Пепел на губах

Сегодня я услышал голос Бога, И звучал он так похоже на мой, спрашивая: "Что же ты наделал?" "В кого превратился?" Сегодня я видел и Дьявола: Он был слишком похож на меня. И я отвернулся... Five Finger Death Punch — Wrong Side of Heaven _________ — Твою мать! Мирай с досадой ударила ладонью по стене и тут же зашипела: еще не восстановившееся после травмы запястье взорвалось злой болью. Ее до сих пор потряхивало после всего увиденного на стоянке, и нервное напряжение ломилось наружу через ставшие слишком хлипкими заслоны ее самоконтроля. Потирая руку, Мирай отошла от двери и в очередной раз обвела комнату мрачным взглядом. Ничего нового повторный осмотр не дал. Коко привез ее в эту квартиру на последнем этаже дорогого жилого комплекса, но это еще не был пентхаус, в котором Манджиро обитал через восемь лет в будущем, и действительно запер ее здесь, следуя приказу командира. Слишком тщательно следуя, потому что он запер ее в спальне, даже не рискнув оставить гостью (пленницу?) просто в закрытой квартире. Манджиро не было, и Мирай сходила с ума в этих четырех стенах, то и дело поглядывая на часы на запястье. В ее распоряжении было около трех часов до обратного прыжка. Пока ставший ужасно молчаливым Коко тащил ее в лифт, за ними увязался Санзу, весь мокрый и совершенно безумный на вид, и принялся агрессивно допытываться, зачем Мирай ведут в квартиру Манджиро. Она возблагодарила всех богов, когда Коко не пустил Санзу с ними в лифт — очевидно, отношения между ними были не самыми лучшими. Пока он тянул ее за собой в спальню, Мирай успела бегло оценить размеры квартиры: судя по внешнему виду некоторых помещений, она в большей степени использовалась для рабочих совещаний, а не для повседневной жизни. Мысль вызвала горькую усмешку на ее губах. Рабочих совещаний, надо же, ха! Ее подсознание подобрало такое тактичное определение. Манджиро сейчас было двадцать лет, но уже одна эта фешенебельная квартира отчетливо давала понять, что в деньгах он не нуждался. И происхождение этих денег для Мирай не было загадкой. Манджиро уверенно ступил на тот извилистый и окропленный кровью путь, который приведет его к статусу главы одной из самых опасных криминальных группировок Токио. Но сейчас это все было неважно. Что было действительно важно, так это то, что у Мирай оставалось уже не так много времени до обратного перемещения, а она понятия не имела, где сейчас находится Манджиро и в каком он состоянии. Спальня была заперта, и дверь с замком выглядела внушительно. Учитывая, что эта комната была, скорее всего, единственным личным помещением, которое Манджиро использовал в этой квартире для себя, неудивительно, что он озаботился его безопасностью. Мирай обыскала всю комнату в поисках хоть чего-то, что помогло бы ей вскрыть замок — видят боги, опыт в таких вещах у нее был немалый, — но не нашла ровным счетом ничего подходящего. Коко отобрал ее рюкзак, а обнаружив ножи в ее куртке, комично выпучил глаза и обыскал ее так тщательно, что полицейским следовало бы у него поучиться. В итоге Мирай осталась совершенно безоружной и беспомощной в этой минималистично обставленной спальне. Она принялась наматывать круги по комнате, нервно кусая подушечку пальца. Каждый раз, когда она смыкала веки, перед внутренним взором проносилось покрытое алыми брызгами лицо Манджиро с неживыми глазами, в которых бурлила голодная тьма, а в ушах эхом отдавались гулкие отзвуки ударов. Мирай слабо вздрогнула и помотала головой, отгоняя кровавые видения. Сегодня она не увидела что-то необычное: в насилии для нее не было ничего нового. Единственная разница заключалась в том, что в этот раз насилие прилипло кровавой пленкой к сбитым кулакам Манджиро, на ее глазах впервые в жизни убившему человека и едва не отправившему на тот свет друга, который в будущем станет их общим. Но это не был повод зацикливаться на случившемся. Мирай всегда знала, кто такой Манджиро Сано. Как знала и то, почему с ним происходили эти ужасные метаморфозы. Из-за кого они с ним происходили. Она не имела никакого морального права ужасаться поступкам, которые другой совершал руками Манджиро. Если бы не она и Такемичи, другого вообще никогда не было бы. И это возвращало Мирай к ее главной и единственной задаче в этом прыжке: проверить память Манджиро. Проверить, появились ли в ней те самые воспоминания. После настолько трагичных и наполненных таким чудовищным стрессом событий казалось вполне ожидаемым, что защитный барьер на разуме Манджиро мог сломаться, не выдержав напора запретных знаний, которыми другой так жаждал с ним поделиться. У Мирай оставалось меньше трех часов, а она все еще не знала, где он может быть. Неожиданный прилив паники вдавил невидимую подушку в ее лицо, и Мирай с хрипом провела дрожащей ладонью по горлу, пытаясь сглотнуть. Казалось, сердце взмыло в самое горло, вырвавшись из клетки ребер, и теперь трепыхалось где-то в гландах. Нужно взять себя в руки, немедленно. Она не имеет права расклеиваться и поддаваться страху, только не сейчас. Лихорадочно оглядев ставшее уже знакомым убранство комнаты, Мирай уткнулась взглядом в балконную дверь. Воздух. Ей срочно нужно выйти на воздух. Мирай рванула на себя стеклянную дверь, не сумев даже как следует почувствовать облегчение от того, что та оказалась незаперта. Торопливо выскочив на широкий балкон, она с тихим всхлипом глотнула свежий ночной воздух. Кислород заполнял легкие, успокаивал лихорадочно колотившееся сердце. Мирай закрыла глаза и принялась считать про себя, концентрируясь на размеренных глубоких вдохах. Вначале ей показалось, что этот звук был плодом ее воображения — въевшимся в мозг эхом точно таких же ударов кулаков о плоть, которых она слышала сегодня слишком много. Но через миг он повторился, и Мирай открыла глаза, сдвинув брови к переносице и прислушиваясь. На крыше что-то происходило. — Еще раз, — донесся до Мирай охрипший, глухой голос Манджиро, и она замерла, чувствуя, как вытягивается в струну ее позвоночник. — Босс, вы… вы уверены? — ответил ему незнакомый мужской голос. — Я сказал, бей, — льдом по коже резанули отрывистые слова Манджиро. — Еще. Секунда — и новый влажно-гулкий звук удара распорол ночную тишину, заставляя Мирай дернуться на месте. Какого черта там происходит? Она отошла к заграждению и слегка перегнулась через перила, пытаясь разглядеть крышу, но Манджиро с другим парнем наверху были слишком далеко от края. Мирай смогла расслышать тихий влажный звук, будто кто-то сплюнул собравшуюся во рту слюну или… кровь? А затем вновь раздался тусклый, механический голос