Пепел на губах

Когда тебя окутывает тьма, Когда ты падаешь на дно, Когда ты испуган и потерян, — Оставайся храбрым, Ведь я успею подхватить тебя. Следуй за мной, Ты можешь просто следовать за мной. Muse — Follow me __________ Пропитанный антисептиком ватный диск слишком быстро окрасился в алый цвет, вобрав в себя кровь, которой было измазано лицо ссутулившегося Манджиро. Мирай так и осталась сидеть на полу перед ним, пока искала в рюкзаке прихваченные с собой из будущего медикаменты. Он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал: отрешенно наблюдал за тем, как она неуклюже вынимает из рюкзака пакет с ватными дисками и пузырек антисептика. Неуклюже — потому что ей приходилось делать все одной рукой. Вторую руку Манджиро так и не выпустил из своей ладони: рассеянно поглаживал пальцами шершавый материал медицинского бандажа, явно даже не сознавая этого движения. Он молчал, неотрывно глядя в ее лицо: так ребенок смотрит в безопасность глаз своего родителя, страшась увидеть затаившегося под кроватью монстра, если хотя бы на миг отведет взгляд. Проблема заключалась в том, что монстр был не под кроватью. Он сидел в груди Манджиро, прямо под сердцем, и безжалостно полосовал его изнутри отравленными скорбью и виной когтями. Мирай слабо двинула кистью, добровольно отданной в плен его холодной ладони, и рука Манджиро дернулась, крепче сжала ее пальцы, будто он боялся, что она отнимет их. Мирай в ответ успокаивающе провела фалангой указательного пальца по его ладони, и хватка Манджиро на ее руке ослабла. Он будто онемел: только смотрел на нее и сидел неподвижно, словно хрупкая ледяная скульптура. Мирай касалась его с величайшей осторожностью — боялась надавить слишком сильно и пустить смертоносные трещины по тончайшему льду его души. Она тоже молчала. Для слов пока что было не время. Время было для другого: теплоты ее ладони и холода его кожи, послушно отступавшего под ее бережными касаниями. Мирай положила пропитавшуюся кровью вату на скамейку рядом с Манджиро и вынула новый ватный диск. Резкий запах антисептика снова наполнил собой воздух. Мирай не поднималась с колен: так ей было удобнее вытирать кровь с его лица. А еще так Манджиро мог видеть ее прямо перед собой. Что-то уязвимое, живое в его глазах безмолвно кричало. Казалось, лишь возможность смотреть на нее удерживает его сейчас на краю бездны, пока мелкие камешки сыпятся в пропасть прямо из-под его неустойчивых подошв. Мирай бережным, невесомым движением прошлась смоченной в антисептике ватой по ссадине на его припухшей скуле. Она знала, что это больно, но на лице Манджиро не дрогнул ни единый мускул, будто все его нервные окончания разом отмерли. Словно он находился в далеком чужом измерении, где само понятие физической боли было слишком примитивным и недостаточным, чтобы обращать на нее внимание. Мирай хорошо знала это призрачное измерение. Бал в нем правила боль душевная, выжигающая до тла все на своем пути, не оставляя места для такой пустышки, как банальная физическая боль. Она тихо вздохнула, поджимая губы и чувствуя натяжение затянувшейся корочкой ранки на нижней. Выгоревший, застывший взгляд Манджиро дрогнул, смещаясь к ее губам, остановился на заживающем рассечении. Пальцы Мирай продолжали осторожно прикасаться к его осунувшемуся лицу, вытирая въевшуюся в бледную кожу кровь. Он неподвижно сидел перед ней: будто неживая кукла, которую кто-то усадил на эту твердую неудобную скамью, да так и оставил здесь без сожалений, напрочь позабыв о нем за ненадобностью. Мирай казалось, что все ее внутренние органы кто-то невидимый и злобный выкручивает до треска в покрывшихся кровоподтеками тканях — настолько больно было смотреть сейчас в его побелевшее, избитое лицо, цвет которому давали лишь кровавые ссадины да глубокие тени под потухшими глазами. Манджиро ни разу не отвел от нее взгляда, но Мирай чувствовала усилие, которое он прикладывал, чтобы не посмотреть в сторону открытой комнаты, где спала вечным сном девушка, охранявшая его душу все эти годы, будто добрый ангел. Поцелуй принца, опоздавшего с признанием в любви, уже не сможет вырвать ее из оков смертельного сна; вместо этого принц с расколовшейся надвое душой измазал кулаки в крови ее брата, который вскоре сделает все возможное, чтобы стать антагонистом этой печальной сказки. Мирай невесомо тронула влажной ватой рассечение на его нижней губе, подбирая выступившие на пересохшей коже алые капельки. Губы Манджиро вдруг слабо, неуверенно дрогнули под ее пальцами, и в следующий миг давящую тишину вокруг них нарушили его едва слышные слова: — Где ты поранилась? Он хрипел так, будто голос давно высох в его иссушенном горле, а связки забыли о своем назначении. В этом голосе не было ничего от семнадцатилетнего паренька, которому он должен был принадлежать. Слишком много измученной усталости вплеталось в каждый скрежещущий звук, — усталости, не положенной светлым семнадцати годам. — Это неважно, Майки, — мягко ответила Мирай, с болезненной нежностью касаясь одним пальцем синяка на его остром подбородке. — Ты всегда ранена, когда приходишь ко мне, — едва слышно прошелестел Манджиро. Его веки слегка опустились, открывая голубые ручейки сосудов на полупрозрачной коже, но взгляд был все так же устремлен на лицо Мирай, очерчивал уже понемногу выцветающую живопись из заживающих ссадин, синяков и тонких пластырей на нем. — Я еще ни разу не видел тебя полностью здоровой. Даже в тот самый первый раз, в детстве. Мирай чувствовала, что он специально говорит о вещах, максимально