часу мочевой пузырь уже сводило болезненными спазмами: не помогали ни медитативные упражнения, которым обучал ее наставник, ни тот факт, что за двенадцать часов перед миссиями ей не позволено было есть и пить, чтобы физиологические нужды организма не отвлекали от задания. Мысли оцепенели вместе с измученным телом, время растянулось на маленькие вечности, заполненные лишь этой болью, темнотой и тягостным ожиданием. Сейчас, оказавшись невидимым призраком в этой каюте, Мирай с ужасом глядела на стоящий в центре ящик, который, казалось, заполнил собою все пространство в маленьком помещении. Холод охватывал каждое ее нервное окончание от тяжелых воспоминаний о том дне. Но Мирай также прекрасно помнила, что эта пытка ящиком была не самой страшной частью того задания. Она вздрогнула, когда дверь каюты отворилась с протяжным скрипом, пропуская внутрь коренастого мужчину с бритой, испещренной шрамами головой. Не дыша, Мирай смотрела, как Кендо Хаттори подходит к ящику, в предвкушении потирая мозолистые руки. Она хорошо помнила, что было дальше, после того, как он открыл крышку и вместо автоматов новейшей модели увидел внутри скорчившуюся в неестественной позе, белую как мел девочку. Миг — и в его глаза брызнула струя из перцового баллончика, зажатого в руке пятнадцатилетней Мирай. С надрывным воплем Хаттори прижал ладони к глазам, яростно потирая их, чтобы унять жжение, а юная Мирай тем временем уже выбиралась из ящика. Взрослая же Мирай смотрела на нее, чувствуя острую резь в до предела расширенных глазах. Смотрела, как девочка падает на пол сломанной куклой, и вспоминала боль, с которой в тот момент предательски отказали ноги, сведенные жестокой судорогой после шестичасового пребывания в ящике. Смотрела, как ее юная версия торопливо пытается подняться, заставить работать вышедшее из строя тело, и вспоминала свой ужас от того, что может провалить это задание, а расплачиваться за ее слабость придется ее близким. Не успела она подняться на ноги, как Хаттори бросился к ней, яростно ухватил за волосы и с чудовищной силой швырнул на пол. Мирай смотрела, как он грузно усаживается сверху на хрупкое тело, как мясистые кулаки раз за разом поднимаются и опускаются, с силой врезаясь в худое бледное лицо — и вспоминала эту боль, раскалывавшую надвое кости ее черепа, оставившую бледные, едва заметные шрамы на ее коже. Ее тело сейчас не было сковано параличом, как в прошлый раз, но Мирай не двигалась, оледеневшая изнутри, застывшая в состоянии глубокой кататонии. Молча смотрела, как рычащий от ярости мужчина разбивает лицо лежащей под ним девочки — ее лицо, — и внутри нее поднималась тошнота, вызванная этим жутким зрелищем. Им — и знанием того, что произойдет дальше. Хаттори душил ее. Широкие ладони сомкнулись на тонкой шее, и покрытое ранами и ссадинами лицо юной Мирай наливалось кровью. Капилляры лопались в разноцветных глазах, затягивая белки кровавой паутиной. Взрослая Мирай хорошо помнила тот миг, когда в ее горящую от нестерпимой боли голову ледяным потоком хлынула пустота, лишавшая всех человеческих чувств и погружавшая ее сознание в морозную, гулкую тишину. Она смотрела, как плавным движением ее юная копия вытащила спрятанный под рукавом метательный нож. Тонкая рука взмыла в воздух и одним быстрым, почти неуловимым движением прочертила размашистую линию под подбородком мужчины. Все затихло, выключилось, остановилось, подобно стоп-кадру на пленке фильма. Взрослая Мирай натужно сглотнула, до скрипа в костях сжимая кулаки, не в силах отвести взгляд, не смея дышать. Она хорошо помнила, с какой легкостью разошлась кожа на горле Кендо Хаттори, прочерчивая дьявольскую, корявую линию-ухмылку в неположенном для нее месте. Порез был длинным и глубоким, и на короткий миг, пока кровь еще не начала собираться в смертельной ране, Мирай видела, как разъехались в стороны края кожи у надреза, будто силиконовая бутафория. Видела, как влажно блеснула белая кость позвоночника в рубиновой глубине чужого горла. А после была кровь. Так много, что ею, казалось, можно было наполнить высохшие моря и напитать выжженную землю, омыв почву дождем языческого жертвоприношения. Разве может быть столько крови в человеческом теле? Она брызгала, текла и текла, бурлила, покрывая алой пленкой избитое лицо пятнадцатилетней девочки, затекала в рот даже через плотно сомкнутые губы, обжигала раскрытые глаза, заливала алыми лужами длинные каштановые волосы. Кендо Хаттори извергал на свою юную убийцу багровый водопад, купая ее в своей отобранной ее рукою жизни. Тошнота поднялась в горло взрослой Мирай, вступила в борьбу с надрывным всхлипом, раздиравшим ее гортань. Она смотрела и смотрела на саму себя: неподвижную, придавленную мертвым телом убитого ею мужчины, обагрившего ее тело и душу своей кровью. Внутри что-то рвалось, рушилось так мучительно больно. Удар сердца, еще один, еще. Юная Мирай пошевелилась, механическим движением спихнула с себя грузно обмякший труп. Она села — медленно, будто не доверяя собственному телу, — и чужая кровь заскользила вниз с ее лица по шее, теряясь на черной ткани плотной водолазки, стекала ручейками с напрочь пропитавшихся ею волос. Мирай задохнулась от ужаса, глядя на саму себя. Ее немилосердно тошнило от одного вида