Манджиро, повторивший все тот же приказ: — Еще раз. — Командир, простите, но… — В голос его собеседника прокралась звенящая дрожь. — Я правда думаю, что вам уже хватит. Ему уже хватит? Мирай нахмурилась, пытаясь натянуть услышанное хоть на какое-то из своих предположений о том, что сейчас творилось на крыше. — Твоя задача не думать, а выполнять то, что я тебе приказываю. — Создавалось ощущение, что вместо голосовых связок у Манджиро были осколки арктических льдов — настолько холодным и жестким был его тон. — И я приказал тебе ударить меня. — Что за черт?.. — в полной растерянности пробормотала Мирай, отходя от перил. Новый звук удара пустил дрожь по ее шее. Мирай мотнула головой, прогоняя закравшуюся туда безумную мысль. Нет, то, что она подумала, просто не могло быть правдой. Зачем бы ему было вынуждать кого-то из подчиненных… что? Избивать его? Мирай даже не сразу поняла, что вернулась в комнату: она очнулась, лишь осознав, что до скрипящей боли в костях сжимает кулак травмированной руки, сидя на краешке кровати. От мрачных догадок касательно происходящего на крыше в ее желудок опустилась ледяная глыба — из того самого льда, что звенел в голосе Манджиро, — и начала таять там, облизывая холодом все внутренние органы. Вспышкой перед глазами мелькнуло воспоминание о том, как его пальцы каждый раз машинально тянулись к открытым ранам и ссадинам в неосознанном желании причинить себе новую боль, наказать за все, что в его понимании требовало наказания. Мирай зажмурилась до рези в глазах, уговаривая эти жуткие картины раствориться в электрических бабочках под веками. Нет, она что-то не так поняла. Ведь не стал бы он… Щелчок двери моментально затормозил скрипящий поезд ее мыслей. Мирай поднялась на ноги, по-прежнему сжимая подрагивающие пальцы в кулаки. Сердце привычно взлетело в горло, разгоняя кровь в сосудах. Все вокруг стерлось из ее поля зрения, кроме Манджиро, который, не проронив ни слова, медленно закрыл за собою дверь. Щелчок замка прозвучал до абсурдного громко в повисшей между ними тишине. Манджиро остался стоять возле двери, слегка наклонив вниз голову, и больше не двигался, а Мирай скользила обеспокоенным взглядом по его лицу. Она не ошиблась насчет того, что случилось на крыше. Черт. Никогда еще ей так сильно не хотелось ошибиться. Но лицо Манджиро было самым красноречивым доказательством ее правоты. На нем буквально не было живого места после того, как он, вне всяких сомнений, приказал одному из своих людей избить его. Он успел умыться прежде, чем прийти к ней, но из раны на разбитой брови все равно лениво сочилась кровь, пачкая веко, а рассечения на губах были такими глубокими, что для полного заживления даже могли понадобиться швы. Длинные, все еще влажные волосы спадали на черный лонгслив, выпущенный из белых брюк. В его устало опущенной руке был зажат форменный белый плащ с выбитыми на нем кандзи Свастики Канто. Мертвая, пустая темнота в провалах его потухших глаз отслеживала каждое ее движение. Мирай поджала губы, замечая в его нездорово расширенных зрачках дымную тень той страшной пелены, что превращала его радужки в антрацитовое стекло под действием «Черного импульса». Лицо Манджиро было отрешенным, замкнутым: ни единой эмоции не просачивалось на поверхность ненавистной Мирай маски. Когда эта голодная тишина между ними уже готова была прогрызть насквозь ее барабанные перепонки, Мирай сделала глубокий вдох и тихо, чтобы скрыть дрожь в голосе, произнесла: — Тебе стоило послушать своего приятеля на крыше. — Манджиро сощурился, наклоняя голову вбок, и Мирай слабо повела кистью, указывая на его лицо. — Это действительно слишком. Манджиро качнулся на месте и сделал один ленивый шаг к столу, сонными, медленными движениями повесил плащ на спинку стула, затем вдумчиво провел пальцами по столешнице, будто хотел напомнить собственной коже, как ощущается древесина. — Я сам решаю, когда становится слишком, — выцветшим голосом проронил он, не глядя на нее. — И он мне не приятель. Поза Манджиро выражала колоссальную усталость, но Мирай не могла расслабиться, потому что, глядя на него сейчас, все еще ощущала отголоски бурлящей, темной энергии глубоко под его кожей. И, тем не менее, она все равно сделала шаг к нему, совсем немного сокращая расстояние между ними. — Не приятель, да, — кивнула она, пытаясь поймать его взгляд, но Манджиро упрямо смотрел на стол. Мирай был виден лишь его наполовину скрытый свесившимися волосами профиль. — Потому что всех друзей ты вычеркнул из жизни. И себя из их жизней тоже вычеркнул. Мирай смотрела, как напряглись его плечи, а пальцы сдавили спинку стула. Видела, как побелели под кровавой коркой его сбитые костяшки. — Я сделал то, что должен был, — глухо ответил Манджиро, еще ниже наклоняя голову. — Это было правильно. Мирай облизнула пересохшие губы, приглядываясь к нему с опаской, как к раненому зверю, который может броситься на тебя в любой момент, если почувствует себя загнанным в ловушку. Осторожно сделала еще один шаг к нему. — Разве правильно то, что ты совсем один, Майки? — прошептала она. — До тех пор, пока они в порядке — да, — отрезал Манджиро, выпрямляясь и наконец-то поворачиваясь к ней лицом. А затем вдруг неожиданно потянул вверх уголок разбитых губ в горькой, такой горькой улыбке, что Мирай почти почувствовала эту горечь на кончике языка. — Хорошо, что Кен-чин не увидел меня сегодня. Хорошо, что он больше никогда меня не увидит. — В его голосе перекатывалось битое стекло, оно резало сам воздух вокруг него, и Мирай была уверена, что подойди она ближе — вся кожа покрылась бы глубочайшими ранами. — Ему бы не понравилось. Вся эта кровь на моих руках. Как думаешь, понравилось бы ему узнать, что я стал убийцей? — Манджиро вдруг шагнул к ней, и Мирай вздрогнула от неожиданности. Он заметил это, и улыбка на его губах стала не просто горькой — отравленной. — А тебе понравилось, Мирай? Понравилось то, что ты увидела? Она не позволила себе отступить, несмотря на давящую тяжесть расползавшейся вокруг Манджиро тьмы. Он ожидал, рассчитывал, что она отступит, поэтому Мирай не сдвинулась ни на шаг, открыто и смело встречая его тяжелый взгляд. Манджиро подошел слишком близко, зловеще навис над нею: он совершенно точно понимал, как сильно давит на нее. Но он продолжал делать это — специально, в этом сомнений не было. Мирай нахмурилась, вглядываясь в его глаза: зрачки слишком расширены, наползали на темную радужку, и это значило только одно: — Что ты принял, Майки? — хмуро задала Мирай свой вопрос, не отвечая на его. Внутри своей головы она вдруг так четко услышала