далеких от голодной черной дыры, бушующей в его груди. Там должно было биться его сердце, но сейчас оно пожирало само себя, подобно Уроборосу. Вот только мифический змей олицетворял собою возрождение и бесконечность — чудовище же, переваривавшее сейчас душу Манджиро, провоняло смертью и состояло сплошь из отчаяния и безысходности. Мирай отложила окровавленную вату и осторожно отвела с его лба светлую прядь измазанных алым волос. — Из нас двоих сейчас куда больше досталось именно тебе, — прошептала она. Манджиро не шевелился, застыв под ее пальцами. Смотрел на нее глазами, переполненными такой убийственной агонией, что глядеть в них было почти физически больно. Они оставались сухими, его глаза. Темный зрачок слился с радужкой, создавая иллюзию пугающей слепоты этого обращенного внутрь себя взгляда. Слезы оказались безжалостны к нему, не желая проливаться целительной, заживляющей влагой, и воспаленная темнота его глаз беспощадно запечатывала внутри беснующуюся боль, слишком непомерную для одного человеческого сердца. — Там лежит моя сестра, — едва слышно прошептал Манджиро, глядя в лицо Мирай так, будто ожидал увидеть тень осуждения и разочарования в ее глазах. Казалось, ему вдруг стало больно именно от того, что вместо отчуждения он нашел в ее взгляде лишь милосердие понимания. Он сделал глубокий, рваный вдох, задержал дыхание. Ледяные пальцы вновь сжались на ее ладони. Он облизнул губы, с чрезмерной силой закусил нижнюю, отчего на разбитой коже вновь выступила кровь. Проскрипел чужим голосом: — Эмма всегда была такой сильной. А я — нет. Знаешь, как меня называют? «Непобедимый Майки». Все это такая херня. Я — фальшивка. Всегда был слабаком во всем, что действительно важно. Я не уберег ее. — Мирай сжала пальцами его безвольную ладонь, набрала воздуха в легкие, но Манджиро не дал ей заговорить. Он выталкивал из себя слова и, казалось, они раздирают в кровь его горло, не желая быть отданными этой давящей тишине: — Дедушка не знает. Он еще не вернулся с горячих источников. И я… я не знаю, как сказать ему. Как… как говорить о таком. Он возненавидит меня, когда узнает. Как возненавидел Кен-чин. Как возненавидел себя я сам. — Майки… — Голос Мирай, сорванный, сдавленный, прозвучал не громче выдоха, безнадежно застряв в горле. Внутри нее, под кожей, ревела обжигающая лава, и Мирай со страхом прикасалась к нему, боясь обжечь его этим безжалостным огнем, но Манджиро уже сгорал в своем собственном пламени. Охваченный беспощадным внутренним пожаром, он попросту не мог сгореть дважды. — Почему ты смотришь на меня так, Мирай? — прошептал он, пытливо вглядываясь в ее полные сострадания глаза с такой отчаянной нуждой, что она не решалась моргнуть, чтобы не нарушить этот жизненно важный зрительный контакт. — Ведь если бы ты знала все, что я успел натво… Он запнулся, когда ее пальцы уверенно накрыли его разбитые губы, не давая закончить сказанное. Мирай смотрела в его лицо и чувствовала себя так, будто с нее живьем содрали кожу, будто она сидела сейчас перед ним уязвимо-обнаженная до самой глубины своего естества, до своего внутреннего ядра. В ней бурлили кипящей магмой два неизменных чувства, неразделимые, когда дело касалось этого сломанного, запутавшегося мальчика-мужчины, который перевернул ее жизнь, наплевав на все законы времени. Всегда вместе: боль за него и любовь к нему. Ее любовь к нему всегда шла рука об руку с болью. — Не говори этого, Манджиро, — прошептала она, не отнимая пальцев от его дрожащих губ. — Не продолжай, не нужно. Но он не послушался. Конечно, он не послушался. Манджиро всегда был таким упрямым, даже когда это вредило ему самому. Его потрескавшиеся губы шевельнулись под ее пальцами, и Мирай кожей смогла ощутить его следующие слова: — Это должен был быть я. Лучше бы это меня не стало. Безжалостно, четко и раздельно. Не знающий пощады приговор самому себе, не подлежащий обжалованию. Мирай сухо сглотнула, проталкивая глубже в горло застрявший там болезненный ком, и медленно опустила веки. Она чувствовала, как наконец сорвались с ресниц давно собиравшиеся там слезы, потекли соленой влагой по царапинам на ее щеках. Глаза Манджиро оставались все такими же сухими и потухшими. Слез Мирай хватало на них обоих. Она открыла глаза и подняла взгляд на его лицо. Неимоверно больно было видеть в его осунувшихся чертах подтверждение тому, что Манджиро искренне верил в сказанное. Мирай помнила, как это: испытывать ненависть к самому своему существованию, ненависть настолько сильную, что даже смерть могла показаться выходом. Она мягко накрыла второй рукой его пальцы, подрагивавшие на ее затянутой в бандаж ладони, осторожно погладила большим пальцем холодную шершавую кожу на его костяшках. — Твоя смерть разбила бы сердце твоим друзьям, Майки, — прошептала она, вглядываясь в его потускневшие, затянутые пеленой горя глаза. — Разбила бы сердце твоей семье. — Мирай слабо кивнула головой в сторону страшной, запретной комнаты, из которой струился в коридор призрачно-тусклый свет дешевой лампочки, и добавила еще тише: — Разбила бы сердце ей. Что-то дрогнуло в его взгляде, всколыхнулось на дне темных радужек, но в следующий миг Манджиро упрямо мотнул головой, отчего недавно заправленная под резинку прядь снова упала на его чистый лоб — единственную часть лица, которая не пострадала от кулаков Дракена. Он на секунду стиснул зубы с такой силой, что Мирай почти услышала их скрип, а затем на выдохе хрипло, с отчаянной уверенностью прошептал: — Они бы пережили. Ты не понимаешь, Мирай, для