маленького монстра, выкупанного в крови: с пустым, отрешенным лицом бездушного робота, с мертвыми, матовыми глазами, из которых на мир взирала та абсолютная, ледяная пустота, что царила в голове Мирай в моменты, подобные этому. Никого не было там, за этими глазами. Перед ней сидела обагренная кровью пустая оболочка, внутри которой не было ничего и никого: лишь вакуум черной дыры, пожиравший любые отголоски человечности. Как смогла она продолжать жить и изо дня в день смотреть на свое отражение в зеркале? Как смогла не рассыпаться в горький прах, наполненный грехами и сожалениями? Почему не разлетелась на колючие осколки — единственное, что могло остаться от ее души после всего содеянного? Мирай тошнило от страха и отвращения, которые вызывала в ней сидящая на полу девочка. Она хотела бы пожалеть ее, но не могла, никак не могла найти в себе сочувствия, — лишь бесконечный, животный ужас перед этим дьявольским существом, в которое она так мастерски научилась превращаться. Сглатывая облепившую корень языка горечь, Мирай с дрожью во всем теле смотрела, как ее юный двойник поднимает руки, в одной из которых по-прежнему был зажат испивший чужой крови метательный нож. И Мирай знала, что она сделает сейчас. Вспомнила, что тогда это казалось ей единственным, что еще оставалось в ее силах. Единственным, что могло помочь ей удержаться на краю засасывающей ее бездонной пропасти. На ней было слишком много крови. Она могла бы стереть ее, но ее след, ее тошнотворный металлический запах, все равно впитался, въелся в каждую пору ее кожи. Она содрала бы ее со своего лица, эту обагренную кармином чужой жизни кожу, но понимала, что сделать этого не может. Однако было кое-что другое, что оставалось в ее власти. Мирай смотрела, как пальцы ее двойника оттягивают пропитанные чужой кровью волосы. Смотрела, как рука с зажатым в ней окровавленным ножом поднимается к голове и методично, размеренно отпиливает волосы почти у самых корней: прядь, за прядью, за прядью. На пустом, неживом лице не двигался ни единый мускул, жизнь обходила стороной мертвые, остекленевшие глаза. Влажные пряди длинных волос беззвучно опадали на ее колени, а руки продолжали отрезать все новые и новые локоны, будто это действие осталось единственным, что было подвластно ее разуму. Взрослой Мирай, вынужденной наблюдать все это со стороны, сидящая на полу девочка казалась жутким, неотмирным, нечеловеческим существом. Невыносимый ужас пропитывал каждую заледеневшую мысль в ее гудящей голове. Мирай казалось, что сейчас она просто умрет, не выдержав чудовищного давления на свой разум, но когда охвативший ее сверхъестественный ужас достиг своей кульминации, — ее копия подняла свой мертвый, пугающий взгляд, нашла глаза взрослой Мирай. Они смотрели друг на друга, запертые в обагренном кровью воспоминании, потерявшемся в вечности. Вторая Мирай вдруг поднялась, — неуклюжим, дерганным, и от того еще более пугающим движением, и неожиданно резко шагнула к взрослой Мирай. Воздух выкачало из легких от обуявшего ее ужаса, когда она посмотрела в свое серьезное лицо напротив: такое юное и одновременно древнее. — Я — это ты, — проскрежетала ее копия изломанным после удушья голосом, и впилась матовыми глазами в самые зрачки Мирай. Ее разбитые губы внезапно тронула жуткая, жестокая усмешка. Она рвано прошептала: — Но ты никогда не выберешь. «Не выберу что?», пронеслась в голове Мирай отчаянная, горячечная мысль, а ее двойник неожиданно схватила ее за руку и грубо вложила прядь собственных окровавленных волос в ее дрожащую ладонь. И от этого прикосновения Мирай пронзило разрядом невыносимой боли. Зрение потухло, выключились все мысли: сгущавшаяся вокруг нее темнота ядовитым дымом обволакивала разум. Соленая вода вновь хлынула в ее ноздри и глаза, но в этот раз Мирай уже была готова к такому «пробуждению». Крышка капсулы рывком поднялась, пропуская внутрь ослепляющий свет, от которого она болезненно зажмурилась. Мыслями она все еще была в этом воспоминании, в этом видении, которого не понимала. Почему она видит все это? Что ей нужно делать в этих видениях? Нужно ли делать хоть что-то? Йоричи помог ей выбраться из воды, завернул в полотенце. Мирай тряслась от холода; кровь снова обильно струилась из носа, пачкая губы и мокрую футболку. Она никак не могла отдышаться, вспоминая-вспоминая-вспоминая ужас всего пережитого. Наставник успокаивающе гладил ее по спине, но Мирай почти не ощущала его прикосновений. Ее мутило: от пережитого, от вкуса крови во рту и от недоумения, почему она видела эти мучительные вещи. Время шло, а она так и не приблизилась к пониманию того, как ей работать с чужим сознанием. Отчаяние прогрызало себе путь в ее разум и мысли. — Что ты увидела, Мирай? — тихо спросил Йоричи, но она лишь покачала головой, измученно закрывая глаза. Мирайне могла ему ответить, в ней не осталось сил для того, чтобы озвучить заново пережитый ужас. «Тренировки» не приносили никакого результата и, казалось, наоборот делали все только хуже. Страх, отчаяние и усталость безжалостными тисками сдавливали ее изнутри. Леденящая кровь мысль о том, что у нее, скорее всего, так ничего и не получится, гнойным нарывом разрасталась в ее голове, — и у Мирай впервые не хватало сил, чтобы заглушить ее.

