Пепел на губах

С широко раскинутыми руками Стою в полном одиночестве. Я вовсе не герой, Но и сердце мое не из камня. С трудом отличаю зло от добра — Застрявший на темной стороне Небес, Но на светлой стороне Преисподней. Five Finger Death Punch — Wrong Side of Heaven _________ Голова дико болела, и все таблетки, которые Мирай успела в себя закинуть, оказались бессильны против этой мигрени. Именно поэтому после возвращения в настоящее она несколько часов пролежала бревном в комнате, совершенно не в состоянии обсудить случившееся с Такемичи. Но это не мешало мыслям и тысячам вопросов вороньем кружить в ее голове, еще больше усугубляя стучащую боль в висках. Что случилось в том переулке? Как мог Такемичи узнать ее? Он прикоснулся к ней, и после этого ее сразу же вырвало из прошлого в свое время, хотя до перемещения еще оставалось несколько часов. Мирай поморщилась и закрыла глаза, прижимая пальцы к вискам. Думать было больно, но она продолжала зацикливаться на всех вопросах, что мельтешили в ее голове, потому что они отвлекали от мыслей о Манджиро. Мыслей о том, каким она увидела его в этом прыжке, о том, как сильно он изменился за такое короткое время. С тихим щелчком отворилась дверь, и Мирай натужно разлепила веки, уткнувшись мутным взглядом в бочком протиснувшегося в комнату Такемичи. Он держал в руке большую чашку, над которой клубился полупрозрачный пар. Помявшись у порога, парень подошел к кровати, на которой она лежала полностью одетая, не имея сил даже забраться под одеяло. Если бы виски не сдавливало так сильно, Мирай улыбнулась бы, глядя, как тихонько он старался ступать по полу, идя на носочках, — будто приближался к постели умирающего. Такемичи окинул ее бледное лицо обеспокоенным взглядом и тихо цокнул языком. — Думал спросить, как ты себя чувствуешь, но уже вижу по тебе, что это тупой вопрос, — расстроенно признался он. — Ладно тебе, бывало и хуже, — попыталась ободрить его Мирай, но заплетающийся язык свел на нет все ее старания. Такемичи шмыгнул носом, с сочувствием глядя на нее, и кивнул головой на зажатую в его пальцах чашку. — Я тут тебе приготовил куриный бульон, — слегка краснея, сообщил он и застенчиво пожал плечами. — Это, конечно, не бог весть что, но когда я болел, мне… — он вдруг споткнулся на собственных словах, прикрыл глаза, затем глубоко вдохнул и решительно закончил: — мне Хина такой готовила. Когда мы с ней еще были вместе. Его слова тронули Мирай, и ей даже показалось, что головная боль на миг ослабла, уступая дорогу искреннему сочувствию. Такемичи очень скучал по Хинате, и ему даже не нужно было говорить этого вслух: это было очевидно уже по тому, с какой нежностью он всегда произносил ее имя. Мирай села на кровати и махнула ладонью, без слов прося передать ей чашку. Приятный запах коснулся ее обоняния, но, сделав глоток, она чудом заставила себя удержать содержимое во рту. Вымученно глянув на пытливо смотревшего на нее Такемичи, она сморгнула проступившие на глазах слезы и натужно сглотнула. — Ну как? — с надеждой поинтересовался Такемичи, присаживаясь на краешек кровати рядом с ней. Мирай открыла рот, пытаясь подобрать наиболее тактичный ответ, но это не понадобилось: Ханагаки все понял по ее лицу и досадливо застонал. — Пересолил, — обреченно подытожил он, кивнув сам себе. — Я подумал, может, мне показалось, но, очевидно, нет. Черт, извини. Я правда очень хотел сделать, как лучше, — сказав это, Такемичи невесело хмыкнул и расстроенно покачал головой. Добавил с грустной иронией: — С другой стороны, это единственное, что я действительно умею: хотеть, как лучше, но делать все только еще более ужасным. — Перестань, — мягко попеняла ему Мирай и утешающе погладила по плечу. — Может, суп и получился немного… слишком соленым, но для меня главное не сам бульон, а то, что ты его специально для меня приготовил. Спасибо. Такемичи с сомнением покосился на нее. Мирай ободряюще улыбнулась ему и еще раз потрепала по плечу. Его поступок действительно очень расстрогал ее. Особенно сейчас, когда Мирай чувствовала себя как никогда одинокой: его неловкая и трогательная забота согревала ей сердце. — А как ты его вообще сварил? — вдруг спохватилась Мирай. — Тут же в холодильнике шаром покати. — Ну, я выскочил в супермаркет, пока ты спала, — признался Такемичи, пожав плечами. — Цены в этом районе просто бешеные, ты в курсе? — Подумав, Ханагаки передернул губами и хмыкнул: — Хайтани когда-то заправляли Роппонги, ты знала? Хорошо, что ты с ними уже закончила все дела, они жуткие отморозки. Мирай сдавленно крякнула и бездумно хлебнула бульона из чашки, чтобы скрыть замешательство. Тут же закашлялась от концентрации соли в нем и пролила половину на футболку. — Ты чего? — всполошился Такемичи, тут же вскочив и принявшись суетливо пихать ей в руки принесенные с собой салфетки. — Это голова? Сильнее разболелась? — Нет, — хриплым после кашля голосом успокоила его Мирай. Она перехватила его руку с салфетками, забрала их и, как могла, протерла жирное пятно на футболке. Толку от этого не было никакого, все равно придется стирать. — Это я так, просто вспомнила кое-что. Неважно. После слов Такемичи о Хайтани Мирай не хотела даже представлять его реакцию на новости о том, в чьей квартире они сейчас жили. Еще меньше она хотела представлять реакцию Рана на то, что она таскает Такемичи Ханагаки в их с Риндо старую квартиру. Некоторым кораблям просто лучше держаться на разных концах океана. Повезло, что Такемичи оказался слишком наивным, предполагая, что эта квартира принадлежит кому-то из ее прошлой жизни в клане якудза. — Кстати, о