всех было бы лучше, потому что я… — Твоя смерть разбила сердце мне, — прервала она его торопящиеся, злые слова, и сама почувствовала эхо невыносимой муки в своем звенящем голосе. Манджиро замолчал, глядя на нее с приоткрытым ртом; проследил взглядом путь новой слезинки, что медленно ползла по ее щеке, оставляя влажный след на коже. Если он и заметил ее оговорку, проскользнувшую в слова под влиянием слишком сильных эмоций, то никак не дал этого понять. Просто продолжал смотреть на нее сверху вниз, сжимая пальцами ее ладонь, и казался сейчас таким пронзительно-юным и потерянным, что от этого острые иглы боли с новой силой пронзали Мирай, без промаха метя в самые уязвимые точки. Она не знала, как долго они молчали, просто глядя друг на друга: он — сгорбившись на твердой, слишком неудобной скамье, она — сидя на полу у его ног и сжимая в теплых пальцах его холодную ладонь. В какой-то момент Манджиро несмело, неуверенно поднял руку и осторожно коснулся кончиками пальцев ее лица, снимая со щеки новую слезинку. Мирай их уже совсем не чувствовала, эти слезы: они просто тихо вытекали из ее глаз, гонимые наружу враз обрушившимся на нее стрессом от всего пережитого за последние дни и болью любимого человека. — Поче… — начал Манджиро, но охрипший голос надорвался, уцепился за пересохшее горло, и он сухо закашлялся, безуспешно пытаясь сглотнуть. Мирай нахмурилась, обводя взглядом его губы: сейчас, когда они уже не были вымазаны в крови, она видела, какой пересохшей и потрескавшейся была тонкая кожа на них. — Я принесу тебе воды, — решила она, начав подниматься, но пальцы Манджиро судорожно сжались на ее ладони. В темноте его глаз мелькнула тень страха, граничащего с паникой. Манджиро удерживал ее руку, а все его тело одеревенело от напряжения, охватившего каждый мускул. Понять причины такой острой реакции для Мирай не составило труда, и сердце вновь заныло от чувства вины и сожаления. Она осторожно развернула руку в его напряженной ладони, переплела свои пальцы с его и аккуратно, успокаивающе пожала их. — Автомат с напитками стоит за углом. Я вернусь к тебе всего через пару минут. Его пальцы дрогнули под ее. Манджиро разлепил высохшие губы, попробовал заговорить, но у него вновь получился лишь сиплый хрип, и он раздраженно прокашлялся. Наконец совладав с голосом, настойчиво потребовал: — Обещаешь? Мирай, в этот раз по-настоящему, обещаешь? Она с силой закусила губу, гоня с лица болезненную гримасу при воспоминании о том, как невольно нарушила обещание, данное ему в этой же больнице в самом первом своем прыжке в его прошлое. Еще раз ободряюще сжав его пальцы, Мирай твердо ответила: — Обещаю, Майки. Я не оставлю тебя здесь одного. Он послушно, с каким-то обреченным смирением выпустил ее пальцы, и его рука вновь безвольно упала на колени. Не сумев совладать с собой, Мирай все же прикоснулась к нему еще раз, мягко проведя кончиками пальцев по его щеке там, где кожа не была разбитой и испещренной царапинами. Манджиро глухо выдохнул, когда она отняла пальцы, и Мирай спиной чувствовала его взгляд, пока отходила к автомату с водой. Завернув за угол, она измученно привалилась к стене, прилагая все силы, чтобы не сползти по ней на пол. Колени дрожали, грозя вот-вот подогнуться под весом ее тела. Мирай прижала руку к горлу в неосознанной попытке остановить рвущийся из глубин груди рваный, надрывный всхлип. Ей казалось, что она погрузилась глубоко под воду и теперь не может вынырнуть, захлебывается этой призрачной водой. Она знала, что это будет тяжело. Готовилась к этому. Но никакая подготовка не могла смягчить тот шквал нестерпимых эмоций, что сейчас разрывали ее изнутри на кровавые лоскуты. Мирай успела повидать Манджиро разным. Но глубина горя, в которое он сейчас погружался так стремительно и без оглядки, отдавалась внутри нее мучительным эхом. Заставив себя делать глубокие, размеренные вдохи, Мирай на нетвердых ногах подошла к автомату, заскользила по его витрине размазанным взглядом в поисках бутылок воды. Ей нужна была эта минута наедине с собой, чтобы собрать воедино все свои осколки, что начали неумолимо осыпаться с ее сердца. Она должна быть сильной. Должна быть сильной, когда он оставался совсем без сил. Мирай понимала, что сейчас не сможет сделать то, ради чего пришла в его прошлое. Она расспросила Такемичи об этом дне до мельчайших подробностей и знала, что совсем скоро Манджиро, поговорив с Хинатой, все-таки отправится на битву с Поднебесьем вместе с Дракеном, так что у нее не хватило бы времени на то, чтобы попробовать проникнуть в его память и поискать нужное воспоминание. И это значило, что ей надо будет разыскать его уже после сражения. Вмешиваться в разборки с группировкой Изаны ей нельзя. Но сейчас ей нужно вернуться к нему. Вытянув из автомата купленную бутылку воды, Мирай решительно зашагала обратно, однако, завернув за угол, остановилась и отступила назад, вновь скрываясь за стеной. Манджиро больше не был один в коридоре. Возле него стояла хрупкая заплаканная девушка в коротком пальтишке; она вся дрожала, взволнованно заламывая пальцы и нервно переступая с ноги на ногу. Мирай не слышала, что она говорила ему, но сразу поняла, кем была эта девушка. Хината Тачибана. Мирай нахмурилась, торопливо сопоставляя все, что рассказывал ей Такемичи, с тем, что происходило сейчас. Что-то было не так. Хината пришла поговорить с Манджиро, как и должна была, но здесь не было больше никого. Не было того человека, который должен был присутствовать при этом разговоре. Без него все