***

Утром четвертого дня Йоричи попросил ее остановиться. Боялся, что ее разум попросту сломается от такого сокрушающего давления на ставшую слишком хрупкой психику. Хайтани попеременно интересовались прогрессом «обучения» и с каждым новым днем становились все более раздражительными и нервными. Это было совсем неудивительно, ведь Мирай не виделась ни с одним из них, потому что не выходила из комнаты с капсулой, куда перенесла матрас и одеяло из временно отведенной ей спальни. Йоричи волей-неволей пришлось выступать посредником в общении между братьями и своей ученицей. Нетерпение и растущая подозрительность Хайтани, в частности, Риндо, были естественными и обоснованными: шел уже четвертый день «тренировок», а Мирай не только не могла показать им хоть какие-то результаты, но и сама перестала показываться из комнаты. Она избегала братьев — что было весьма проблематично под одной крышей, — потому что никаких результатов у нее и не было. Ситуация усугублялась состоянием Мирай, которое приближалось к критическому: невыносимая мигрень атаковала ее голову каждую минуту бодрствования, в руках поселился непроходящий тремор, а воспаленный разум мешал отличать реальность ото сна. Йоричи, как мог, пытался скрывать от Хайтани истинное состояние своей подопечной, чтобы не нервировать их еще больше. И тем не менее, сегодня, утром четвертого дня, он впервые сказал, что ей нужно остановиться. Сказал, что, возможно, пора признать: у них ничего не получается. Разум Мирай, подкошенный слишком сильным эффектом от пережитых видений, медленно крошился, превращая ее в тень самой себя. Но несмотря на это, все внутри нее бунтовало и восставало против одной лишь мысли о том, чтобы бросить все на полпути. Мирай была готова на любые жертвы, готова к тому, что разум ее может никогда не восстановиться до конца после пережитого опыта, — но она не была готова к тому, чтобы сдаться. От ее успеха зависело будущее и судьба Манджиро. От нее зависела жизнь и свобода Мины Икари. Мирай упрямо отказывалась признавать поражение. Йоричи выглядел совсем больным от тревоги, в очередной раз опуская над ее головой крышку капсулы. А Мирай закрыла глаза, чтобы не видеть его обеспокоенного лица. Мескалиновый напиток уже почти закончился, и достать новую порцию не представлялось возможным. Она должна была понять, чего хочет от нее собственное подсознание, из раза в раз швырявшее ее в эти мучительные видения-воспоминания. Она должна была понять. Должна была отыскать «проводника». И она должна была выстоять. Мирай пропустила момент, когда прохлада соленой воды на ее коже неожиданно сменилась щекочущим дуновением ветра. А следом почувствовала насыщенный запах гари, комьями забивавшийся в ноздри и раздражавший слизистую. Зрение, еще секунду назад затянутое мерцающей темнотой, прояснилось резко и полностью, отчего Мирай потеряла равновесие и едва не упала. Прежде она еще ни разу не ощущала свое тело так полно и отчетливо, как сейчас: будто она действительно физически находилась внутри видения. Растерянная Мирай заозиралась по сторонам, пытаясь вникнуть в происходящее. Это было сложно, потому что вокруг царил невообразимый хаос. Она стояла на площади, заполненной паникующей толпой. На перекрестке совсем рядом с пешеходным переходом полыхали в голодном пожаре несколько машин. В раскаленном от этого жара воздухе звенели надрывный плач и крики, наполненные болью и страхом, и в жестокую симфонию этих внушающих ужас звуков грубыми нотами вплетался истошный рев сирен скорой и пожарных машин. — Нет… — в панике прошептала Мирай, когда ее взгляд наконец уткнулся в возвышавшееся неподалеку здание. Она знала это место. Один из крупнейших торговых центров Токио. — Нет, пожалуйста, нет. Но сомнений не было. Это был тот самый летний день 1997-го года: страшный, ужасный день, когда девятилетняя Мирай во второй раз вынужденно отняла чужую жизнь. Тот самый день, когда она установила бомбу в машине врага Коджи Сакамото, остов которой полыхал сейчас на перекрестке, сжевывая в огненной пасти вплавленный в сиденье труп. Тот самый день, когда из-за нее пострадало столько людей. Тот самый день, когда по ее вине едва не погиб Майки. Тот день, когда она своим решением поделиться с ним кровью спасла его жизнь, но и прокляла его, сама того не зная. Мирай лихорадочно осмотрелась по сторонам, пытаясь разглядеть хоть что-то за сгущающимся черным дымом. А затем обмерла, когда ее взгляд упал на двоих детей, лежавших на асфальте, усеянном россыпью осколков и горящих обломков. — Майки… — проскрипела Мирай упавшим голосом и сделала шаг к крошечным фигуркам на земле. Светлые волосы шестилетнего Майки потемнели от измазавшей их копоти. Он лежал на асфальте сломанной хрупкой куклой, весь покрытый кровью, пугающе неподвижный. Все внимание Мирай было приковано лишь к нему, но все же периферией зрения она видела и маленькую девочку, лежавшую ничком на земле: ее неподвижная, тонкая рука, вся расчерченная кровью, была упрямо вытянута по направлению к Майки, так и не сумев завершить начатое движение. Но Мирай лишь на мгновение остановила взгляд на потерявшей сознание девочке. Ее разум словно блокировал восприятие этого хрупкого детского тела на запорошенном осколками асфальте. В голове билась одна-единственная лихорадочная мысль: она должна помочь, и вопроса о том, кому именно из двух раненых детей она поможет, для Мирай не стояло. Она опустилась