памяти, — задумчиво проговорил Ханагаки, забирая у Мирай чашку и ставя ее на тумбочку возле кровати. — Я же теперь помню эту нашу встречу в две тысячи одиннадцатом. Но, вроде бы, от этого не случилось никакого временного парадокса, хм? Мирай сделала глубокий вдох и устало помассировала виски. Боль понемногу отступала, давая ей возможность нормально дышать. — Я не понимаю, как вообще прошлый ты смог меня вспомнить. Ведь мы ни разу не виделись в прошлом до этого прыжка! — покачала она головой. — Есть у меня одна идея, — медленно проговорил Такемичи и, поймав вопросительный взгляд Мирай, с глубоким вздохом продолжил: — Когда Наото был моим триггером, его память обновлялась каждый раз, когда я возвращался из прошлого, так, чтобы он помнил все изменения. Так вот, я думаю, то же самое случилось и со мной. Только, как бы… — он покрутил рукой в воздухе, будто помогая себе подобрать нужные слова, — как бы наоборот, понимаешь? Я, точно так же, как и Наото, получил память обо всех изменениях — и о тебе. Но только в прошлом, а не в будущем. Мирай задумчиво хмыкнула, принявшись механически расстегивать бандаж на правой руке: она уже болела куда меньше. — Но ты ведь все вспомнил только после того, как увидел меня, правильно? А до этого воспоминаний в твоей голове не было, хоть я и находилась уже какое-то время в твоем прошлом. И прошлый ты ничего не вспоминал в предыдущие разы, когда я перемещалась во времени. Разве память обычных триггеров, связанных с прыгунами с приобретенным даром, не должна обновляться в тот же миг, когда прыгун оказывается в их времени? — Ну, так а я ведь и не обычный триггер, верно? — пожал плечами Такемичи. Мирай медленно кивнула, глядя на него. Это вполне могло оказаться правдой. Еще ни разу ни один прыгун не становился триггером для другого: по крайней мере, знанием о подобных прецедентах никто из них не располагал. В словах Такемичи был резон: они понятия не имели, какие особенности может иметь их связь. — Тогда почему ты не узнал меня в две тысячи восемнадцатом, когда я передала тебе фото? И, более того, ведь в таком случае ты должен был вспомнить, почему мы пытаемся сейчас помочь Майки, а это все изменило бы в твоих дальнейших действиях. Ты не стал бы менять его прошлое, если бы знал, к чему это может привести. Лицо Такемичи вытянулось в растерянной озадаченности, и Мирай со вздохом покачала головой. — Ладно, если твоя теория верна, то, похожа, наша связка может работать как стандартная связь прыгуна и триггера, — задумчиво проговорила она, с радостью чувствуя, что боль в висках уже почти утихла. — То есть, ты запускаешь мой прыжок как из будущего в прошлое, так и наоборот. Такемичи согласно кивал головой и, будто забывшись, рассеянно поднес ко рту чашку с бульоном, отхлебнул — и тут же поморщился, поспешно отставляя ее назад на тумбочку. — С той лишь разницей, что вернуться назад в свое время ты можешь как со мной, так и без меня, когда заканчивается твой лимит на пребывание в прошлом, — добавил он. Мирай кивнула, со вздохом потирая лоб: эхо мигрени еще пульсировало под кожей остаточными импульсами. — У тебя тоже так адски болела голова после контакта с твоим триггером? — спросила она, морщась от боли. — Никогда, — покачал головой Такемичи, затем хмыкнул. — Ну, вообще-то, бывало иногда: но только потому, что перед прыжком мне кто-то конкретно начищал табло. — Мирай фыркнула и усмехнулась. — Скорее всего, твоя головная боль — еще одна побочка нашей нестандартной связи. Мысленно Мирай с ним согласилась. Она с тихим кряхтением потянулась, слушая, как щелкают позвонки. Провожаемая настороженным взглядом Такемичи, очевидно, побаивавшимся, что она может в любой момент свалиться на пол от слабости, Мирай описала медленный круг по комнате. — Было еще кое-что, — тихо призналась она, напряженно хмурясь. — Я говорила, что наткнулась на… на Майки. — Ей пришлось сглотнуть вязкую, отдающую горечью слюну при воспоминании о нем. — И что там была Сенджу, и что там был… там был Санзу. — Ты рассказала об этом, как только вернулась, — неуверенно подтвердил Такемичи, интонацией давая знать, что не понимает, зачем она вновь говорит об этом. — Да. Но я не рассказала, что Санзу меня не узнал, — хмуро сообщила Мирай. — Не узнал? — растерянно переспросил Такемичи, озадаченно сводя брови к переносице. — Но, погоди-ка… Он ведь уже видел тебя в твоих предыдущих прыжках? — Все так, — утвердительно кивнула Мирай, складывая руки на груди. — Но в этот раз он абсолютно точно не узнал меня. Вел себя так, будто видит впервые. — Но Майки тебя помнил? — неуверенно уточнил Такемичи и, после нового согласного кивка от Мирай, потряс головой, в недоумении прижимая пальцы к глазам. — Я вообще ничего не понимаю. — Я тоже, — согласилась Мирай, подходя к своему брошенному возле кровати рюкзаку. — Поэтому, — она выудила из рюкзака телефон и многозначительно кивнула на него, — нужно поговорить с тем, кто сможет в этом разобраться. Понимание блеснуло в голубых глазах Такемичи, когда он отвел от них пальцы. Он согласно кивнул, а Мирай принялась набирать номер слегка подрагивающими пальцами и вывела звонок на внешний динамик. Звонить ему можно было только в особых случаях, потому что даже многоступенчатая защита соединения не гарантировала полной безопасности. Но этот случай и был особенным. Им нужно было разобраться в нюансах происходящего, чтобы не наделать опасных ошибок. Услышав слегка искаженный телефоном голос наставника, Мирай на секунду прикрыла глаза, чтобы заглушить пощипывание под веками. — Все в порядке, Йоричи, — поспешила она успокоить взволнованного