могло сложиться совсем не так, как нужно. — Где Кен Рюгуджи? — встревоженно пробормотала Мирай себе под нос, заозиравшись по сторонам, будто пропавший парень мог внезапно обнаружиться в метре от нее. Почему его здесь нет? Такемичи был абсолютно уверен в том, что Рюгуджи был здесь с Майки, когда Хината рассказала им о его даре путешествий во времени. В таком случае, где же он? Если он не выслушает Хинату вместе с Манджиро, то не отправится с ним на битву Тосвы против Поднебесья, и тогда уже сложившееся прошлое может пойти по совершенно иному пути, а изменения этих событий нельзя допустить. Так что же могло случиться? Почему все происходит не так, как помнил Такемичи? Переполненная тревогой и волнением, Мирай поспешно зашагала вдоль коридора к одной из его развилок. Дракен должен быть где-то здесь, она не позволяла себе сомневаться в этом. Он должен быть здесь, и он должен выслушать Хинату, иначе… Завернув за угол, Мирай резко затормозила, машинально хватаясь рукой за стену, чтобы удержать равновесие. Кен Рюгуджи действительно был здесь. Сидел на полу, подтянув колени к груди и спрятав лицо в ладонях; его плечи слабо, меленько подрагивали. Несмотря на высокий рост, несмотря на крупное телосложение — сейчас этот парень выглядел таким уязвимо-хрупким, съежившись, будто хотел сжаться в тугой комок, начиненный скорбью и сожалениями, что теперь будут следовать за ним по пятам каждую оставшуюся минуту его жизни. Мирай подавилась рваным вздохом, глядя на него. Понимание неожиданно накрыло ее, проникая в каждую мысль, складывая вместе разрозненные кусочки этого разбитого пазла. Время — замкнутый круг, в котором нет разделения между событиями прошлого и будущего. Кен Рюгуджи сидел сейчас здесь, а не слушал Хинату вместе с Манджиро, потому что просто не знал, что должен быть там. Потому что никто не подсказал ему пойти к ним. Но Мирай была здесь, и она знала, как должны были развиваться эти события. Она была здесь сейчас, а значит, она была здесь и тогда, и для времени эта хронология не имела никакого значения. Дракен услышал Хинату, а затем поехал с Манджиро на битву, потому что его направили в нужное место в этот конкретный момент времени. Пластик бутылки заскрипел под пальцами, когда Мирай неосознанно сдавила ее в руке. Закусив губу, она решительно зашагала к скорчившемуся у стены парню. Она не пыталась быть тихой, и Кен услышал ее шаги, поднял голову, глядя на нее с озадаченным недоумением. Через несколько секунд что-то мелькнуло в его глазах — почти таких же темных, как и глаза Манджиро, — и он нахмурился, вглядываясь в лицо подошедшей к нему Мирай с удвоенным вниманием. Его светлые волосы растрепались, выбиваясь из косички, и хаотично спадали на лицо спутанными прядями; на щеках еще не просохли дорожки слез; под воспаленными глазами залегли глубокие тени — свидетельства поселившегося в его душе горя. — Я помню вас, — скрипящим голосом вдруг произнес Кен, отобрав у Мирай возможность заговорить с ним первой. Она открыла рот, слегка растерянная, потому что его заявление сбило все ее мысли. Мирай потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, что Кен Рюгуджи действительно уже видел ее. Это случилось… — Два дня назад. Майки нас с ног на голову поставил, приказав разыскать его знакомую. Это вы. Кен прищурился, с легким подозрением оглядывая Мирай, с носков ее потертых кедов и до выбившихся из пучка волос, обрамлявших поцарапанное лицо. Его взгляд задержался немного дольше на ее глазах, но это не было чем-то удивительным: их разный цвет всегда приковывал внимание и озадачивал незнакомых людей. — Это я, — со вздохом подтвердила Мирай и подошла к нему, зажимая бутылку под мышкой и засовывая руки в карманы куртки. Ей нужно было заставить его подняться и пойти в соседний коридор, где были Манджиро и Хината, причем как можно скорее. Но как сделать это, не вызвав у него подозрений и лишних вопросов? — Откуда вы знаете Майки? — еще сильнее прищурился Кен, впрочем, тут же мотнув головой, будто перечеркивая этот вопрос, и задал новый: — Что вы тут делаете? Мирай остановилась прямо над ним, глядя на парня сверху вниз, потому что он и не думал подниматься. С тихим вздохом она присела рядом с ним, устало прислонилась к стене. Кен настороженно наблюдал за каждым ее движением. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и встретилась взглядом с его темными глазами. — Я знаю, что случилось с Эммой, — тихо произнесла Мирай, глядя в его лицо, исказившееся новой болью от этих слов. Она с усилием сглотнула, собирая в кучу мысли, с беспощадной дотошностью перебиравшие каждое болезненное воспоминание последних недель. — Потерять любимого человека на пике своей любви к нему — изощренная пытка, я знаю. — Кен вздрогнул, уставился на нее с окрашенным испугом удивлением, очевидно, пытаясь понять, откуда ей известно о его чувствах к погибшей девушке, но Мирай продолжала, не давая ему шанса перебить ее: — Ты прокручиваешь в голове каждый день, каждую минуту, каждую секунду, проведенную вместе, и понимаешь, что их было так мучительно… недостаточно. Недостаточно для того, чтобы сказать самое важное. Недостаточно для того, чтобы отдать ему столько своей любви, сколько он заслуживал, ведь это чувство всегда было только для него. — Дракен нахмурился, озадаченно и слегка растерянно глядя на нее, но Мирай слишком погрузилась в омут собственных воспаленных чувств, чтобы заметить, что ее слова невольно стали слишком личными и были уже о ней, а не о сидящем рядом парне. — И тогда приходят