знакомый раскатистый смех, осколками разбивавшийся о натянутые шрамы в уголках рта. У нее не было никаких сомнений в том, от кого Манджиро мог получить наркотик. А он насупился, раздраженно тряхнул головой. Снова отступил к столу, недовольно поджимая разбитые губы. — Это тебя не касается, — грубо отрезал Манджиро, бросая на нее рассерженный взгляд из-под растрепанных светлых прядей. И снова Мирай сама сократила расстояние, сделав еще один шаг к нему. — Наркотики не помогут тебе справиться с этим, Майки. — Не говори так, будто все обо мне знаешь! — неожиданно вспылил Манджиро, резко разворачиваясь к ней лицом и сжимая кулаки, натягивая разбитую кожу на костяшках. — Потому что ты нихера не знаешь! Зачем ты вернулась в прошлое, а, Мирай? Чтобы читать мне нотации? Чтобы меня исправить? Мирай невольно отступила на шаг назад, потрясенная его вспышкой. Он никогда, никогда не кричал на нее. Но сейчас в глазах Манджиро плескалась злость и что-то еще, более темное, вот только он закрылся слишком сильно, не давая ей шанса понять. Мирай облизнула вмиг пересохшие губы и неожиданно тонким, удивившим ее саму голосом прошептала: — Нет, я просто пытаюсь тебе сказать, что наркотики не… Она хотела сказать ему, что наркотики не помогут. Что они не сдержат того, что разрывает его изнутри. Мирай знала, что однажды Манджиро и сам сделает этот вывод, но до тех пор будет подвергать организм пагубному воздействию запрещенных веществ. Она хотела уберечь его хотя бы от этого вреда, если не могла повлиять на более кардинальные события, но ее слова, уязвимость ее тона, почему-то лишь привели Манджиро в еще большую ярость. В его глазах полыхнуло ничем не сдерживаемое пламя гнева, когда он вновь шагнул к ней, ступая так тяжело, что пол скрипнул под его подошвой. — Мне не нужны эти лекции о морали, Мирай, — процедил он звенящим от злости голосом, наступая на нее. — Ты ни черта не понимаешь. Постоянно смотришь на меня, как на неразумное дитя. Но я давно вырос, понимаешь ты? Поэтому оставь свои нравоучения при себе и перестань уже, наконец, обращаться со мной, как с ребенком! Мирай нахмурилась, чувствуя, как румянец нарастающего раздражения колет ее щеки, вытесняя тень пробудившегося страха. Она досадливо цокнула языком и поджала губы. — Тогда перестань вести себя, как ребенок! — огрызнулась Мирай, раздосадованная его извечной, печально знакомой ей упертостью. Что-то мелькнуло в его глазах: тень, холодная настолько, что почти обжигала. Мирай вдруг с кристальной ясностью осознала, что ей не следовало этого говорить. В глубине его радужек вспыхнуло что-то, темная, холодная решимость, осевшая мутной дымкой на их дне. — Ты все еще видишь во мне только того безобидного маленького мальчика, не правда ли? — Голос Манджиро опустился на несколько тонов и опасно вибрировал. Он вдруг шагнул к ней, тяжело, хищно, оттесняя вглубь комнаты. — Тогда сейчас я докажу тебе, что я уже не ребенок. Разум и логику будто закоротило в сознании Мирай. Выключилась любая способность к анализу происходящего, оставив на поверхности лишь присущий всякому живому существу инстинкт, до абсолюта вышколенный в ней с самого детства: бежать, почуяв опасность. Впервые в ее жизни «опасностью» этот инстинкт посчитал Манджиро. Потому что впервые он вел себя так, будто действительно желал причинить ей вред, и это выбивало почву из-под ног, завязывало в тугой узел трещавшее по швам полотно реальности. Мирай дернулась в сторону, чтобы обойти его, но Манджиро неожиданно перехватил ее локоть, грубо потянул за собой. Мирай внезапно обуял невыносимый ужас, потому что сейчас в до боли родных глазах она видела отражение того самого зверя, с которым уже сталкивалась в его будущем, когда он готов был голыми руками убить человека. Того самого зверя, который его руками действительно забил человека до смерти всего какой-то час назад. Сейчас Манджиро был опасным, жестоким и грубым, не признающим другую власть, кроме собственной. Мирай, как ни пыталась, не могла разобрать в его глазах, сколько в нем оставалось в этот момент от него самого. Она тоненько, испуганно ахнула, когда Манджиро резко толкнул ее на кровать, не дав ни секунды на осознание происходящего, и тут же придавил сверху своим телом. Не церемонясь, он дернул вверх ее запястья, заламывая их над ее головой, и Мирай снова вскрикнула, на сей раз уже от боли, прострелившей еще не восстановившуюся кисть. А Манджиро коленями грубо сдавил ее бедра, обездвиживая, пока его вторая рука агрессивно прошлась по ее ребрам, задрала футболку. В ушах Мирай раздавался невыносимый вой: должно быть, именно с таким звуком рушились стены мироздания в тот момент, когда Манджиро, ее Манджиро, всегда бывший нерушимым оплотом безопасности ее мира, делал ей так. Невообразимо. Больно. Как делали больно другие мужчины, вынуждавшие ее закрывать глаза, отключаться, заполнять свой разум ледяной пустотой и раз за разом умирать изнутри — снова, снова и снова. Мирай оцепенела, парализованная неверием и ужасом от происходящего. У нее было достаточно сил и навыков, чтобы обезвредить его, она не могла. Не могла, не могла, как она могла бы, ведь это был ее Майки. Происходящее попросту не укладывалось в голове. Уши щекотнуло и заложило от влаги, когда обильно заструившиеся из глаз слезы скатились по ее вискам, затекая в ушные раковины. Этого просто не могло быть на самом деле. Это неправильно, это не по-настоящему, это обман. Это не мог быть ее Майки. — Все еще считаешь меня ребенком, Мирай? — раздался у ее уха хриплый, надтреснутый шепот. — Все еще хочешь меня искать? Она замерла, полностью перестав шевелиться. Но парализовали ее вовсе не жестокие слова, произнесенные таким знакомым, родным голосом, и не руки, всегда бывшие самыми нежными, а сейчас так грубо сжимавшие ее тело. Это сделала влага, неожиданно коснувшаяся ее щеки: мимолетно, так неощутимо, что ей вполне могло показаться. Но Мирай знала, что ей не кажется. Манджиро отвернулся, чтобы не смотреть в ее лицо, пока его пальцы оставляли на ее коже красные пятна, обреченные стать синяками через несколько часов. И все же она успела заметить ее — эту прозрачную каплю, что наконец-то сорвалась с его ресниц и неслышно разбилась о ее полыхающую испуганным жаром щеку. И тогда Мирай обмякла под ним, сразу же и полностью расслабившись. Манджиро напрягся всем телом, удивленный ее реакцией, и наконец-то остановился. Потому что это действительно был обман, и сейчас она понимала это как никогда четко. Как она могла не разглядеть этого с самого начала? Этот день был воплощением всего ужаса на земле. Подобно ненасытному