Такаяму. — Не случилось ничего плохого, я не поэтому звоню. — Быть на таком большом расстоянии и не знать, что с тобой происходит, оказалось действительно непросто, — проговорила трубка голосом ее наставника, пропуская через динамик его усталый вздох. — Да, — просто ответила Мирай, кусая губы. В груди было тепло от звука его голоса, но в то же время жгло и кололо невозможностью увидеться. Она скучала по наставнику. И не только по нему. — Вы в безопасности, Йоричи? Как Рен? — Мы в порядке, — поспешил успокоить ее Такаяма. — Если бы ты позвонила десятью минутами ранее, застала бы Рен дома. Она ушла в магазин. Мирай улыбнулась, облегченно прикрывая глаза. Знать, что ее учитель и наставница в безопасности — многого стоило. Она по гроб жизни будет благодарна и обязана обоим Хайтани за помощь: без их содействия ничего этого не было бы. Даже не зная, в какой части света сейчас находятся двое самых близких для нее людей, Мирай чувствовала тепло и умиротворение от одной лишь мысли, что Мори-кай уже не смогут дотянуться до них своими провонявшими смертью руками. — Но если все в порядке, то… — медленно проговорил Йоричи, позволяя неоконченной фразе вопросительно повиснуть в воздухе. — Мне нужна ваша помощь, чтобы разобраться кое в чем. Мирай бегло описала наставнику ситуацию и взволнованно закусила губу, ожидая его ответа. Почему-то она была абсолютно уверена, что учителю не составит труда объяснить отсутствие у Санзу памяти о ней. — Хм-м… — протянула трубка голосом Йоричи. — На самом деле в этом нет ничего удивительного. Мирай и Такемичи недоумевающе переглянулись, и Такаяма правильно истолковал их растерянное молчание. — Дело в том, что каждый прыжок Такемичи в прошлое, и изменения, которые он в него вносил, создавали новую ветку реальности, — заговорил Йоричи спокойным и размеренным тоном, таким же, каким вел занятия для Мирай, когда та была еще ребенком. — Такемичи, конечно же, помнил каждую из этих версий прошлого, но вот люди, которых он встречал в своих прыжках, принадлежали к разным слоям реальности. Это значит, что версия реальности две тысячи одиннадцатого года не та же самая, что была в две тысячи девятом. Санзу из две тысячи девятого помнил бы тебя и дальше. Но Санзу версии две тысячи одиннадцатого — нет. — Не понимаю, — растерянно пробормотал Такемичи. — Но ведь меня же никто не забывал, когда это я прыгал в прошлое. — Ты перемещался сознанием в тело прошлого себя. А прошлый ты и так принимал участие во всех тех событиях, в которые вмешивался из будущего. Поэтому все люди, с которыми ты контактировал в те моменты, продолжали помнить тебя, даже принадлежа разным веткам реальности. Ты ведь все время был с ними, — терпеливо пояснил Йоричи. — Однако в случае Мирай, которая переносится в прошлое полностью, физически, все происходит иначе. Мирай не занимает тело прошлой себя и переносится во времени в своем теперешнем теле. Поэтому ее присутствие во всем происходившем тогда является… кгм… внеплановым. Ведь изначально ее попросту не было в тех событиях. Ее двойник из прошлого вообще находился в другом городе на момент всего случившегося. Потому один и тот же человек может помнить ее в одной подреальности, и не помнить в другой. Эти версии одной и той же личности в каждой ветке, они… как бы сказать… не имеют доступа к памяти друг друга. Будто находятся на разных этажах здания. У Такемичи на лице было написано, как сильно он старается угнаться за объяснениями Йоричи, но все равно отстает. Мирай же несколько раз прокрутила в голове услышанное, сосредоточенно хмурясь и обдумывая новую информацию. — Но Майки помнил меня, — медленно проговорила она, подходя ближе к тумбочке, на которой лежал телефон, чтобы Йоричи было лучше ее слышно. — Если ветки реальности две тысячи девятого и две тысячи одиннадцатого — разные, это объясняет, почему меня не узнал Санзу, но не объясняет, почему Манджиро по-прежнему помнил все обо мне. Ведь он тоже должен был находиться... на разных этажах, разве нет? Еще даже не закончив говорить, Мирай замерла, оглушенная воспоминанием о том, что говорил ей Манджиро. В ту страшную, измазанную кровью и пропахшую пеплом ночь, когда он умирал у нее на руках, он сказал ей… Сказал, что помнил ее каждый раз. Сказал, что хотел бы прожить с нею каждую из своих жизней, если бы только мог. Эти воспоминания были такими мучительными, что разум Мирай сделал их расплывчатыми, пытаясь защититься от мощи обрушившегося на нее горя — поэтому она не сразу вспомнила об этом. Но теперь это казалось очевидным. Если копнуть глубже, то даже в ту первую их встречу в клубе, куда Коджи Сакамото отправил приемную дочь ликвидировать главу Бонтена, Манджиро сказал что-то похожее. Когда Мирай заявила, что не помнит никаких своих прыжков в его прошлое, Манджиро предположил, что дело, возможно, именно в нем, раз у него есть эти воспоминания. Йоричи говорил что-то, но Мирай так глубоко ушла в свои размышления, что даже не слышала наставника. — Майки помнил меня потому, что он — это он, — уверенно сказала она, неосознанно перебивая Йоричи в порыве выплеснуть наружу снизошедшее на нее понимание. Телефон замолчал: наставник на том конце явно пытался сообразить, что она имела в виду, как и Такемичи, который сейчас таращился на нее с приоткрытым в недоумении ртом. А Мирай вдруг ощутила прилив энергии, иголочками прошедшейся по всем ее нервным окончаниям. Она схватила телефон и принялась мерить комнату нервными шагами. Мирай не замечала вопросительного взгляда Такемичи, полностью отдавшись уверенности в своей догадке. Обернувшись, она наконец обратила внимание на