сожаления. О каждой упущенной секунде, о каждом непроизнесенном слове, о каждом не подаренном объятии. Я бы хотела сказать тебе, что придет день, когда ты сможешь полностью отпустить эти сожаления. Я, правда, хотела бы. Они могут стать терпимее со временем, да. Но никогда не исчезнут до конца. Потому что наши сердца настолько жестоки к нам. Мирай замолчала, поджимая губы. Прикрыла глаза, усилием воли заталкивая поглубже в свою душу сочащуюся из нее боль. Кену Рюгуджи сейчас не нужны были пустые слова утешения и лицемерные заверения в том, что время излечит раны. Время — жестокий доктор, не заботящийся об анестезии для своих невольных пациентов. А у этого парня и времени-то оставалось совсем немного, хотя он, конечно же, ничего об этом не знал. Сейчас же он смотрел на нее внимательно, серьезно. В выражении его осунувшегося лица читались обреченность и смирение, неопрятно размазанные по краям налетом свежей боли. — Не дай этим сожалениям стать еще более нестерпимыми, — тихо продолжила Мирай. — Не повторяй эту ошибку с теми, кто все еще рядом с тобой. — Дракен нахмурился, упрямо поджимая губы, а она добавила еще тише: — Не отдаляйся от него сейчас. Вы нужны друг другу. Кен сухо шмыгнул носом, отвернулся. Мирай видела, как побелела кожа на его сбитых костяшках, когда он сжал подрагивающие ладони в тугие кулаки. — Просто Майки, он… — начал было Рюгуджи, но Мирай не дала ему продолжить. — Ты же понимаешь, что его вины в случившемся нет? — мягко перебила она. — Вина лежит на другом человеке. Он заслуживает твоего гнева. Майки — нет. Ты ведь понимаешь это? — Кен шумно выдохнул, закусил губу, побежденно опуская голову и утыкаясь лбом в колени. Мирай опасливо протянула руку и одними лишь кончиками пальцев осторожно коснулась широкого плеча. — Ты нужен ему сейчас. А он нужен тебе. Потому что боль, разделенная на двоих, уже не сможет тебя убить. Кен слегка повернул голову, открывая спрятанное в изгибе локтя лицо. Его измученные глаза остановились на серьезном лице Мирай задумчивым, сосредоточенным взглядом. Он молчал, и она тоже не прерывала эту тишину, давая ему необходимое время вопреки тому, что времени не оставалось совсем. Все внутри Мирай сжималось от напряжения и нетерпения. Мысленно она умоляла этого разбитого, опустошенного мальчика найти в себе силы подняться и вернуться к тому, кто так нуждался в нем в это страшное время. Умоляла его вернуться к нему и хотя бы ненадолго отсрочить падение во тьму души, которую она так любила. До боли сжатая пружина в ее груди расслабилась, распускаясь, когда Дракен расправил плечи, а затем медленно, будто каждое движение причиняло ему сильную боль, поднялся на ноги. Мирай не двигалась с места, все так же сидя на полу и вцепившись в несчастную помятую бутылку воды в своих руках так, будто та была последним якорем, удерживавшим ее в реальности. Кен обернулся через плечо, посмотрел на нее с высоты своего немалого роста. В его печальных глазах таились слишком взрослые для его возраста задумчивость и проницательность. — Кто он для вас? — тихим, сиплым голосом спросил Дракен, внимательно глядя прямо в ее глаза. Мирай натужно сглотнула, но взгляд не отвела. Смотрела несколько секунд в ответ, чувствуя себя слишком обессиленной для того, чтобы выдумывать что-то правдоподобное. Поэтому ничего правдоподобного она выдумывать и не стала. Поэтому сказала просто правду: — Он мое всё. Слова получились глухими, едва различимыми. Но Дракен услышал их. Его брови слегка двинулись, сбегаясь к переносице. Секунду, вторую — он внимательно смотрел на сидящую перед ним потрепанную девушку, пытаясь разглядеть за ее словами то, что она не готова была показать. Затем молча кивнул ей и тяжелыми, усталыми шагами двинулся к повороту коридора, ведущего к комнате для прощаний. Мирай на пару секунд задержала воздух в легких, а затем протяжно выдохнула, устало закрывая глаза. Она провела в этом времени меньше часа, а уже чувствовала себя полностью выжатой и опустошенной. Но впереди было самое сложное. Самое важное. У нее не было ни времени, ни права расслабляться. Поэтому Мирай решительно поднялась на ноги и тихо зашагала в том же направлении, куда парой минут ранее ушел Кен Рюгуджи. Приближаясь к повороту коридора, она уже могла различить невнятный отзвук голосов. Они говорили тихо, но затем резкое восклицание Дракена заставило Мирай подскочить от неожиданности: — Сейчас не время для подобных разговоров! — с возмущением в голосе громыхал Кен. — Совсем с головой не дружишь? Пользуясь тем, что освещение здесь было отвратительно скудным, и часть коридора тонула в тени, Мирай слегка отошла от стены так, чтобы иметь возможность видеть происходящее возле комнаты для прощаний. Манджиро по-прежнему сидел все на той же скамье, опираясь локтями на колени и низко наклонив голову, а его спутанные волосы светлой завесой скрывали избитое лицо. Хината, дрожащая от волнения, нервно переминалась с ноги на ногу, съежившись в своем слишком холодном для этого времени года пальтишке, и выглядела ужасно хрупкой, но при этом упрямо-решительной. Кен Рюгуджи стоял возле них, мелко подрагивая от напряжения, и с негодованием глядел на Хинату. Повисшую в коридоре давящую тишину нарушил тихий, тоненький, но вместе с тем бесстрашно-твердый голос Хины: — Такемичи думал не только об Эмме. Он много кого должен спасти. Она замолчала, собираясь с мыслями. А может, собираясь с силами и смелостью. Мирай чувствовала, как взволнованно разгоняется ее сердце от осознания, что это — именно тот момент, когда Манджиро