чудовищу, вырвавшемуся из погребенных в темнице разума кошмаров, он пожрал остатки всего самого светлого и чистого, всего нетронутого, что еще оставалось в жизни Манджиро. Этот день отобрал у него друга, который был для него больше, чем братом, больше, чем семьей. Этот день отобрал невинность его души, впервые омыв ее кровью чужой украденной жизни. И Манджиро горел. Сгорал в этом дне, обугливался изнутри, как грешник на голодном костре инквизиции. Она словно пробралась в голову Манджиро без применения ментальных техник. Потому что Мирай просто знала, абсолютно и полностью. Знала мотив, стоявший за каждым его действием в этот момент. Осознание всего случившегося с ним сегодня было слишком огромным, слишком непомерным, чтобы уместиться в одном человеческом сердце. В один день он потерял человека, всю жизнь бывшего его моральным компасом, и впервые убил, совершенно потеряв контроль. Манджиро считал другого частью себя. А потому сам же для себя он стал судьей и палачом, приказав своему подчиненному так сильно избить его. Потому что его измученная душа молила о наказании в желании очиститься. И никто не мог наказать его так жестоко, как он сам. Этими побоями, а затем и наркотиками Манджиро попытался восстановить вырванный с мясом замок на темнице другого в его душе, устроившего кровавую баню его руками и не желавшего вновь утихать. И сейчас… сейчас Манджиро делал все, чтобы вызвать у Мирай ненависть к нему. В ее голове эхом прошумели его слова, сказанные сегодня во время битвы: «Кен-чин тоже меня не послушал». И это был самый глубинный страх Манджиро. Страх, который сегодня действительно оправдался. Друг, выбравший веру в него превыше собственной безопасности, расплатился жизнью за свою преданность. Смерть Дракена стала лопнувшим тросом гильотины, рванувшим наточенное лезвие к открытой для удара шее. И теперь Манджиро готов был заставить Мирай возненавидеть его всей душой, лишь бы она не стала еще одной жизнью, потерянной из-за верности ему. Его руки на ее теле, его грубость и жестокость по отношению к ней — он сознательно сделал этот шаг, забивая еще один гвоздь в гроб, в котором уже похоронил привязанность к своим друзьям, а теперь собирался похоронить и свою человечность. Но Мирай не могла ему этого позволить. Даже таким, даже в самом своем омерзительном обличье, даже вывернутый наизнанку своей самой темной стороной — он был ее Майки. И она не даст ему этого сделать — до конца почувствовать себя монстром, абсолютным злом. Он все еще держал ее руки, поэтому Мирай просто приподняла голову, прислонилась лбом к его лбу и осторожно, бережно коснулась губами влаги под его нижним веком. Жест, более глубокий, более важный, чем просто поцелуй: это было обещание принятия и прощения. Это была немая клятва не оставить, вопреки всему. Теперь пришла очередь Манджиро оцепенеть. Он рвано выдохнул, обдав теплым ветерком уже просыхающие дорожки слез на ее щеках, и его пальцы, до этого с силой сдавливавшие ее запястья, дрогнули. Мирай отстранилась, с трепетом вглядываясь в его побледневшее лицо. Один удар сердца — и его черты исказились в выражении ужаса и отвращения к самому себе. Манджиро отпустил ее и поднялся так резко, что едва не упал. Будто не доверяя себе, он попятился к столу, отошел как можно дальше от кровати и от Мирай, которая уже села и теперь машинально потирала ноющие запястья. Она видела, как дрожат его разбитые губы. Манджиро отрывисто помотал головой, будто отрицая все произошедшее в этой комнате. С хриплым, свистящим выдохом он отвернулся, тяжело оперся ладонями на стол и свесил голову, скрывая лицо под опавшими вниз волосами. Его плечи содрогались от неконтролируемой дрожи, он дышал тяжело и хрипло, словно загнанный зверь. Избегая резких движений, Мирай поднялась с кровати и осторожно приблизилась к нему со спины. Она была уверена, что Манджиро слышал ее шаги, хоть никак и не дал этого понять — только его плечи напряглись еще сильнее. Когда Мирай протянула руку и опустила ладонь на его плечо, под ее пальцами был будто заледеневший камень. — Майки, — тихо позвала Мирай. — Посмотри на меня. Он не двигался. Поэтому Мирай просто обошла его сбоку, протянула к нему ладонь и сама повернула к себе его лицо. В груди остро, болезненно кольнуло. Его бледные щеки были влажными от слез, с опозданием нашедших к нему дорогу. Темные глаза совсем потухли, безжизненные и отчужденные. Манджиро уже почти до конца надел ту маску, с которой полностью сроднится за последующие годы. Но он всегда снимал ее, когда был с ней. Мирай собиралась снять эту ненавистную маску с его лица и в этот раз, несмотря ни на что. Большим пальцем она подхватила блестящую слезинку, что сорвалась с его потемневших от влаги ресниц и заскользила по щеке, гладкую кожу на которой сейчас покрывали ссадины и синяки. — Я понимаю, почему ты это сделал. Все хорошо, Майки, — прошептала Мирай, вкладывая в голос все тепло, что жило в ее сердце. Он несогласно покачал головой, не отрывая от нее ставший болезненно пронзительным взгляд. Все его слова, с такой злостью брошенные ей в лицо в этой комнате, хороводом кружились в голове Мирай. Было кое-что, в чем Манджиро ошибался. Потому что сейчас, глядя в его лицо так близко, Мирай больше не видела того мальчика, которого обнимала на заднем дворе больницы, не видела того юношу, чье разбитое сердце пыталась отогреть заботой в день гибели его сестры. Манджиро сказал правду: он действительно уже не ребенок. И поэтому Мирай сама дала ему то, что он так грубо попытался взять силой: потянулась к его лицу, приподнявшись на носочки, и медленно, бережно коснулась губами уголка его рта. Манджиро замер под ее прикосновением, словно ожидал удара, а не ласки. Но ее пальцы продолжали гладить его лицо, и через несколько секунд он с тихим вздохом слишком сильно прижался к ней губами, но тут же сдавленно охнул и инстинктивно отстранился. Его губы были слишком разбиты для поцелуев, и Мирай аккуратно коснулась мягкой израненной кожи, осторожно слизнула красную капельку, проступившую из потревоженной ранки. Она мягко потянула его за собой к кровати, и он пошел за ней, как потерявшийся странник. Глаза Манджиро по-прежнему были расфокусированными, но зрачок уже успел сузиться: его организм всегда быстро выводил наркотики из своих систем. Но самым главным было не это. Глядя ему в глаза, в которые несмело возвращалась робкая искорка жизни, Мирай видела, что другой окончательно ушел, забрав с собой свои безумие и кровожадность, и оставил Манджиро опасно раскачиваться на самом краю обрыва его рассудка. Но Мирай крепко держала