на колени рядом с Манджиро, со страхом вглядываясь в побелевшее детское лицо, трагично разукрашенное алым. Его длинные ресницы потемнели и слиплись от пропитавшей их крови. Багровые потоки струились из раны под спутанными светлыми волосами. Он выглядел таким маленьким, таким изломанным, почти прозрачным. Мирай с новой силой накрыло мощным, пугающим осознанием того, что его жизнь могла оборваться в тот день — по ее вине. Она протянула дрожащую руку, чтобы прикоснуться к его измазанным кровью и копотью волосам, но в нерешительности остановилась. Вдруг она сделает только хуже? Страх за него метался в груди Мирай обезумевшим зверем, прогрызал насквозь сердце. Майки занимал все ее мысли, и она совсем не думала о своей миниатюрной копии, что лежала сейчас рядом, разбитая и окровавленная. Мирай даже не заметила, когда девочка пошевелилась и с трудом, неуклюже поднялась на дрожащие ноги. Мирай смотрела только на Майки, пытаясь определить, какая рана на его крошечном теле была сейчас самой опасной, поэтому раздавшийся позади нее тихий детский голос заставил ее подскочить от неожиданности. — Я — это ты. — Мирай резко развернулась, со страхом уставившись на своего маленького двойника, покачивавшегося всем телом, будто тонкая тростинка на ветру. Разноцветные глаза глядели на нее устало и осуждающе с окровавленного детского лица. — Но ты никогда не выберешь. Мирай открыла рот, тараща глаза на свою детскую копию, что сверлила ее сейчас таким тяжелым, старым взглядом. Попыталась сглотнуть, но горло воспротивилось, слизистая опухла, блокируя доступ кислородy. Почему ее двойник в каждом видении повторял одни и те же слова? Она не понимала, что это должно означать. Ее пальцы судорожно сжались на курточке Майки, чувствуя кожей тепло его тела под ними. Прошло несколько заряженных напряжением секунд, в течение которых две Мирай смотрели друг на друга. А затем взрослая Мирай сдавленно, со страхом уточнила: — Не выберу что? Девочка покачнулась. Струйка крови медленно заскользила по израненной детской щеке, стекая к уголку пересохших губ. Разноцветные глаза смотрели на нее древним, измученным взглядом, казались слишком старыми для этого детского лица, и Мирай почему-то было невыносимо сложно смотреть в них. А ее юная копия изогнула потрескавшиеся губы в бесконечно печальной, пропитанной усталым смирением гримасе. Ее голос, сиплый, но таящий в себе скрытые ноты детской звонкости, резанул Мирай по самому сердцу сквозящими в нем осуждением и обреченностью: — Меня. — Перестав дышать, не в состоянии пошевелиться, Мирай оторопело смотрела на прозрачную слезу, прокладывавшую себе дорогу сквозь кровь и грязь на ее детском лице. — Что бы ни случилось, ты никогда не выберешь меня. Остановившийся миг протянулся во времени на бесконечную застывшую вечность. Мирай неподвижно сидела на земле, прижимая к себе безвольное маленькое тело Манджиро, и не могла отвести взгляд от своей крошечной копии. Произнесенные ею слова отдавались в голове въедливым, непрекращающимся эхом, жалили своей острой искренностью. Это была… правда? Мирай не выбрала ее — себя. Ни сейчас, когда первым же делом бросилась к Майки и, словно мусор, выбросила из своего разума саму мысль о том, что ее маленькому двойнику тоже может быть нужна помощь, ни в прошлом видении, ни… никогда? Слова Баджи, сказанные ей совсем недавно, вспышкой полыхнули в ее горящей голове: «Ты так сильно обесцениваешь себя и свою значимость для своих близких». Кейске говорил правду, вот только Мирай была слепа к ней, сознательно отворачивалась от этой истины. Мирай не могла вспомнить, когда действительно испытывала жалость или сочувствие к себе. Прошлое видение словно стало отражением ее отношения к самой себе: испорченной душе, вызывающей отторжение и презрение, но не сочувствие, нет. Сколько бы ее собственных страданий ни показывало ее же подсознание, она упрямо отворачивалась от своего отражения в каждом видении, лишая саму себя любых крох жалости и милосердия. Мирай совершала отвратительные, жестокие, непростительные вещи — делала это с самого детства. Она взрослела с этой червоточиной, гнившей глубоко в ее душе и отравлявшей разум презрением к самой себе, к своей слабости и никчемности, к своему слишком быстро родившемуся умению причинять боль и отбирать чужую жизнь. Сейчас, глядя глубоко внутрь себя, Мирай видела чувство, затаившееся на самом дне ее души: горькую, наполненную отвращением ненависть к самой себе. Там, в самом центре ее естества, жила направленная на нее саму непроходящая злоба. Мирай ненавидела свое существование и саму себя. Поэтому так легко ей было отказываться от себя и своих желаний? Всегда делать выбор не в свою пользу? Поэтому так легко она принимала мысли о том, чтобы без сожаления рискнуть своей жизнью? Это озарение прострелило сознание Мирай насквозь, оставив по себе рваную дыру, сквозь которую обезумевшими призраками в ее душу врывались новые вопросы, чувства и откровения. Раньше она не понимала этого до конца. Не понимала, — и все же подсознательно всегда готова была пожертвовать собой ради кого-то другого, кого-то достойного спасения, потому что спасения для самой себя она не видела. Даже если пыталась освободиться, все равно где-то глубоко-глубоко в ее душе жила отравленная мысль о том, что спасения она попросту не заслуживает. Но как могла она даже помыслить о том, чтобы спасти Манджиро, если не могла — не