и Кен узнали о даре Такемичи. — Что ты вообще… — снова начал возмущаться Дракен, но уже без прежнего жара, голос его понизился на пару тонов. — Я умру, — отчеканила Хината, перебивая его. — Через восемь лет я умру. Такемичи пришел из будущего, чтобы это предотвратить. Я знаю, как это звучит, — из ее груди вырвался ломкий, нервный смешок, — но это правда. Он в отчаянии. Такемичи… он знает будущее каждого. И хочет всех спасти. Пока она говорила, Манджиро продолжал сидеть неподвижно, но сейчас слегка приподнял голову. Волосы больше не закрывали его лицо, и Мирай видела, как расширились его глаза, как приоткрылись разбитые губы в немом понимании. Он повернул голову — едва-едва, — в том направлении, где ее скрывали тени соседнего коридора, будто почувствовал ее присутствие. Мирай могла поклясться, что ощутила на себе его взгляд, хотя вряд ли Манджиро смог бы действительно разглядеть ее в этом полумраке. Хината продолжала говорить, голос ее звенел и прерывался, но Манджиро молчал, глядя прояснившимся, полным осознания взглядом в тени коридора, и Мирай казалось, что она почти слышит звук, с которым пришли в движение шестеренки в его голове. — Это… безумие какое-то, — слабым голосом пробормотал Дракен, но в его тоне уже не было прежней уверенности. — Я тебе верю, — вдруг раздался хриплый голос Манджиро. Он выпрямился на скамье, скользнул по удивленному Кену острым, ставшим вновь осмысленным взглядом, который следом перевел на подрагивающую Хинату. Твердо повторил: — Я верю, что это правда. Мирай тихо выдохнула, переводя дыхание. Она видела, что Рюгуджи еще сомневается, но Майки был непреклонен, и причиной его уверенности была она сама: живое доказательство того, что Хината говорила правду. Манджиро безоговорочно поверил ей, потому что знал и до этого: путешествия во времени реальны. Они продолжили приглушенно переговариваться, а Мирай вновь отошла к стене, устало прислонилась к ней, вжимаясь затылком в холодный бетон, и со вздохом прикрыла глаза. Она знала, что будет дальше. Все трое отправятся на седьмую пристань Йокогамы, где разыграется трагедия, в результате которой погибнет Изана Курокава. Мысли о смерти этого человека вызывали в Мирай тревожные и противоречивые чувства. Но вмешиваться в эти события она в любом случае не имела права. Мирай открыла глаза и подобралась, услышав звук приближающихся шагов. Кен Рюгуджи ступал тяжело, и тем более легкими выглядели на контрасте шаги семенящей следом за ним Хинаты. Дракен слегка повернул голову, скользнул по Мирай быстрым взглядом, но ничего не сказал, продолжив идти к выходу. Манджиро показался из-за угла с небольшой задержкой, замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Кен притормозил, вопросительно оглядываясь на него, и Майки бросил ему глухое: — Идите, я догоню. Убедившись, что Дракен с Хинатой вышли на улицу, Манджиро развернулся и уверенным шагом двинулся к застывшей в тени коридора Мирай. Остановился напротив нее: руки глубоко в карманах брюк, лицо бледное и сосредоточенное, светлые брови серьезно сдвинуты к переносице. Выбившаяся из-под резинки прядь волос по-прежнему спадала ему на лоб, и у Мирай зудели кончики пальцев от сильнейшего желания вновь прикоснуться к нему и заправить непослушные волосы. Манджиро, будто почувствовав ее мысли, тряхнул головой, раздраженно отбрасывая растрепанную прядь. Он опустил взгляд и уставился на истерзанную бутылку в ее руках с легким удивлением, будто не ожидал, что она действительно купит для него воду. Манджиро пожевал губу, следом тут же провел по ней языком, слизывая снова проступившие в потревоженной ранке капли крови. Затем прокашлялся и глухо проговорил: — Я подумал, что ты ушла. Мирай сдавленно сглотнула, на миг крепче сжав в пальцах бутылку, жалобно скрипнувшую помятым пластиком. — Я ведь пообещала тебе, что вернусь, — тихо ответила она. Сердце ныло и сжималось в груди от его близости. Манджиро стоял напротив, избитый и побежденный горем, но живой. Его грудь вздымалась под одеждой с каждым новым вдохом. Кровь сочилась жизнью из свежих ссадин на его лице. Каждый его вдох, каждый удар его сердца были сокровищем для Мирай. Она слишком хорошо знала им цену. Поняв, что они уже слишком долго молчат, просто стоя друг напротив друга, Мирай спохватилась и неловко протянула ему многострадальную бутылку. Манджиро смотрел на ее поцарапанные пальцы, нервно сжавшиеся на прозрачном пластике. Он вынул из кармана одну руку, но забирать бутылку не торопился. — Мне надо разобраться кое с чем, — туманно объявил Манджиро, вновь поднимая взгляд и устремляя его в глаза Мирай точно напротив: они были сейчас одного роста. Наконец он протянул руку, но вместо того, чтобы просто забрать бутылку, его потеплевшие пальцы накрыли ее. Разряды невидимого тока заструились по сосудам Мирай от одного этого бесхитростного прикосновения. Манджиро не забирал бутылку и не отнимал руку. Удерживал ее ладонь под своей, и Мирай чувствовала шероховатость мозолей на подушечках его пальцев, тепло его кожи, уверенную пульсацию крови под ней. Не отпуская ее руку, Манджиро плавно шагнул к ней — всего один крошечный шаг, — и от этого сократившегося расстояния сердце Мирай резво прыгнуло в горло, застряло там, не давая вдохнуть. Ее пальцы судорожно сжались на бутылке, а его пальцы, в свою очередь, крепче обхватили ее. — Ты снова исчезнешь, да? — тихо спросил Манджиро, настойчиво ища ее взгляд. Мирай с усилием сглотнула, благодаря полумрак коридора за то, что скрывал румянец, совершенно точно расползшийся по