его за руку. Он ни за что не упадет, пока она стоит рядом с ним. Когда лопатки Манджиро коснулись матраса, она склонилась над ним, губами продолжая заново изучать, вспоминать его лицо. Он прерывисто выдохнул, расслабляясь под ее прикосновениями, и Мирай почти слышала тихий звон, с которым по его бронированному фасаду расползались трещины, открывая запертую под семью замками душу. Его руки несмело легли на ее плечи, притягивая ближе, пока он тянулся навстречу каждому новому прикосновению. В каждую их встречу в прошлом Мирай отказывала ему в этом. Ему и себе, потому что между ними всегда было слишком много преград: ее задание, его возраст, неуместность этих чувств в такой запутанной ситуации. Но сейчас все барьеры поглотил туман, клубившийся в мыслях Мирай. Возраст больше не был помехой: да, физически она все еще была старше его на пять лет, но и Манджиро уже был совершеннолетним взрослым человеком. Да и потом, возраст всегда был слишком относительной величиной в их столкновениях на завитках этой спирали времени. — Почему ты не ненавидишь меня даже после такого, Мирай? — потерянно прошептал Манджиро, закрывая глаза, когда ее губы коснулись его виска. Она замерла на миг в этом прикосновении, обдумывая свой ответ. Но думать было, на самом деле, не о чем, ведь ответ этот был легким, единственным, который она чувствовала в душе. — Я знаю, что ты не сделал бы этого. И, кажется... я просто не умею тебя ненавидеть, Майки, — прошептала Мирай, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в его глаза, когда он снова открыл их. — Я не могу ненавидеть тебя. Придется тебе просто принять это. Он ничего не ответил, только с тихим вздохом подался к ней, одновременно притягивая к себе, зарылся лицом в ее шею. Мирай закрыла глаза, обнимая его. Им нужна была эта передышка от боли, и она молила всех богов, чтобы Манджиро смог почувствовать хоть немного покоя в этом моменте, и тогда… Все мысли выпорхнули из головы Мирай стайкой потревоженных птиц, когда она ощутила несмелое, но все равно обжигающее касание его языка к своей шее. Спустя один удар сердца язык сменился зубами, легко, на пробу прикусившими кожу, и Мирай рвано глотнула ставший слишком густым воздух. Потому что от этого осторожного прикосновения электрические разряды потекли вдоль ее позвоночника, вызывая мурашки и приподнимая все тонкие волоски. Потому что это прикосновение было таким знакомым. Потому что она так скучала по таким касаниям от него. Руки вдруг обрели собственную волю, и пальцы Мирай зарылись в уже высохшие волосы Манджиро, еще ближе притягивая к ней его голову. Поняв, что она не собирается отталкивать его, Манджиро прерывисто выдохнул, опаляя дыханием ее шею, и его руки осмелели, неожиданно оказавшись под футболкой Мирай. Пальцы изучающе прошлись по ее ребрам, коснулись тыльной стороной нижней части груди. Ей казалось, его полыхающие огнем отпечатки продолжали гореть на ее коже. Манджиро притянул ее еще ближе к себе, буквально впечатывая в свое тело, задышал тяжело и неровно. Мирай прикусила губу, опуская веки. Его прикосновения для нее были наркотиком не слабее тех, которые ему самому подбрасывал Санзу. От скольжения горячих пальцев по коже мозг отказывал, извилины плавились в кисель, не способный к анализу. Но… действительно ли она должна была анализировать что-то в том, что сейчас происходило между ними? Верно, вначале Мирай просто хотела расслабить его, показать, что не винит его за то, каким образом он попытался оттолкнуть ее от себя, но сейчас… Манджиро был здесь, лежал под нею, такой податливый и открытый к ее ласке, такой благословенно живой и настоящий. Через несколько часов она вернется в свое время, пустое, такое пустое и холодное — без него. Манджиро потерся носом о впадинку между ее ключицами, и Мирай не сдержала глухой выдох, граничивший со стоном. В каждую их встречу в его прошлом Манджиро так открыто, так искренне давал ей знать о своих чувствах к ней. И сейчас Мирай впервые не ощутила вины за то, насколько сильным было ее ответное притяжение к нему. Поддаваться этим накрывающим с головой чувствам могло быть ошибкой, наверняка было ошибкой. Но в Мирай не осталось сил на правильные решения — не тогда, когда его ставшие более уверенными пальцы пробирались под резинку ее спортивного лифа, а ее сердце беспорядочно колотилось, желая прорвать полыхающую кожу и очутиться в его ладони. Перед глазами все плыло. Мирай даже не заметила, в какой момент Манджиро стянул с нее футболку и снял свою — просто ее пальцы вдруг оказались вжаты в гладкую, обжигающе горячую кожу его спины, цепляясь короткими ногтями за напряженные мускулы. Все мысли растворялись во всепоглощающей жажде: больше его рваных выдохов, больше горячей кожи под пальцами, больше его всего. Манджиро на секунду плотно прижался к ней пахом, так, что Мирай легко смогла почувствовать его возбуждение через ткань своих и его брюк, а в следующий миг он замер. Напряжение вернулось в его плечи, и Мирай слегка отстранилась, встревоженно ища его взгляд. На щеках Манджиро горел жаркий румянец, а сам он почему-то избегал смотреть на нее: опустил глаза ниже, но тут же наткнулся взглядом на ее грудь, которую сжимал пальцами под спортивным лифом. Покраснел еще больше и торопливо поднял глаза, остекленело уставившись на ее ключицы. Мирай обеспокоенно нахмурилась, сама вдруг почувствовав себя неловко и неуверенно. Она открыла рот, чтобы спросить его, в чем дело, но Манджиро ее опередил: — Я не… это… не уверен, что смогу сделать тебе приятно, — пробормотал он, гипнотизируя взглядом ее ключицы, а румянец расползался с его щек ниже, на шею. — Я просто раньше никогда… — Манджиро совсем смутился и неловко замолчал. Мирай смотрела на него с приоткрытым ртом, переваривая информацию. Манджиро не производил впечатления парня, ни разу не занимавшегося сексом, но ей также было прекрасно известно, как сильно отличался его созданный для окружающих образ от того, каким он был на самом деле. Мирай догадывалась, что все его — теперь уже бывшие — друзья к этому возрасту давно побывали с девушкой, и не раз, но Манджиро не был похож ни на кого из них. Он всегда был другим: никогда не понятым до конца, даже самыми близкими. Вряд ли постоянная борьба с тем, что он считал болезнью, сильно способствовала мыслям о романтике. Где-то на заднем фоне сбившихся мыслей трепыхнулось удивление тому, как сильно он смущался сейчас — после того, чем именно попытался напугать ее десятью минутами ранее. Сложно было представить, что тот Манджиро, который полчаса назад зашел в эту комнату с пустым, отрешенным лицом, способен