озадаченное выражение лица Ханагаки и тишину в трубке, что отрезвило ее, возвращая в реальность. — Все дело в Майки, — торопливо пояснила она, стараясь быстрее донести до них это осознание. — В нем и в нас с тобой, — Мирай круговым движением кисти обвела пространство между собой и Такемичи. — Из-за нас, из-за того, что я перелила ему свою кровь, а ты менял его прошлое, стены между разными версиями реальностей, должно быть, смазались для Майки. Мы сейчас ищем момент, когда под действием «Черного импульса» ему открылись воспоминания о всех версиях его личности во всех вариантах реальности. Но даже до этого, до того, как он вспомнил то, что не должен был помнить, законы подреальностей уже не работали для Майки так, как для остальных. Границы между ними стирались все сильнее для него, хоть он и не понимал этого. И потому он продолжал помнить меня, даже находясь в другой ветке. Пока она говорила, глаза Такемичи становились все шире, пока, наконец, не стали походить на два чайных блюдца на его лице. — Пожалуй, в этом есть смысл, — донесся из телефона задумчивый голос Йоричи. — Как скажете, — слабо промямлил Такемичи, зажмурившись. Выглядел он так, будто отпустившая Мирай мигрень теперь передалась ему. — Хайтани! — вдруг выпалила Мирай, заставив Ханагаки подпрыгнуть от неожиданности, но она даже не заметила этого, охваченная волнением. — Йоричи, но как могло выйти так, что меня помнят Хайтани? Я имею в виду тех Рана и Риндо, с которыми мы имеем дело сейчас, в этом времени. Они оба помнят меня из две тысячи девятого года. Как и Мина. Если две тысячи девятый был другой веткой реальности, отличающейся от той, в которой мы живем сейчас, то в их памяти не должно было остаться воспоминаний о нашей встрече в прошлом, разве не так? — Полагаю, все дело в том, что все ветви прошлого ведут к нашему времени, — раздался голос Йоричи из динамика после короткой паузы. — Хайтани добрались до настоящего, до вот этой конкретной точки во времени, больше ни разу не столкнувшись с тобой в прошлом после две тысячи девятого года. Именно поэтому та встреча с тобой осталась в их памяти. — Вы меня потеряли, — пробормотал Такемичи, потирая переносицу пальцами. — Меня тоже, Йоричи, — растерянно призналась Мирай. — Хорошо, давайте так, — покладисто согласился упростить объяснение Йоричи. — Представьте себе многоэтажный дом. Каждый этаж — отдельная ветка реальности, появлявшаяся в результате изменений, которые Такемичи вызывал в прошлом. Крыша здания — наше время, этажи — года. Харучиё Санзу поднимался на крышу, выходя на каждом «этаже». Он повстречал тебя, Мирай, на этаже две тысячи девятого года, а затем поднялся выше, на этаж две тысячи одиннадцатого, где снова пересекся с тобой. Вот только это были разные этажи. На этаже две тысячи одиннадцатого года он вышел без воспоминаний о вашей предыдущей встрече, которые так и остались на этаже «две тысячи девять». — Мирай сосредоточенно кивнула, совсем забыв, что наставник ее не видит. Такемичи массировал переносицу, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Йоричи продолжал: — Если две тысячи одиннадцатый окажется последним годом, последним этажом, на котором Санзу пересекался с тобой в прошлом, то, поднявшись на крышу — в наше настоящее, — он будет помнить только этаж две тысячи одиннадцатого, где видел тебя в последний раз. Но он не вспомнит о нижних этажах и ваших встречах на них. — Кажется, я начинаю понимать, — протянула Мирай. — Классно тебе, — поморщился Такемичи. — В отличие от Санзу, оба Хайтани и их сестра больше не повстречались с Мирай ни на одном из этажей выше две тысячи девятого года, — спокойно продолжил Йоричи. — Они поднялись на крышу, помня единственную встречу с тобой в прошлом, которая произошла в две тысячи девятом году. Именно поэтому у них и сохранились воспоминания о Мирай именно из того года, даже несмотря на то, что это была, скорее всего, другая ветка реальности. Мирай закусила губу, обдумывая все услышанное. Такемичи пробормотал что-то о том, что пойдет заварить чай, но она подозревала, что у него просто разболелась голова от обилия информации. Зато ее мигрень, как ни странно, угасла окончательно. Проводив его взглядом, она спросила: — Но как объяснить то, что в нашем будущем ничего не поменялось после того, как Такемичи вспомнил все эти события в прошлом? Ведь с этими знаниями та его версия должна была бы вести себя совсем иначе. — Здесь я в таком же замешательстве, — нехотя признался Йоричи. А Мирай вдруг остановилась посреди комнаты, замирая от неожиданно пришедшей в голову мысли. В ее памяти с удивительной четкостью всплыло воспоминание о декабрьском вечере 2019-го года, когда Санзу ввалился в пентхаус Майки, обвиняя его в том, что глава забросил дела своей группировки. В тот вечер Санзу, обдолбанный и брызжущий ядом, упрекал Манджиро в том, что тот снова пустил Мирай в свою жизнь после того, как едва смог собрать себя по кусочкам, когда она исчезла восемь лет назад. И сейчас до Мирай яркой вспышкой, хоть и с опозданием, дошло: то, что произойдет между ними в 2011-м году, и было тем загадочным событием, случившимся «восемь лет назад», о котором она так часто слышала от Майки, но так никогда и не узнала никаких подробностей. Смазанно попрощавшись с обеспокоенным Йоричи, Мирай присела на кровать, вновь прижимая пальцы к вискам, хотя от мигрени уже не осталось и следа. Ее мозг дымился, работая на повышенных оборотах. 