хотела, — спасти даже саму себя? Как пропащий человек с черной дырой вместо сердца, заполненной ненавистью к самой своей сути, мог быть настолько самонадеянным, чтобы рассчитывать спасти кого-то другого? Мирай была руиной, пепелищем, оставшимся на месте сражения за ее душу. Как мог изломанный человек, отравленный ненавистью к самому себе, надеяться принести спасение кому-то другому? Мирай с самого детства ненавидела саму себя, хотя это чувство и замерло в самой глубине ее души, замаскированное и скрытое даже для ее собственного понимания. Вот что каждый двойник из видения пытался заставить ее понять. Она никогда не выбирала себя. Никогда не считала себя достойной спасения. Но если так, как могла она надеяться, что ей хватит сил спасти Манджиро, если она не готова была спасти и принять даже саму себя? Осознание этой разрушающей и в то же время освобождающей истины заполнило Мирай до краев, пропитало каждую ее мысль, каждый фибр ее души, и полилось через край горячими, болезненными слезами. Она цеплялась за куртку лежащего на земле Майки и во все глаза смотрела на хрупкую, израненную девочку перед ней, чье измученное детское лицо сейчас являло собой душераздирающую картину жестокого художника, не поскупившегося на размашистые мазки из крови и слез. Маленькая Мирай снова покачнулась, теряя равновесие, но все же устояла на ногах. Огромные разноцветные глаза со скрытой мольбой глядели на взрослую женщину, которая впервые за всю свою жизнь смотрела на нее и действительно видела. — Я знаю, что я злодей, — прошептала девочка. — Я знаю, что меня нельзя любить. Но я так хочу, чтобы ты все равно любила меня, даже такую. Глухой, рваный стон проложил себе дорогу из полыхающей внутренним огнем груди Мирай. Слезы влажным туманом застилали глаза, выпуская из ее сердца боль, вину и сожаление. Ее пальцы, судорожно стиснутые на курточке Майки, медленно разжались, и она протянула эту руку к измученному ребенку перед ней, коснулась острого, худого плечика под измазанным платьем, ощутила тепло маленького тела. А затем, повинуясь внутреннему сильнейшему порыву, Мирай потянула своего крошечного двойника к себе, завернула ее в кольцо своих рук и прижала к груди, где так болезненно билось ее сердце. — Ты не виновата, — смазанно, давясь слезами, прошептала она в спутанные каштановые волосы, обнимая дрожащего от безмолвного плача ребенка. — Ты не виновата в том, что с тобой сделали. Я выбираю тебя, слышишь? Я больше не отвернусь от тебя, что бы ни случилось. Мирай устало закрыла глаза, оглушенная пугающей мощью незнакомого ей прежде чувства: абсолютного обнуления, обновления и освобождения. Она не могла остановить слезы, что лились, кажется, из самой ее души, прижимая к груди своего маленького двойника и бесконечно прося у нее прощения. Мирай почувствовала, как девочка легко вздрогнула в ее руках, сильнее вжалась в нее, и затем вдруг начала плавиться, будто тающая льдинка, вливаясь в ее тело, проникая вглубь, до самого сердца. В руках Мирай теперь была пустота. Она сидела на асфальте, глотая слезы и пошатываясь от силы эмоций, что сейчас ее обуревали. Впервые в жизни Мирай смогла полностью принять себя, со всеми своими грехами и ошибками, — и подарить самой себе прощение. Видение остановилось, застыло вокруг нее, словно подчиняясь тому оглушительному чувству освобождения, что сейчас срывало покровы темноты с самых потаенных уголков ее сознания. Мирай закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. — У тебя получилось, — вдруг произнес незнакомый женский голос совсем рядом с ней. Мирай распахнула глаза, и взгляд ее сразу же нашел стоявшую в нескольких метрах от нее женщину. Она показалась Мирай удивительно знакомой, хотя она твердо знала, что никогда в жизни не видела эту девушку. Ее черные волосы спадали на плечи густыми волнами, а легкое голубое платье заигрывало с синевой ее глаз, — неожиданно знакомых, будто разрозненные слова давно забытой детской песни, что призраками всплывали в памяти. Незнакомка улыбнулась ей, мягко, немного печально — Мирай могла поклясться, что уже видела эту улыбку, — а затем протянула руку и сказала тихое: — Теперь ты можешь пойти со мной, Мирай. Будто во сне, даже не поднимаясь на ноги, Мирай завороженно протянула руку ей навстречу, совсем забыв, что попросту не дотянется до нее, если так и будет сидеть на месте. Вот только почему-то она дотянулась. Тонкие, прохладные пальцы знакомой незнакомки мягко обернулись вокруг ее ладони и увлекли вперед и вверх. Неожиданная тяжесть потянула веки Мирай книзу. Она словно проваливалась в сон, — но разве можно заснуть во сне? Эта мысль была последней в голове Мирай перед тем, как ее накрыло мягким покрывалом темноты, несущей в себе покой и утешение.