на такое сильное смущение, но это лишь доказывало, что под холодной маской он продолжал оставаться собой, тем, кого она знала и любила. — Ты… — Вместо слов изо рта вырвался какой-то хрип, и Мирай сконфуженно прокашлялась, чувствуя, что тоже начинает отчаянно краснеть. — Мы вовсе не должны ничего делать, если ты не… Боги, она звучала, как все эти клишированные парни из женских романов, и от осознания этого Мирай внутренне закатила глаза, лихорадочно подбирая правильную линию поведения. Заговорить она не успела, потому что Манджиро перебил ее испуганно-торопливо: — Нет! В смысле, что… Я… я очень хочу. — Он поморщился, жмурясь и краснея еще больше. — Я просто боюсь, что… тебе может не понравиться... ну, со мной… — Майки, — мягко оборвала Мирай пытку неловкостью, через которую он себя проводил, путаясь в вызывающих смущение словах. Среагировав на ее голос, он замолчал и наконец-то посмотрел ей в глаза. — Это ты. С тобой мне не может быть неприятно. Он машинально закусил губу и тут же вздрогнул от боли, но в его глазах, жадно устремленных на лицо Мирай, уже появилась такая знакомая ей теплая тьма, пустившая приятную рябь мурашек по коже. Под его потяжелевшим от желания взглядом она слегка приподнялась и потянула вверх спортивный лиф, чувствуя, как бежит по коже взволнованная дрожь. Манджиро шумно, натужно сглотнул, но продолжал глядеть только в ее глаза. По разлившемуся в его чертах напряжению было видно, как много усилий он прикладывает, чтобы не опустить взгляд ниже. На его переносице с новой силой расцвел румянец, полился жаркой волной на его щеки. — Ты можешь смотреть, — прошептала Мирай, ловя его упрямо нацеленный в ее лицо взгляд. Она подняла руку и накрыла ладонью его щеку, оглаживая острую скулу большим пальцем. Он сдавленно выдохнул, а его веки дрогнули, послушно опуская глаза и ведя опаленный возбуждением взгляд вниз по ее телу. Манджиро зачарованно смотрел, как скрывалось в его ладони полушарие ее груди, как натягивалась израненная кожа на его сбитых костяшках, когда он чуть сильнее сжимал пальцы. Мирай не сдержала хриплый выдох. Приоткрыв рот, она зачарованно смотрела, как его язык касается запекшейся кровью раны на губе. Завязавшийся внизу живота тугой узел стянуло еще сильнее от невыносимого желания поцеловать его, но Мирай сдержала себя: ему будет слишком больно. Вместо этого она склонилась к его порозовевшему лицу и бережно прикоснулась губами к горящему румянцу на его щеках, тронула поцелуем тонкую кожу на его висках, где лихорадочно быстро пульсировала голубая венка. Манджиро расслаблялся все сильнее под ее исследующими, ласкающими губами, которые с его лица уже опустились на шею, охотясь за беспокойно трепещущим пульсом под теплой кожей. Он слегка подрагивал под ее губами, под ее пальцами, с бесконечной нежностью исследовавшими его тело. Узлы напряженных, зажатых мускулов постепенно развязывались под ее ласковыми прикосновениями. Мирай поцеловала каждый шрамик на его плечах и груди. Их пока что было совсем мало. Через несколько лет под правой ключицей появится шрам от пули и еще один такой же — на левом бицепсе. Через восемь лет найдут свое место на его боку и ноге третий и четвертый шрамы от огнестрельных ранений, одно из которых будет делом ее собственных рук, но пока что его кожа почти полностью была чистой и гладкой. От остальной одежды они избавились, будто в тумане. Руки Манджиро вновь нашли дорогу к ней: сперва неуверенно, затем со все большей решимостью легли на ее кожу, оглаживая руки, спину, бедра. Мирай тихо выдохнула, когда знакомые длинные пальцы вновь осторожно опустились на ее грудь, слегка сдавливая. Израненные губы Манджиро удивленно приоткрылись, и он пробормотал что-то невнятное от силы ощущений, пробивших его, когда Мирай медленно опустилась на него, пропуская внутрь себя. Темные глаза расширились, затянулись туманом желания. С каждым ее новым движением Манджиро дышал все прерывистей, сбитые хриплые выдохи теплым ветерком ложились на ее лицо. В какой-то момент его тело напряглось под ней, и в следующую секунду Мирай вдруг оказалась на спине, под ним: Манджиро перевернул их одним плавным рывком. От этого движения он проник в нее еще глубже, и они оба застонали от нового ощущения. Мерцающие темные глаза нашли ее. Мирай вновь видела в них усеянное звездами ночное небо, в котором отражалась вся ее любовь к нему. Манджиро двигался на ней, с ней, внутри нее, и каждое его движение посылало электрические разряды по всему телу. Он глухо выдохнул, и с его ресниц сорвались прозрачные капельки-слезинки, росой оседая на ее щеках. Мирай приподняла голову, трепетно поцеловала его прикрытые тонкие веки, губами снимая новую влагу с его ресниц. Она обняла его, желая вобрать в себя полностью, оставить его внутри, под своей кожей, в самой своей душе. Толчки его бедер становились все исступленнее, хаотичнее, и Мирай встречала каждое его поступательное движение, сжимая его внутри себя. Тяжесть внизу ее живота все нарастала, отдаваясь тянущей болью между ног, которую он облегчал и одновременно усилял каждым новым толчком, глубоким и резким. Пальцы Мирай все сильнее вжимались в его натянутые мышцы. Манджиро смотрел в ее глаза, неотрывно, так, будто видел в них всю красоту мира. Мирай казалось, что разросшееся сердце заполняет каждый уголок ее тела, а кожа вибрирует от его лихорадочной пульсации. С Манджиро это никогда не укладывалось в приземленное понятие «секса»: ни тогда, в их общем будущем, ни сейчас, в его разбитом прошлом. То, что происходило между ними, всегда было именно занятием любовью, и Мирай отчаянно желала, чтобы в воспоминании о его первом разе было именно это. Любовь. Потому что любовь всегда была между ними: в их прошлом, настоящем, будущем, даже когда их времена и память не совпадали друг с другом. Манджиро дернулся всем телом и зарылся лицом в шею Мирай, чтобы заглушить вырвавшийся из его горла хриплый стон. Он замер, вжимаясь в нее всем телом и судорожно пытаясь отдышаться под накатившей на него волной физических ощущений. Она обняла его, прижала к себе, аккуратно перебирая спутанные волосы и давая прийти в себя. Сердце Мирай сумасшедше колотилось в груди, вторя пульсу Манджиро, приятная тяжесть его тела давила на нее знакомым покрывалом безопасности, и ей казалось, что она готова разрыдаться от невыносимой силы чувств, разрывавших ее душу в этот момент. Они будто зависли в межмирье, в бесконечном лимбе, на темной стороне рая и на светлой стороне преисподней, но пока Мирай могла ощущать под пальцами тепло Манджиро, так близко, почти под своей кожей, она