2011-й год был последним, когда Манджиро виделся с ней в его прошлом: следующая их встреча состоялась через восемь лет, в декабре 2019-го, когда Мирай направила пистолет в его голову в VIP-комнате элитного клуба, решительно настроенная выполнить задание приемного отца. Но ведь на фотографии, ставшей их картой последовательности прыжков, был также указан 2018-й год. Манджиро не помнил их встречу в этом году? Или она попросту не состоялась? Но тогда почему именно 2018-й год был указан на фото? И что все-таки случилось в 2011-м? Что за событие, связанное с ней, произошло в этом году, и почему Манджиро так упорно о нем молчал? Мирай чувствовала близость ответа: он танцевал на кончиках пальцев, облизывал грани ее сознания, прося впустить его. Был только один способ действительно ухватиться за этот ускользающий ответ. Глубоко вздохнув, Мирай поднялась и вышла из комнаты, держа путь на кухню. Она надеялась, что Такемичи уже достаточно пришел в себя, чтобы попробовать еще раз. Им предстояла вторая попытка отправить Мирай в нужный день прошлого.

***

Ладонь полыхнула короткой и резкой болью, когда Мирай провела лезвием ножа рядом с еще совсем свежим порезом. Новая царапина тут же наполнилась горячими алыми каплями и руку пришлось приподнять ладонью вверх, чтобы не запачкать кухонный стол. — Порядок, Такемичи? — мягко спросила Мирай, глядя на зависшего в усталой задумчивости парня. Второй нож в его руке слегка подрагивал. Мирай мимолетно подумала о том, что еще ни разу не использовала эту кухонную утварь в квартире Хайтани по прямому назначению. От звука ее голоса Такемичи встряхнулся, вытаскивая себя из сонного транса. — Я в норме, не беспокойся за меня, — деланно бодрым голосом заявил он и, не теряя времени, резким взмахом ножа полоснул себя по левой ладони, слегка задев давний шрам в ее центре. Его движение было нервным и раздраженным, противореча фальшиво-непринужденному тону. Ханагаки тоже приподнял руку, и алые бусины лениво заскользили по его раскрытой ладони. — Не волнуйся, Мирай, на этот раз я не промажу. Обещаю. Он специально делал вид, будто его ничего не беспокоит; будто переживания, поднятые со дна его памяти этой необходимостью до мельчайших подробностей вспоминать тяжелые и болезненные события — ничего не значили. Мирай тихо вздохнула и подошла к нему, протянула вторую, не порезанную руку и мягко положила ее на его плечо. — Это ничего, Такемичи, — прошептала она, наклоняя голову вбок, чтобы заглянуть в его подернутые туманом усталости глаза. — Я понимаю. Я уже видела, каким он был тогда. Мирай надеялась, что сможет приободрить Такемичи, но вместо этого ее слова внезапно возымели противоположный эффект: Ханагаки напрягся, крепко сжимая челюсти, отчего его обычно добродушное лицо приняло жесткое, более взрослое выражение, а глаза прояснились, став неожиданно прохладными. — Ты еще ничего не видела, Мирай, — угрюмо возразил он, а затем, поймав ее взгляд, потянулся окровавленной ладонью к ее приподнятой руке. — Но ты увидишь. Мрачное окончание его фразы впилось занозой в барабанные перепонки Мирай, когда Такемичи соединил их порезанные ладони и воздух резко выдавило из ее легких. Уже привычно казалось, что ее тело распадается на кусочки, будто сложный конструктор, чтобы протолкнуть ее атомы через пространство и время, а затем заново собрать по разбросанным в темном вакууме пазлам. Подошвы старых кедов слишком резко оказались на твердой земле. Мирай покачнулась, судорожно хватая ртом вернувшийся в мир воздух, и едва не подавилась этим воздухом, когда вместе с ним глотнула и прохладную влагу. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: идет дождь. Такемичи говорил, что в тот день был сильный ливень. Мирай слегка покачнулась, заплетясь ногой за ногу — кости в них еще не успели перестать ощущаться бесполезным киселем, — и несколько раз с силой сомкнула веки, чтобы прояснить зрение. Щурясь от косых струй дождя, Мирай огляделась по сторонам, пытаясь определить, где находится. Дождь и вечерняя темнота, разгоняемая тусклыми фонарями, не облегчали задачу, но она довольно быстро поняла, что стоит возле выхода многоярусной парковки. Отойдя на пару шагов, Мирай обернулась и различила в удалении огни колеса обозрения. Кажется, на этот раз прыжок действительно оказался точным. — Цыпочка, ты что тут забыла? Мирай резко обернулась на грубоватый голос и увидела перед собой двоих рослых парней в темно-серых комбинезонах. Она с отвращением заметила, как подозрение на их лицах буквально за несколько секунд сменилось другим выражением, пока их глаза беспардонно и оценивающе проходились по ней с ног до головы. Что привлекательного эти отморозки могли сейчас увидеть в ней — промокшей, в потертых джинсах и старой куртке, с заживающими царапинами на лице, — Мирай решительно не понимала, но зажегшийся в их зрачках похотливый огонек недвусмысленно отражал их мысли. Мирай нащупала рукоять метательного ножа в подкладке куртки. Пистолет она больше с собой не брала: прошлый прыжок показал, что это могло быть чревато последствиями. Такое оружие было слишком опасным и, попав в не те руки, могло стать причиной настоящей катастрофы. Мирай отступила на пару шагов назад, пока оба парня, предвкушающе скалясь, продолжали надвигаться на нее. Она сосредоточенно сканировала глазами пространство, подыскивая наиболее выгодную позицию для себя, чтобы расправиться с этими двумя с минимальными потерями и перестать, наконец, терять драгоценное время. — А ты молчаливая, — протянул один из парней, сплюнув в лужу, куда только что ступил тяжелым ботинком. — Правильно, нечего зря сотрясать воздух. Пока остальные пиздятся, мы неплохо равлечемся. Он загоготал, довольный своим жалким остроумием, и Мирай поморщилась от звука его блеющего смеха, но