ее щекам, с потрохами выдавая ее смятение. — Не исчезну, — не с первой попытки смогла ответить она, мысленно радуясь тому, что голос прозвучал твердо и спокойно. — Дождусь тебя, пока ты не закончишь с этим… кое-чем. Манджиро несколько секунд пытливо вглядывался в ее глаза, будто надеясь подловить на обмане. Но обмана не было. Мирай знала, что у нее в запасе еще как минимум три часа до того, как ее выдернет назад в ее время. Она была твердо намерена дождаться его и сделать то, зачем пришла в его прошлое. Возможно, разум уставшего после драки Манджиро окажется еще более восприимчивым к ментальному воздействию, однако для этого была необходима спокойная обстановка. А значит, у Мирай не было выбора: она должна была выждать до окончания сражения между двумя группировками. — Я вернусь сюда после, — тихо сказал Манджиро, все еще сжимая ее пальцы на помятой бутылке. — Мне нужно будет… — Он осекся, рвано мотнул головой, будто отметая то, что передумал говорить, и неловко закончил: — В общем, я вернусь сюда. — Значит, встретимся здесь, — кивнула Мирай, и он снова посмотрел на нее, встречаясь с ней глазами. В его взгляде плескались отчаяние вперемешку с настойчивостью. — Ты обещаешь, что не уйдешь? — прошептал он, крепче сжимая ее пальцы. — Обещаю, — твердо ответила Мирай, не отводя глаза. Манджиро продолжал смотреть на нее пронзительным взглядом, а Мирай считала удары своего сердца, чтобы унять охватившее ее волнение. Она насчитала пять, когда он слабо кивнул и неохотно выпустил ее пальцы, наконец забирая бутылку. Манджиро не сказал больше ни слова, просто развернулся на пятках и твердым шагом направился к выходу. Мирай провожала его взглядом, смотрела, как расправились его плечи, и необъяснимое внутреннее чувство, безошибочно настроенное улавливать любые перемены в нем, на миг подернуло туманом ее глаза, наслаивая на силуэт удаляющегося от нее подростка образ мужчины, которого она любила. От него уже сейчас исходили тe властная аура и неукротимая харизма, что заставляли людей преданно следовать за ним даже в самую черную тьму. Манджиро Сано отправлялся на битву с горделиво поднятой головой, и Мирай чувствовала, как ее пробирает взволнованная дрожь, которую неизменно вызывала в ней его внутренняя сила. Выждав чуть менее десяти минут, Мирай тоже двинулась к выходу из больницы. Вечер уже окутывал улицы темнотой, высасывая свет из тусклых фонарей. Она довольно быстро смогла поймать такси и заплатила весьма внушительную сумму, чтобы добраться до седьмой пристани Йокогамы. Несмотря на то, что вмешиваться в сражение ей было нельзя, Мирай просто не могла не поехать сюда. Она в мельчайших деталях знала все, что произойдет во время этой битвы. После ее допроса об этих событиях Такемичи выглядел так, будто по нему проехался бронетранспортер, но он действительно постарался оживить в памяти абсолютно все, что помнил об этом дне. Мирай знала, что сегодня Изана Курокава погибнет. Знала, что Манджиро не пострадает. Но… она просто должна была убедиться, что с ним действительно ничего не случится. Эти события уже произошли, и логично было бы просто спокойно дождаться в больнице возвращения Манджиро. Вот только логика и рациональность покидали Мирай, когда дело касалось его. Она не собиралась вмешиваться, нет. Но она просто не могла остаться в стороне. Не тогда, когда в битве было задействовано огнестрельное оружие. Пистолеты имели свойство стрелять, а пули имели свойство быть дурами. Поэтому Мирай своими глазами должна была увидеть, что Манджиро действительно выйдет из этого боя живым и сравнительно невредимым. На пристани царил зверский холод: близость залива делала еще более злыми ледяные порывы ветра, норовившего забраться под одежду, под саму кожу. Мирай огляделась по сторонам, подыскивая место, где могла бы дождаться окончания битвы. На причале громоздились разномастные контейнеры, стылый зимний воздух время от времени прорезали гудки грузовых судов. Мирай знала, где сейчас кипит жестокое побоище — до нее доносились отдаленные раззадоренные выкрики и глухие звуки ударов. Сражение происходило в крытой части грузовой секции порта. Не став подходить ближе, Мирай отошла к одному из контейнеров, намереваясь укрыться за ним от морозных порывов ветра. Этот ветер будто подхватывал тревожные мысли в ее голове, кружил их, как горстку сухих листьев. Усилием воли Мирай приказала себе не думать о том, что сейчас происходит в нескольких десятках метров от нее. Она могла только ждать и знала, что это ожидание будет непростым. Мирай уже почти подошла к выбранному контейнеру, когда раздавшийся позади слишком знакомый голос заставил каждый ее мускул покрыться инеем: — Что вы здесь делаете? Очень медленно, преодолевая сопротивление вмиг онемевших конечностей, Мирай развернулась на звук этого голоса, и дыхание сперло у нее в груди, когда она наткнулась на холодный, настороженный взгляд тускло-бирюзовых глаз, обрамленных светлыми ресницами. Нижнюю часть его лица скрывала черная маска, но Мирай почти наяву видела перед своим мысленным взором загрубевшие шрамы в уголках его рта. Восемнадцатилетний Харучиё Санзу стоял напротив нее, в красной форме Поднебесья, а за его спиной угрожающе нависали трое бритоголовых громил. Его бесцветные брови недобро сдвинулись к переносице, образуя там легкую морщинку; блекло-бирюзовые глаза сверкнули над черной маской, вцепились в застывшее лицо Мирай острым, препарирующим взглядом. Она невольно отступила на шаг назад, повинуясь инстинктам своего тела, зашитым в каждую ее