готова была выдержать и вынести что угодно. — Прости меня, я должен был… — все еще слегка задыхаясь, прошептал он в ее шею. — У нас не было защиты, и… — Все в порядке, — успокоила его Мирай, прижимаясь губами к его вспотевшему виску. — О контрацепции можешь не переживать, и я знаю, что мы оба здоровы. — О… — неопределенно протянул Манджиро, и его пальцы немного сильнее сжались на ее коже. Его все еще слегка потряхивало от пережитого всплеска ощущений. — Отдохни немного, — мягко прошептала Мирай в его волосы, которые успокаивающе перебирала пальцами. — Тебе это нужно. Не думай больше ни о чем. Манджиро протяжно выдохнул, щекоча дыханием ее плечо, на котором лежала его голова, и его тело обмякло на ней, придавливая собой, но Мирай только крепче прижала его к себе, впитывая каждый миг этой нужной, как сам воздух, близости. Его дыхание выравнивалось, становясь все размереннее, черты лица приняли открытое, расслабленное выражение под пальцами Мирай, выводившими на нем легкие линии. Он уснул так быстро, измотанный стрессом и физической нагрузкой. Мирай сосредоточенно закусила губу, заставляя свое плывущее сознание сфокусироваться на той задаче, ради выполнения которой она и была здесь. Ее пальцы плавно сдвинулись на нужную точку на лбу Манджиро. Мирай закрыла глаза, концентрируясь. Проникнуть в его память было, как окунуться в прохладную воду: она ощутила легкую дрожь, но никакого препятствия. Мирай бережно листала страницы сознания Манджиро, перебирая его воспоминания в поисках того самого, которое не должно было ему принадлежать. Но не находила его. Мирай не вглядывалась в его память слишком глубоко: не считала правильным нарушать личные границы его сознания. Но даже так все равно задыхалась от ощущения одиночества, безнадеги и мрачной решимости, которые душным туманом обволакивали все его воспоминания за два с половиной года, прошедшие для него с их последней встречи. Мирай проверила все несколько раз, чтобы убедиться: в его памяти действительно не было ничего лишнего. Ее охватила внезапная растерянность. Другой должен был впустить свои знания в память Манджиро в момент его сильнейшей душевной уязвимости, но когда он мог бы быть еще более уязвимым, чем в этот страшный, темный день? И тем не менее, опасных воспоминаний в его сознании по-прежнему не было. Внезапно Мирай пробрало могильным холодом. А затем она вдруг ощутила вполне отчетливый толчок — от его силы мысли и концентрация сбились, пошли рябью, как вода от брошенного в нее камня. Толчок повторился, и что-то темное, враждебное взвыло фантомным ветром вокруг ее тени в сознании Манджиро. Ее выталкивало наружу — зло, яростно. Мирай вдруг с приливом первобытного страха узнала этот холод, что собирался изморозью на границах разума Манджиро. Другой был в бешенстве от ее вмешательства. Она попыталась сопротивляться, но этот призрачный ветер нарастал, был несоизмеримо сильнее любых ее попыток противостоять ему. Мирай резко распахнула глаза, задыхаясь, пока обезумевшее сердце переполошенно колотилось в горле. Манджиро пошевелился, во сне прижимая ее ближе к себе, и Мирай с трудом заставила себя сделать медленный-медленный выдох. Когда она коснулась его памяти в прошлом прыжке, Мирай задумалась, может ли другой причинить ей вред во время этих сеансов. И сейчас этот вопрос вновь всколыхнулся в ее голове, вытесняя собою другие мысли. Ему совершенно очевидно не нравилось ее вмешательство. Мог ли он сделать что-то еще, кроме выбрасывания ее из сознания Манджиро? Мог ли действительно навредить ей? Хмурясь от этих тревожных вопросов, Мирай устало потерла глаза предплечьем и тут же замерла, мельком увидев циферблат часов на своем запястье. Она могла поклясться, что провела в памяти Манджиро не дольше пятнадцати минут, но если стрелки не обманывали, прошло уже более двух часов. Мирай замерла, вглядываясь в циферблат часов, а второй рукой непроизвольно крепче прижимая к себе Манджиро. Как это возможно? Неужели она действительно провела несколько часов в его памяти, даже не почувствовав этого? Должно быть, она слишком резко пошевелилась под влиянием своих беспокойных мыслей, потому что руки Манджиро вокруг нее напряглись, притягивая ее ближе к нему. Он крепче вжался переносицей в ее шею, и Мирай сама почувствовала, как отбивается от его кожи ее собственный участившийся пульс. — Мирай, — сонно прошептал Манджиро, щекоча дыханием ее ключицы. — Не уходи, пожалуйста. Останься со мной. Глаза пекло. Мирай порывисто прижалась губами к его теплому виску, чувствуя, как течет по ее щекам соленая влага. Она все еще была здесь, но знала, что не сможет остаться. Руки Манджиро, его дыхание, его слова — они обжигали ее. Он сам, весь, был болезненным ожогом на ее душе, но на его душе Мирай оставалась никогда не заживающей раной, которую наносила ему вновь и вновь, исчезая. Осознание этого вдруг придавило ее к кровати невыносимой тяжестью, полоснуло изнутри злыми когтями. И, будто в насмешку над этой болью, грудную клетку вдруг немилосердно сдавило уже привычным спазмом, выжимая из легких кислород. Мирай подавилась всхлипом, раздиравшим ее гортань. Не сейчас, пожалуйста. Почему же, почему именно сейчас… Манджиро обнял ее крепче, но ни одно, даже самое отчаянное объятие не смогло бы удержать ее рядом с ним. Мир сплющило до размеров атома, а ее саму перетерло в звездную пыль, из которой заново, болезненно начало формироваться ее тело, когда Вселенная вокруг вспыхнула Большим взрывом, вновь разрастаясь до своих привычных размеров. Мирай судорожно глотнула воздух пережатым горлом, но этот вдох почти сразу же сменился лихорадочным, мучительным всхлипом, раздиравшим ее грудную клетку. — Силы небесные! — испуганно воскликнул знакомый голос. — Боги, Мирай! Да что же это! Она не отвечала, не видела перед собою ничего, кроме туманной пелены слез, в которых тонули ее глаза. Мирай колотило в дрожи, скорее походящей на судороги, и она вцепилась скрюченными, одеревеневшими пальцами в голую кожу на груди, исступленно, будто хотела процарапать дыру в том месте, где с такой мукой бросалось на решетку ребер ее сердце. Все самообладание, все хладнокровие и спокойствие, которые Мирай по крупицам собирала для каждого своего прыжка в прошлое, рухнули, обвалились и стали пылью под ногами истерики и нервного срыва, тянувшими жадные пальцы к ее психике. Она едва ли почувствовала мягкий плед, который Такемичи, уже и сам весь трясясь и краснея от вида, в котором она возвратилась в свое время, тактично накинул на ее плечи. Если бы Мирай могла разглядеть сейчас хоть что-то в плывущей вокруг нее