через миг ее глаза расширились, уткнувшись в надписи на серой ткани их комбинезонов. Рокухара Тандай. Оба придурка совершенно точно принадлежали к группировке Минами Терано по прозвищу Саус. И один из них только что явно упомянул о происходящей поблизости драке. Мирай натужно сглотнула, чувствуя прилив нервной энергии. Это значило только одно: они с Такемичи действительно не промазали в этом прыжке. Битва трех небожителей происходила прямо сейчас, в этот момент. Мирай приняла более устойчивое положение, внимательно следя за движениями наступающих на нее парней. Ей нужно было закончить здесь все быстро и найти Манджиро. Раздражение от того, что два этих недоноска задерживали ее, зудело под кожей, заставляя кривить губы в отвращении. Но Мирай так и не довелось самой дать отпор несостоявшимся насильникам. Слегка растерявшись от неожиданности, она смотрела, как выпучились и тут же остекленели их глаза, каждого по очереди, а затем оба парня, как подкошенные, повалились лицами вниз, прямо в грязную лужу. Увидев нежданного спасителя, Мирай попятилась назад, повинуясь вшитому в каждую ее клетку инстинкту. Кровь застыла и загустела в венах, превращаясь в ледяное крошево, пока она смотрела на эту кривую ухмылку, болезненно натягивавшую загрубевшую кожу на шрамах в уголках рта. — Так, так, та-а-ак, — почти весело протянул Харучиё Акаши, поигрывая зажатой в одной руке железной трубой. — Интересно, что скажет Майки, узнав, что его приятельница развлекается с членами вражеской группировки. Только такой неадекватный человек, как Санзу, мог углядеть что-то, похожее на «развлечение» в той сцене, которую сам же и прервал. Он вдруг перестал улыбаться: эту улыбку будто стерли с его лица волшебным ластиком, и настолько мгновенная смена выражения выглядела до чертиков пугающе. Санзу в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние и ухватился за шиворот куртки не успевшей отскочить Мирай. Он слегка встряхнул ее и снова ухмыльнулся, упиваясь отразившимся в ее глазах страхом. Санзу мотнул головой, отбрасывая упавшую на лицо мокрую прядь, и снова дернул Мирай, грубо увлекая ее за собой. Ей пришлось крепко сцепить зубы и бороться с собственным телом, каждая клеточка которого разрывалась, переполненная животным порывом бежать от этого человека как можно дальше, потому что он был опасен, опасенопасен, — но Мирай заставила себя следовать за ним. Он собирался привести ее к Манджиро, а это было именно то, чего она хотела, так что Мирай готова была потерпеть его вызывающее дрожь общество. — Я и сама могу идти, — процедила она сквозь зубы, дернув плечом в попытке сбросить его руку. Санзу лишь расхохотался коротким, лающим смехом. — Помалкивай, — обрубил он так агрессивно, что смех, только что плясавший на его мокрых от дождя губах, показался Мирай слуховой галлюцинацией. Санзу тянул ее за собой, идя прямо по лужам: его белым ботинкам из грубой кожи они были не страшны, но тряпичные кеды Мирай моментально промокли насквозь, противно холодя ноги. Дождь отбивался от плотной ткани его белого плаща и, кажется, вообще не причинял ему неудобств. Неудобство ему причиняла Мирай, судя по неприязненным взглядам, которые он то и дело бросал на нее, кривя тонкие губы то ли в усмешке, то ли в гримасе. Мирай невольно споткнулась, тормозя своего конвоира, когда они вышли за угол многоэтажной парковки и ей открылся обзор на широкую уличную стоянку. Казалось, люди занимали каждый миллиметр пространства, создавая сюрреалистичные островки темно-серого, черного и белого. В глазах невольно поплыло от обилия разных униформ. Санзу грубо дернул Мирай, таща за собой и не дожидаясь, пока она выровняет шаг. Они по широкой дуге обошли стоянку, в центре которой уже разгоралась жестокая драка, но в этом человеческом месиве из униформ, окровавленных кулаков и лиц Мирай так и не смогла различить никого знакомого. А Санзу тянул ее за собой, унизительно держа за шкирки, и дождь холодными струйками затекал в оттянутый ворот куртки, продирая кожу неприятным ознобом. Они приблизились к группе людей, одетых в такую же белую, как и у Санзу, униформу, и тогда Мирай неожиданно выцепила из толпы вдалеке искаженное ужасом лицо юного Такемичи. А следом сбилась с шага, когда ее насквозь пронзило темнотой знакомого тяжелого взгляда. Манджиро стоял во главе горстки своих людей, не участвовавших в потасовке, в расстегнутом белом плаще, под которым виднелся черный лонгслив, и смотрел на нее в упор — давящим, пронзительным взглядом. Слегка потемневшие от влаги волосы липли к его бледным щекам, по которым прозрачными слезами катились дождевые капли, будто в насмешку над слезами, что никогда не проливались из его глаз, когда он нуждался в них больше всего. На его лице застыло отстраненно-мрачное выражение, брови сдвинуты к переносице, образуя там недовольную морщинку. Манджиро сверлил Мирай напряженным, острым взглядом, даже не глядя на широко скалящегося Санзу, который ускорил шаг, таща ее за собой. — Я только что застал ее в компании уебков из Рокухары, Майки! Она может быть их шпионкой, — нахально объявил Санзу, взбудораженно касаясь кончиком языка шрама в уголке рта и впиваясь в лицо своего командира жадным взглядом, плохо скрывавшим его ликование от этого умозаключения. — Что скажешь на это? Мирай наградила его таким возмущенным взглядом, что было странно, как его кожа не обуглилась от полыхающей в ней неприязни. Этот чертов псих отлично понимал, что она не имеет никакого отношения к Рокухара Тандай, но у Санзу, кажется, в самой крови была запечатана инстинктивная ненависть к ней, разносившая это