***

Абсолютно все навыки, которыми Мирай обладала к двадцати пяти годам, всегда были результатом ее упорного труда. Йоричи обучал ее с самого детства и вкладывал в ее голову информацию о путешествиях во времени. Она оттачивала свою меткость бесконечными, изнуряющими часами в тире. До предела выматывала свое тело на тренировках с Рен, чтобы не стать легкой добычей для врага. Не спала ночами, пытаясь совместить учебу в университете, а затем и работу, со своими смертоносными заданиями, чтобы вырвать для себя хотя бы крошечный кусочек подобия нормальной жизни. Поэтому Мирай не понимала, как может знание появиться в голове в один момент, из ниоткуда, словно всегда было там. Она этого не понимала, но, тем не менее, именно это и произошло с ней после последнего погружения в капсулу. Очнувшись, Мирай не могла вспомнить ничего из того, что случилось после появления проводника. Все, что было после того, как она взялась за протянутую ей руку незнакомки, превратилось в белый шум в ее сознании. И однако же Мирай чувствовала эту перемену в себе. Ощущала это почти чужеродное знание в своем разуме: словно оно было еще одним, новым органом чувств. Она на клеточном уровне понимала, как им управлять, даже несмотря на то, что еще ни разу не пробовала им воспользоваться. Это знание просто было, появилось в ее голове — и Мирай не помнила, как оно там оказалось. Что показала ей проводник? Чему научила? От Мирай не укрылось, как изменился в лице Йоричи, когда она описала ему привидевшуюся ей девушку. Что-то мелькнуло в его глазах, но наставник слишком быстро отвел взгляд, будто не хотел, чтобы Мирай успела всмотреться в скользнувшую по синим радужкам тень. Это было странно, но она решила не зацикливаться сейчас на этом вопросе: ей и без того было, о чем переживать. — Йоричи, вы уверены, что это будет безопасно для вас? — в пятый раз спросила Мирай, обеспокоенно вглядываясь в непроницаемое лицо своего учителя. Такаяма лишь мягко улыбнулся ей, медленно склонив голову. — Я не новичок в ментальных экспериментах, попрыгушка, — сказал он, беря ее руки в свои. Они сидели все в той же комнате с капсулой, которая уже начинала казаться Мирай отдельным, искусственным мирком, обособленным от остальной реальности. — И я единственный, на ком ты сможешь опробовать эту технику. К тому же я знаю, как блокировать свои воспоминания, чтобы ты не увидела лишнего или случайно не удалила что-то важное. Мирай неуверенно кивнула. Йоричи действительно был единственным кандидатом для этого пробного теста: она сомневалась, что между нею и Хайтани достаточно эмоциональной связи, чтобы это сработало. К тому же Мирай не представляла, как именно нужно применять необходимый ей ментальный прием. И тем не менее, какой-то новый, уверенный голос внутри ее сознания нашептывал ей, что она интуитивно будет знать, что делать, — стоит только начать. Йоричи не удивило то, что Мирай не запомнила ничего из встречи с проводником. Он лишь обронил туманное замечание о том, что это предохранило ее разум от раскола, который могла вызвать тяжесть слишком непосильных для нее знаний, если бы она, очнувшись, в полной мере осознала их. — Тебе нужно коснуться меня, вот здесь, — Йоричи указал пальцем на точку между своими бровями. — Согласно традициям индуизма, именно сюда наносят точку «Бинди», знак правды. Тактильный контакт в нужном месте должен усилить эффект. Сделав глубокий вдох, Мирай сосредоточила все мысли на своей цели и осторожно потянулась ко лбу учителя дрожащей рукой. Но как только она коснулась его, что-то произошло. У нее не было объяснения этому. С отрешенным удивлением Мирай вдруг осознала, что действительно знает, что нужно делать. Это оказалось неожиданно понятным ей на каком-то интуитивном, инстинктивном уровне: так же, как умение делать каждый новый вдох или переставлять ноги при ходьбе. Мирай почувствовала, как уходит пол из-под ее ног, а ее саму затягивает в неожиданно разгоревшуюся перед глазами светлую точку — и она устремилась на этот мягкий свет, точно зная, что ее цель лежит по ту сторону. Тем сильнее было ее удивление, когда первым, что она увидела после яркой вспышки этого света, оказалась та самая девушка, чей образ ее подсознание нарисовало для проводника. Но… если та незнакомка была создана воображением Мирай, то почему сейчас она видела ее в воспоминаниях своего наставника? Удивленная и растерянная от этого открытия, Мирай не сразу поняла, что видит эту женщину не вживую. Незнакомка смотрела на нее с фотографии: одетая в то самое голубое платье из ее видения, длинные черные волосы небрежно перекинуты через одно плечо, мягкая, немного грустная улыбка — такая знакомая, — отражается искорками в глубокой синеве глаз. Мирай никак не могла уловить суть происходящего: воспоминание было туманным, размытым, будто затянутым пеленой слез. И через миг, сморгнув, Мирай с потрясением осознала, что именно так все и было: ее зрение застилали слезы. Нет, не так. Это было не ее зрение. Она будто смотрела на это фото из чьих-то чужих глаз. Стоило Мирай осознать это, как она отделилась от человека, чьими глазами только что глядела на мир. Перед ней был Йоричи Такаяма, только совсем молодой, лет двадцати. Сидел на полу, в полумраке зашторенной комнаты, тяжело привалившись спиной к стене. Очки небрежно валялись на полу. Рядом с ним стояла полупустая бутылка водки. Растрепанный, с огромными синяками под опухшими, воспаленными глазами, он смотрел на фото этой девушки. Его грудь рвано вздымалась от беззвучных всхлипов. На снимок в его подрагивающих руках со сбитыми костяшками падали крупные, напитанные горем слезы. Мирай никогда не видела своего наставника в таком состоянии. Невыразимая боль, которой была пронизана вся его поза, прошлась тупым ножом по ее сердцу. И она знала, почему он плакал, знала причину этой невыносимой муки в потускневших синих глазах. Мирай вновь посмотрела на фотографию, встретилась с застывшим в вечности взглядом синих глаз. Понимание пронзило голову колючим разрядом. Вот почему та девушка из видения показалась ей настолько знакомой… Из груди