реальности, то увидела бы, как он обеспокоенно нахмурился, заметив покраснения на ее запястьях. Но Мирай ничего этого не видела. Она даже тела своего не чувствовала. Единственное, что осталось — невообразимая, одуряющая боль, которая засела глубоко внутри, которую хотелось выцарапать из себя наживо, которая смеялась над нею, сжимая до кровоподтеков ее сердце. — Что случилось, Мирай? — испуганно допытывался Такемичи, рухнув на пол рядом с нею и осторожно поддерживая ее за плечи. — Что там произошло? Но Мирай лишь помотала головой, жмурясь до рези под веками, и не могла остановить надрывные всхлипы, продиравшие себе путь из ее глубин при одной мысли о том, что после всего — после всего, — Манджиро проснется один. Снова один. «Не уходи, пожалуйста. Останься со мной». Очередной гортанный всхлип перешел едва ли не в вой, и Такемичи сам чуть не плакал, не понимая, из-за чего она в таком состоянии. — Я не могу, — через силу прохрипела Мирай, до посинения в пальцах сжимая стянутый на груди плед. — Я не могу больше, не могу, не могу. Я делаю только хуже. Я все делаю только хуже для него. Это озарение разбивало ее на мелкие, заостренные осколки, занозами впивавшиеся в каждую мысль. Мирай так хотела помочь ему, но сейчас с особенной ясностью сознавала, что после каждого ее исчезновения Манджиро должно было становиться только хуже, хуже, хуже. Он оживал с ней, он удерживался на самом краю своей пропасти, когда она подхватывала его за руку в последний момент в каждом из своих прыжков в прошлое. Но он также расплачивался за эти минуты покоя невыносимой болью каждый раз, когда она уходила, оставляя его растерзанным на краю этого обрыва. Вот, что случилось тогда, вот, о чем было то загадочное «восемь лет назад», вот, о чем Манджиро так и не решился ей рассказать, когда они были вместе в том судьбоносном декабре. Она стала его самым драгоценным воспоминанием. Она стала его самой мучительной болью. «Почему ты поцеловал меня в клубе?», — спрашивала ее память. «Потому что не сделал этого в моем прошлом», отвечал его призрак, стоя посреди необжитой кухни, залитой светом декабрьского солнца. «Забыл, как ты разваливался на части, когда она бросила тебя восемь лет назад?!», — гремели в ее голове безжалостные, полные ненависти и обвинения слова Санзу. «Боюсь, что если расскажу тебе, ты можешь изменить свое решение в будущем и не прыгнуть в мое время. А я не могу потерять эти воспоминания. Только не их», — шептал в ее сердце печальный голос Манджиро, проходясь целительным теплом по ее душе. — Я не знаю, как правильно, — измученно всхлипнула Мирай, сжимаясь в дрожащий, тугой комочек на полу под руками Такемичи. — Я не знаю, как правильно, я больше не знаю, как правильно… Она плакала и плакала, сквозь туман чувствуя, как Такемичи сначала робко, а затем решительно сгреб ее в охапку и крепко обнял. На ее пальцы, судорожно вцепившиеся в его футболку, упали несколько капелек, но Мирай даже не поняла, что эти слезы катились не из ее глаз. Она знала лишь, что сейчас, в этот момент болезненного погружения на самое дно тьмы и безысходности, лишь его дрожащие руки не давали ей разлететься на куски. И это тоже ее убивало. Потому что с ней сейчас был Такемичи, искренне разделяющий ее боль. А Манджиро она снова оставила одного.

***

— Нельзя сдаваться, Мирай, — серьезно проговорил Такемичи, прислоняясь плечом к дверному косяку в ее комнате. Мирай подняла на него размазанный взгляд покрасневших глаз, уставилась в яркую синеву его радужек, заторможенно изучая непривычно серьезное выражение его лица. В его глазах, как в поставленном на повтор фильме, она видела отражение всех событий, произошедших за последние несколько часов. Как Такемичи, видя накрывающую ее истерику, усадил ее в ванну, прямо так, закутанную в плед, и включил бодряще-прохладную воду, вызывая грустно-смешное дежавю об их первой встрече: только вот ролями они поменялись, и сегодня в неадекватном состоянии была Мирай. Как он влил в нее полстакана виски, обнаруженного в баре, чтобы отогнать подступающее к ее психике безумие. Как уложил ее в кровать и сидел рядом, давая ей цепляться за его ладонь, до треска сжимать его пальцы, пока подушка сырела под ее припухшим, заплаканным лицом, покрытым царапинами и красными пятнами. Мирай вспоминала все это, глядя в его глаза, и думала о том, что Такемичи Ханагаки — действительно прекрасный друг. Лучший, какого можно пожелать. Думала о том, что такой друг, как Такемичи Ханагаки, действительно нужен Манджиро. Тихо шмыгнув носом, Мирай сглотнула вязкую слюну и подтянула одеяло повыше к подбородку. — Я знаю, Такемичи, — прохрипела она севшим после рыданий голосом. — Я не сдаюсь. Я просто… я просто сорвалась. Извини. — Не нужно, — помотал головой Такемичи, отталкиваясь от двери и подходя к ней. Мирай подвинулась на кровати, освобождая место, чтобы он мог присесть рядом с ней. — То, через что ты сейчас проходишь, это… Не нужно извиняться. Она помолчала, отсутствующе разглядывая свои подрагивающие ладони. На запястьях начинали проявляться фиолетовые тени синяков — отпечатки пальцев Манджиро. Мирай не хотела, чтобы они сходили с ее кожи. Так у нее оставалось напоминание о том, что он был настоящим. — В две тысячи одиннадцатом нет нужных воспоминаний, — просипела Мирай. Такемичи кивнул и поджал губы, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. — Значит, остался только две тысячи восемнадцатый год, — произнес он каким-то странным голосом, но у Мирай не было сил вникать в причины такой интонации. Она устало пожала плечами и уткнулась лбом в подтянутые к груди колени. — Что, если он тоже «пустышка»? — измученно прошептала она. — Нет. — Мирай даже подняла голову, чтобы взглянуть на Такемичи, удивленная прозвучавшей в его голосе стальной уверенностью. — Я готов поставить что угодно на то, что две тысячи восемнадцатый не будет пустышкой. Мирай нахмурилась, поджимая обветренные губы. — Другой может протолкнуть свои воспоминания в разум Майки в моменты, когда он особенно уязвим, — медленно проговорила она, слегка меняясь в лице. — Ты хочешь сказать, что в две тысячи восемнадцатом он был более уязвим, чем в тот день, когда лишился лучшего друга и впервые убил человека? — Да. Это слово из уст Такемичи, внезапно будто бы постаревшего на несколько лет, отдалось неожиданной горечью на языке Мирай, затаившей дыхание в предчувствии чего-то страшного. А он повернулся к ней и вперился в самые ее зрачки усталыми, ставшими вдруг слишком старыми для его лица глазами. — Потому что в две тысячи восемнадцатом Майки убил меня. А после покончил с собой.