чувство ядовитой лавой по его венам. Он будто предчувствовал каждый раз, что рано или поздно Мирай встанет между ним и его королем. Манджиро не удостоил его взглядом, игнорируя голодную жажду похвалы в тускло-бирюзовых радужках, нездорово блестевших под действием таблеток. Он продолжал смотреть только на Мирай, впиваясь глазами в ее зрачки, будто мог прочитать в них ответы на свои вопросы. — Отпусти ее, Санзу, — на одной ноте велел Манджиро. Лицо Санзу вытянулось в удивлении, которое могло бы выглядеть комично, если бы не зазубренная острота взгляда, которым он просверливал дыру в командире. — Что? — переспросил Санзу, наконец убрав с лица эту жуткую улыбку. Его пальцы конвульсивно дернулись на вороте Мирай, мимолетно задев костяшками ее шею, и она судорожно отшатнулась от внушающего ей ужас прикосновения. — Ты разве не слышал, что я только что сказал? — Я тебя услышал, — все тем же плоским голосом отозвался Манджиро, наконец соизволив перевести взгляд на своего подчиненного. — И я разберусь с этим сам. А ты лучше займись делом, Хару. — Он слабо кивнул головой в сторону толпы, где набирало все бóльшие обороты устроенное здесь побоище. Санзу еще несколько секунд буравил взглядом своего командира, но непроницаемое выражение на лице Манджиро не дрогнуло ни на миг. Наконец пальцы Харучиё разжались, напоследок слегка толкнув Мирай, и она хаотично взмахнула руками, чтобы удержать равновесие. Без единого слова Санзу развернулся и решительно двинулся вперед, буквально врываясь в гущу потасовки с крепко зажатой в пальцах железной трубой. Манджиро еще пару секунд глядел на Мирай пугающим, нечитаемым взглядом, затем качнул головой в направлении стоящего позади него темноволосого парня с лисьим разрезом глаз и длинной серьгой в левом ухе. — Стань сзади и не высовывайся, — пустым голосом обронил он, отворачиваясь от Мирай и вновь обращая взгляд на становящуюся все более кровавой битву. — Ты не должна была здесь появляться. Мирай сцепила зубы, загоняя назад все слова, что жгли ее язык. Но спорить с Манджиро сейчас было бы глупо — вокруг слишком много ушей, которым не предназначался этот разговор между ними. Стоявший возле нее брюнет скользнул по Мирай настороженно-заинтересованным взглядом, чуть склоняя вбок голову, отчего его собранные на одну сторону волосы отдельными прядями свесились на лицо. Мирай нервно сжала кулаки, чувствуя напряжение от препарирующего взгляда его темных глаз с хитрым прищуром. — Коко, — обратился к нему Манджиро, не удостоив взглядом. — Мы пока понаблюдаем. Брюнет среагировал на его слова моментально, тут же переводя внимание с Мирай на командира. Он ступил ближе к Манджиро, оставляя Мирай бесполезно стоять за их спинами, но его слова она расслышала четко и ясно: — Не будешь действовать, босс? Мирай вдруг подумала, что голос Коко как нельзя лучше подходил своему владельцу: бархатистый и вкрадчивый, но под этой медовой оболочкой таились пропитанные опасным ядом иглы. — Ага, — без каких-либо эмоций отозвался Манджиро. — Пока оставлю все на Харучиё. Его слова будто стали безмолвным знаком для Мирай: она вновь перевела взгляд с затылка Манджиро в гущу сражения. Ее глаза очень быстро нашли Санзу — он выглядел устрашающе с вновь вернувшейся на лицо безумной улыбкой, растянутой так широко, что она совершенно точно должна была причинять ему боль. — Тебе… все равно? — осторожно спросил Коко, бросая испытывающий взгляд на Манджиро, который лишь склонил голову вбок, так ничего и не ответив. А Мирай, стоя за их спинами, неожиданно уткнулась взглядом в еще одно знакомое лицо. Она хорошо помнила его, помнила этот страшный шрам, пересекающий лоб и висок. Это лицо осталось вырезанным в ее памяти, только в тот день оно было покрыто живописью из кровавых разводов и белейшего снега, пока ее руки отчаянно пытались удержать его жизнь внутри израненного тела. Какуче. Это был он, без сомнения: сражался на стороне Рокухара Тандай в этой битве. Мирай натужно сглотнула, давя всколыхнувшиеся эмоции. Ей нужно было оставаться собранной. Она видела, как Санзу прокричал что-то, бросаясь на Какуче с занесенной в руке железной трубой, но он не успел обрушить ее на голову выбранного противника. Сзади к нему неслышной тенью подкрался человек, которого Мирай узнала моментально и инстинктивно отступила еще дальше назад, скрываясь за спинами Манджиро и Коко. Он не должен был увидеть ее. Не должен был подняться на другой «этаж», нарушив свои воспоминания в будущем. На утонченно-красивом лице Рана Хайтани играла очаровательная, но леденящая кровь улыбка, пока он накручивал одну из кос на телескопическую дубинку, которой только что огрел по голове волком глядевшего на него Санзу. Ран что-то говорил ему, продолжая улыбаться, и не смотрел в их сторону, но Мирай все равно чувствовала, как щупальца напряжения сдавливают ее внутренние органы. Она пожалела, что в ее куртке нет капюшона, который она могла бы накинуть на голову, скрыв лицо от всех людей, кому не полагалось увидеть ее здесь и сейчас. — Майки, тебя точно все устраивает? — продолжал допытываться Коко, глядя на командира с недовольно-озадаченным прищуром. — Такими темпами Брахманы заберут всю славу себе, и битва закончится. Манджиро пошевелился, и Мирай вновь перевела на него взгляд, глядя, как он расплетает сложенные на груди руки и слегка наклоняет вниз голову. Она проследила глазами за дождевыми каплями, стекавшими с его мокрых волос и прокладывавшими себе путь по белой ткани плаща. Мирай чувствовала себя будто в ловушке во всей этой ситуации. Она не могла повлиять на происходящее, потому что ей нельзя