молодого Йоричи вырвался сдавленный, сиплый всхлип. Мирай хотела обнять его, утешить, но знала, что если хочет унять его боль, то сделать должна кое-что другое. Смаргивая слезы, выступившие на глазах от одного его вида, почти чувствуя горечь его боли на кончике языка, Мирай бережно взялась за фотографию, которую парень, что в будущем станет ее учителем и опорой, так отчаянно сжимал сейчас в руках. Откуда-то Мирай знала, что если заберет у него снимок, то этим погасит пожар иссушающего горя, чьи угли тлели в ее наставнике и по сей день. Однако как только она потянула фотографию к себе, на ее запястье мягко, но настойчиво легла чужая рука. Вздрогнув от неожиданности, Мирай подняла голову и, к своему изумлению, встретилась взглядом с глазами сидящего напротив Йоричи, — вот только он изменился, вмиг постарев на все причитающиеся ему двадцать пять лет. Лицо его было спокойным, хотя в уголках синих глаз таилась тень той боли, что не затихала в его душе уже более двух десятилетий. — Я не хочу терять это воспоминание, попрыгушка, — мягко сказал ей учитель, с легким, ободряющим пожатием отводя ее руку от фотографии. — Но… — пролепетала Мирай, силясь проглотить поднимающийся в ее горло всхлип. — Оно так сильно мучает вас, Йоричи. — Это так. — Его пальцы бережно, с трепетом прошлись по фотобумаге, огладили улыбку навеки запечатанной на снимке девушки. — Но эта боль — часть меня, которую я никогда не хочу забывать. — Йоричи поднял голову и посмотрел на Мирай, затем протянул руку и осторожно вытер бегущую по ее щеке слезинку. Улыбнулся мягко и печально. — Можешь забрать вот это, попрыгушка. Не успела Мирай моргнуть, как все вокруг изменилось, перестроилось — и вот она уже не сидит на полу в незнакомой комнате, а стоит в кухне Мины Икари и смотрит, как Йоричи, глухо ругаясь себе под нос, неловко потирает шею и с досадой разглядывает осколки любимой чашки Риндо Хайтани, которую случайно разбил. Мирай хмыкнула и принялась стирать влажные дорожки со своих щек. Что ж, Риндо не обрадуется тому, что его чашка пала смертью храбрых, но так и не узнает, кто был виновником трагедии. Впрочем, как и сам виновник. — Хитро вы это придумали, учитель, — слабо усмехнулась Мирай и, покачав головой, опустилась на корточки рядом со своим наставником. Йоричи уже собрал почти все осколки и поднял на нее спокойный, совсем не удивленный ее присутствием взгляд. — Вы сказали, я могу это забрать, — тихо сказала Мирай, протягивая к нему сложенные «ковшиком» ладони. Наставник смотрел на нее несколько секунд, молча и невозмутимо. Затем усмехнулся краешком рта и осторожно высыпал осколки чашки в подставленные руки Мирай. Она слегка сдавила их ладонями, чувствуя кожей острые грани. А затем вздохнула и закрыла глаза. Когда Мирай вновь подняла веки, то снова сидела напротив своего наставника в комнате с капсулой, и ее палец все еще касался точки между его бровями. Она убрала руку и сжала пальцы в кулак, все еще чувствуя прохладу осколков на коже. Несколько секунд они с Йоричи молча смотрели друг на друга. — Я думаю, у меня получилось, — прошептала Мирай, вглядываясь в его лицо. Такаяма один раз медленно кивнул головой. — Я тоже так думаю, — подтвердил он, потирая пальцами висок. — Чувствую следы вмешательства в свою память. Какое воспоминание я тебе отдал? — О, это нечто совершенно ужасное, — усмехнулась Мирай. — Поверьте, учитель, лучше вам не знать, если хотите спать спокойно. Йоричи усмехнулся в ответ, качая головой. Какое-то время они сидели молча, приходя в себя. Мирай чувствовала смертельную усталость, и все, чего ей сейчас хотелось: просто лечь на пол и заснуть на месте. Но было кое-что, о чем она должна была спросить. — Йоричи, я… я никогда не спрашивала вас, — прошептала Мирай, глядя на свои стиснутые на коленях пальцы и не решаясь поднять взгляд на учителя. Совсем тихо, осторожно поинтересовалась: — Как ее звали? Мирай кожей почувствовала неуловимую дрожь и секундное напряжение, охватившее ее наставника. Но уже через миг эта тяжелая аура развеялась вокруг Йоричи, и он тихо, мягко произнес: — Кайя. Ее звали Кайя. Мирай молча кивнула, все еще не глядя на своего наставника. Тяжело сглотнула, проталкивая ком слез и печали назад в горло, и мягко накрыла ладонями его пальцы, осторожно пожала их, будто говоря «я здесь». — Она была очень красивой, — едва слышно прошептала Мирай, и пальцы Йоричи дрогнули в ее ладонях. Он вздохнул как-то рвано, прерывисто, затем повернул руку так, чтобы ответить на пожатие своей ученицы. — И очень похожей на вас. Он ничего не сказал в ответ, и Мирай тоже не проронила ни слова. Они сидели в пустой комнате, слушая эту печальную тишину, чувствуя пустоту там, где был когда-то живой человек. Мирай не понимала, почему проводник в ее сознании принял облик погибшей сестры-близнеца ее учителя, которая была прыгуном Мори-кай до нее, но решила, что эту тайну она готова оставить без разгадки. А Йоричи наконец разорвал трепетную, почтительную тишину между ними и произнес тихое: — Что ж, видимо, пришла пора обрадовать новостями наших не слишком радушных хозяев. Терпение у них обоих уже явно на исходе. — Вы правы, — согласилась Мирай и, вздохнув, пробормотала себе под нос: — А это ведь Риндо еще пока даже не в курсе, что остался без своей любимой чашки. — Какой чашки? — озадаченно переспросил Йоричи. Мирай лишь улыбнулась ему и покачала головой, оставив его вопрос без ответа.