клетку. Все внутри нее вопило об опасности. Мирай испытывала перед этим человеком ужас, в который изощренно вплетались щупальца тлеющей в ее душе ненависти. — Я вас помню, — вдруг зловеще сощурился Санзу, делая один широкий, внушительный шаг по направлению к ней. Мирай сжала в кулаки заледеневшие пальцы. Какого черта он делает здесь? Разве не должен быть сейчас там, в гуще сражения? И что ей делать теперь с этой дерьмовой ситуацией? В рюкзаке Мирай лежал пистолет, захваченный с собой на случай экстренного положения, но не могла же она, в самом деле, перестрелять сейчас этих бестолковых молокососов, поигрывавших мускулами за спиной будущего убийцы. Пальцы сводило болезненной судорогой от желания все же выхватить этот пистолет и спустить курок, направляя его в голову стоящего перед ней парня: убрать его до того, как он совершит все те ужасы, что ждали своего часа в их общем будущем. Но она понимала, что трогать Санзу нельзя. Вмешиваться в события прошлого нельзя, иначе это может повлечь за собой еще более разрушительные последствия. Однако сейчас следовало придумать, как с наименьшими потерями выпутаться из этого переплета. — Вы явно здесь не просто так, — протянул Санзу слегка смазанным голосом, и Мирай вдруг отчетливо поняла, что он нетрезв. Вот только он был вовсе не под действием алкоголя, она видела это по его нездорово расширенным зрачкам. — Изана был в бешенстве, когда она сбежала, — пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь, а затем вдруг гаркнул резкое: — Взять ее! Парни за его спиной зашевелились, угрожающе двинулись к ней. Мирай отступила дальше, чувствуя, как заполняет все тело нервная энергия, напитывая мышцы и звеня в напряженных сухожилиях. Она трезво оценивала свои силы: если она не собиралась пускать в ход пистолет, справиться с этими качками у нее не было шансов. Тем не менее, Мирай предупреждающе процедила сквозь зубы, обращаясь к самому проворному из парней, неумолимо наступавшему на нее: — Подойдешь еще хотя бы на шаг — пожалеешь. Бритоголовый верзила издевательски расхохотался и тут же без предупреждения сорвался с места, бросаясь на нее. Стратегию боя он явно не выстраивал, полностью положившись на грубую физическую силу, которой у него было в избытке. Против него у хрупкой девушки не было шансов — так он полагал. Но Мирай почти всю свою жизнь изучала приемы, способные помочь ей выстоять против куда более крупного и сильного противника. Она не всегда могла применить их правильно, но в этот раз удача была на ее стороне. Ловко увернувшись от по-медвежьи растопырившего руки головореза, Мирай развернулась вокруг своей оси, чтобы занять более выгодную позицию напротив своего оппонента, и одним сильным, четким движением пнула его в коленный сустав. Нога противника ожидаемо подломилась, и боль от удара исторгла из его глотки разъяренный вопль. Машинально упав на поврежденное колено, он потерял в росте и оказался как раз на той высоте, что идеально подходила для задуманного приема. Сосредоточив всю свою силу в этом единственном движении, Мирай ребром ладони ударила его по четко рассчитанной точке на шее — одной из множества, которые она под руководством Рен изучила на человеческом теле, чтобы выйти победительницей даже из неравного боя. Парень опал на землю грудой вздувшихся, но теперь уже совершенно бесполезных мускулов, и больше не издавал ни звука. Мирай, напряженная, будто тетива лука, резко развернулась к Санзу и его подручным, острым взглядом цепляя малейшие их движения. Бирюзовые глаза недобро блеснули, сузились. Санзу отбросил за спину длинные пряди выбеленных волос, казавшихся особенно светлыми на красной ткани вражеской униформы. Еще два дня назад он носил на себе цвета Токийской Свастики — сегодня же без доли сомнения переметнулся в ряды врага. Но Мирай не обманывалась на этот счет: она понимала, что Санзу давно запланировал это предательство, и у него были свои причины для этого. — Ты мне не нравишься, — зловеще проинформировал ее Санзу, растеряв все остатки натянутой вежливости, и в его голосе слышалась угрожающая вибрация. — Это взаимно, — съязвила Мирай, отступая еще на шаг назад, и выплюнула наполненное презрением: — Предатель. Она видела, как расширились глаза Санзу, как мелькнула в них темная, лихорадочная ярость, делая более яркой блеклую радужку. На его виске вздулась вена, он порывисто шагнул к ней, размашисто занося руку, но вдруг остановился и пугающе тихо, весело рассмеялся, будто только что вспомнил отменную шутку. У Мирай мороз пробежал по коже от этого звука. Почему он остановился? Что про… Мысль оборвалась в ее голове с сильнейшим ударом, обрушившимся на ее затылок. Мир поплыл перед глазами, предметы слились в одно мутное, неразборчивое пятно. Мирай повалилась на пыльный асфальт, не удержавшись на вмиг ослабевших ногах. Боль раскалывала череп с неумолимостью молотка, разбивающего скорлупу ореха. В глазах темнело, но она успела различить бледное лицо Санзу на фоне темного неба. Он снял маску, и Мирай видела, что он улыбается, но ее зрение плыло, и от этого страшные шрамы в уголках его рта двоились и рябили. — Заприте ее, — его голос донесся до нее будто через плотные слои ваты. — Изана захочет разобраться с ней, когда все закончит тут. В гудящей от боли голове Мирай пронеслась мрачная мысль о том, что Изана уже никогда ни с чем не будет разбираться после этой ночи. А следом она отчаянно подумала о том, что ни в коем случае не должна потерять сознание. Эта мысль стала последней перед тем, как ее поглотила слепая тьма.