***

— Клыкастик, я, вообще-то, согласился потерпеть только тебя, а о твоем домашнем питомце речи не было. Эти пренебрежительно-ехидные слова Рана Хайтани адресовались бледному парню, зашедшему в кухню следом за Баджи. Его зеленые глаза недобро блеснули из-под растрепанной темной челки и сузились в угрожающем прищуре. Мирай сразу узнала этого молодого человека, хотя никогда прежде его не видела — по крайней мере, вживую. Но его лицо смотрело на нее почти с каждого листа в альбоме Мины, и каждая линия в этих портретах была пропитана такой любовью, что в силе и искренности чувств самой художницы сомневаться не приходилось. — Варежку прикрой, Хайтани, — буркнул парень, проходя вглубь кухни, где собрались все остальные. Он остановился возле холодильника, машинально поправил там магнит. Все его передвижения по кухне были такими плавными и естественными, что сразу становилось ясно: он здесь далеко не впервые и чувствует себя как дома. — Если думаешь, что я буду сидеть сложа руки, когда Мину выкрали чертовы якудза, то у тебя мозги совсем сгнили. Мирай тихо вздохнула. Она уже имела вполне четкое представление, кем был этот парень. Что ж, очевидно, Баджи рассказал своему другу, у которого скрывался все эти дни, куда больше, чем следовало. Ран уже открыл было рот, но Кейске пресек его ответный выпад, громко представив своего спутника как Чифую Мацуно и объявив, что он будет участвовать в «операции» вместе с ними. Мирай приветственно кивнула ему, почти слыша, как звенят от напряжения ее нервы. Вот-вот должен был начаться первый этап их плана: Хайтани передадут ее людям Мори-кай, якобы приняв условия об обмене их сестры на сбежавшую дочь главы клана. Страх боролся внутри Мирай с решимостью покончить с этим страшным, затянувшимся разделом ее жизни раз и навсегда. То, что к ним присоединился еще один человек, оказалось весьма кстати: подмога была как никогда нужна. — Хайтани, а ты не охренел: бухать перед таким делом? — неодобрительно спросил Кейске, складывая руки на широкой груди. Сидящий за столом Ран в этот момент как раз невозмутимо наливал виски в белую чашку с напечатанной на ней мультяшной мордой черного кота. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что Мирай даже тряхнула головой и сморгнула пару раз, но заполненная алкоголем чашка с котом никуда не делась и будто насмехалась над ней, выглядя до абсурдного нелепо в изящных пальцах Рана. — Эй, — резко окликнул его Чифую, не дав вылить на Баджи ответную порцию язвительного ехидства. — Какого хрена ты облизываешь мою чашку? Ран смерил его взглядом, до краев наполненным таким презрением, что Мирай удивилась, как Чифую не скорчился у его ног, прося прощения за то, что осмелился заговорить с ним. — Твою чашку? — опасно-вкрадчиво уточнил Ран, с издевкой приподнимая одну бровь. — Да, мою. — Чифую сдул лезущую в глаза челку и воинственно кивнул подбородком на предмет спора в руках Хайтани. — Мина сама нарисовала мультяшный портрет моего кота и отдала в принт для этой чашки. Для меня. После этих его слов на пару секунд кухню заполнила густая тишина. Ран переваривал услышанное, пытаясь примириться с уровнем доверия и близости между его сестрой и Чифую Мацуно. Это явно получалось у него плохо. Стоявший у брата за спиной Риндо закатил глаза и покачал головой. Мирай переглянулась с настороженным Йоричи, а затем и с Баджи, который лишь неопределенно пожал плечами. Она ожидала взрыва и совсем неуместных сейчас разборок, поэтому уже открыла было рот, чтобы напомнить присутствующим о том, что они, вообще-то, вот-вот засунут головы прямиком в пасть одному из опаснейших кланов якудза, но не успела сказать ни слова. — Ох, да какого хрена! — вдруг раздраженно фыркнул Ран, поднялся, скрипнув стулом, и резко вылил дорогой виски в раковину под возмущенное «Эй!» от Риндо, затем демонстративно небрежно грохнул чашкой по столешнице. После чего перевел на нахмурившегося Чифую ледяной взгляд и пренебрежительно хмыкнул. — Я все еще не понимаю, за каким чертом ты вообще сюда приперся, Мацуно? На щеках Чифую вспыхнул возмущенный румянец. Он сжал кулаки, делая агрессивный шаг по направлению к Рану. — За таким, что Мина — моя девушка, и я не собираюсь стоять в стороне! — Мина — моя сестра, — почти прорычал Ран, делая ответный шаг навстречу и угрожающе нависая над более низким парнем. — Одно другому не мешает, — не дрогнул Чифую, заработав пару очков уважения в глазах Мирай, потому что потерявший самообладание Ран действительно выглядел угрожающе. — Какого черта вы тут устроили? — раздраженно вмешался Риндо. — Сейчас не время для… Он осекся, прерванный мелодичным треньканьем телефона старшего Хайтани. Ран, вмиг вернувший былое хладнокровие, подхватил телефон и бросил быстрый взгляд на экран, затем предвкушающе ухмыльнулся одним уголком рта. Все еще усмехаясь, поднял голову и нашел глаза напряженно глядящей на него Мирай, озорно подмигнул ей. — Они подтвердили место встречи, — объявил он. — У нас есть полчаса, чтобы туда добраться. Сердце в груди Мирай сделало дерганный кульбит, а затем сжалось до размеров грецкого ореха. Они действительно собирались это сделать. С давящей ясностью Мирай вдруг до конца прочувствовала, что, вполне возможно, своим решением подписала себе смертный приговор, но пути назад уже не было. Воздух в кухне буквально искрил от разлившейся в нем нервной, взбудораженной энергии. Йоричи обеспокоенно смотрел на Мирай, Баджи методично закатывал рукава черного худи, Чифую напряженно наблюдал за Риндо, проверяющим магазин в своем пистолете. Ран подошел к Мирай и движением фокусника вытянул наручники из кармана брюк. Крутанув их на пальце, он склонил голову и прищурил сиреневые глаза, растягивая тонкие губы в лисьей усмешке. — Ну что, крошка, готова показать папаше зубки? Мирай глубоко вздохнула и медленно вытянула руки навстречу Рану, сводя их вместе. Они не дрожали, когда Хайтани аккуратно защелкивал наручники на ее запястьях. Встретив ставший непривычно серьезным взгляд Рана, не вязавшийся с выражением хищного веселья на его лице, она кивнула и растянула губы в жесткой гримасе, которую сложно было назвать улыбкой. — А ты как думаешь? Ран одобрительно хмыкнул и склонил голову в шутливо-почтительном поклоне, указывая рукой на дверь. — Дамы вперед. Мирай прошла мимо него, не сказав больше ни слова. Обеспокоенный взгляд Йоричи жег ее затылок, но внутри ее головы неожиданно воцарилась знакомая с детства холодная пустота, покрывшая коркой льда ее страхи и тревоги. Она приняла своих внутренних демонов, но теперь ей предстояла встреча с ее персональным дьяволом, превратившим ее жизнь в настоящий ад. И Мирай была к ней готова.