было вмешиваться: одно ее присутствие здесь уже ставило под угрозу установленный порядок событий. Поговорить с Манджиро она тоже не могла, потому что сейчас, максимально сконцентрированный на разворачивающейся перед ними битве, он казался таким далеким и недостижимым. И Мирай чувствовала что-то еще: оно было под его кожей, запечатано так глубоко внутри, но все равно проступало невидимыми пятнами на воздухе вокруг него. Она чувствовала рев бури под гладью его искусственного спокойствия. — Думаешь? — лишенным эмоций голосом прошелестел Манджиро, не глядя на своего советника. Коко раздраженно покачал головой, бормоча себе под нос что-то невнятное. Со вздохом он на миг прикрыл глаза, будто прося терпения. — Кто эта девушка? — резко бросил он, качнув головой в сторону застывшей позади них Мирай. Она ждала, что Манджиро обернется. Хотела, чтобы он обернулся. Чтобы посмотрел на нее. Но Манджиро оставался неподвижным: стоял не шевелясь под слишком промозглыми для лета струями дождя, и тот факт, что он упрямо не смотрел на нее, что впервые на ее памяти выталкивал Мирай за пределы возведенной вокруг его души стены — ранил ее сильнее, чем все люди в ее жизни, когда-либо причинявшие ей боль. Потому что боль, которую ей мог причинить Манджиро — не шла ни в какое сравнение. Однажды в этом переплетении прошлого и будущего, памяти и ее отсутствия, из которых состояла незримая, неразрывная связь между ними, Манджиро сказал, что ей он позволил бы убить его. Мирай знала глубоко внутри себя, что он тоже мог бы убить ее, уничтожить до самого основания, — и это было бы куда страшнее физической смерти. Всепоглощающий, неудержимый порыв увидеть его глаза, встряхнуть, заставить его вернуться к ней забурлил в крови, распаляя кожу, покалывая изнутри тысячей иголочек. Перестав обращать внимание на кого бы то ни было, забыв о стоящем рядом Коко, она шагнула к Манджиро, который так и не дал своему подчиненному ответа. — Посмотри на меня, Майки, — глухо попросила Мирай, но сама не была уверена, что сказанное было просьбой. Для нее это было жизненной необходимостью, неутолимой, первобытной нуждой. Будто услышав безмолвный рев пламени, что с каждой секундой все горячее полыхало в ее груди, Манджиро слегка повернул голову, и Мирай ухватилась взглядом за его точеный профиль. Мокрые волосы липли к его щекам, влажные от дождя ресницы были приопущены, скрывая пустоту глаз. Его кожа казалась фарфоровой, ненастоящей — как у неживой куклы, и Мирай ненавидела эту непроницаемую маску на его лице, которая всегда покрывалась трещинами и ломалась, когда он был с ней. Всегда, — но не в этот раз. Коко тактично отступил на пару шагов назад, но Мирай продолжала чувствовать его настороженный взгляд. Вот только ей больше не было дела до него, не волновало, если этот парень услышит больше, чем следовало. В ее душе, в ее голове, в ее сердце не хватало места для других мыслей и чувств, кроме тех, которыми до предела наполнял ее Манджиро, и, казалось, она в любой момент могла разлететься на осколки, не выдержав их силы. — Я велел тебе не искать меня больше, — лишенным жизни голосом проговорил Манджиро, так и не повернувшись к ней до конца. Боль, обида и раздражение вперемешку с пониманием его мотивов всколыхнулись внутри Мирай, подступая к горлу необдуманными словами, а еще больше — желанием просто заорать без слов, кричать, пока не лопнет ее горло. Может быть, хотя бы тогда перестанет так сильно жечь внутри. — Я плохо подчиняюсь приказам, Майки, — отчеканила Мирай, с облегчением отметив, что голос не дрожал. — Ты поступил так же со всеми своими близкими, не так ли? Сделал все, чтобы они перестали тебя искать. Вот только со мной у тебя это не получится. Его ресницы дрогнули — от ее ли слов, или от дождевой капли, скатившейся с его виска на щеку, Мирай не знала. Глаза Манджиро так и не поднял, так и не посмотрел на нее, хотя она не отрывала от него заряженного тысячей эмоций взгляда, впитывая глазами его лицо. Он молчал очень долго, — а может, Мирай просто показалось так, потому что время как будто нарушилось в этот момент, сломалось, забыв о том, как управлять своими секундами. Бледные губы Манджиро наканец разжались, и, все так же не глядя на нее, он прошептал едва слышным, глухим, но наконец-то больше не мертвым голосом: — Кен-чин тоже меня не послушал. Его слова окатили Мирай обжигающим холодом, подобно ушату ледяной воды. Конечно же, он знал. Уже знал, что Кен Рюгуджи погиб немногим более часа назад. Манджиро стоял сейчас здесь, пустым взглядом смотрел на кровавое побоище, и дождевые капли смеялись, насмехались над ним, обтекая небесными слезами его сухие глаза, на дне которых, под слоями бронированного, вышколенного спокойствия, бушевала невидимая ни для кого пучина горя. Он стоял здесь, пустой и холодный, с выпотрошенным сердцем, — и никто, никто не видел зиящую дыру в его груди. — Наконец-то добрался, — раздался впереди глухой, суровый голос. Манджиро повернулся на звук, и Мирай тоже машинально отыскала взглядом говорившего. Это было просто: Какуче стоял прямо перед ними, сжимая крепкие кулаки до побеления костяшек. Его глаза — один багрово-карий, второй подернутый тусклым бельмом после травмы, — с угрюмой решимостью буравили лицо безразлично глядевшего на него Манджиро. — Ты же не из тех, кто издалека наблюдает за боем, — проговорил Какуче, слегка поведя головой, отчего всколыхнулась длинная серьга в его правом ухе. — Ведь так, Майки? — Хм-м… А я-то думал, смогу просто постоять тут в теньке, — бесцветно протянул Манджиро, и его голос звучал так монотонно, что различить насмешку в нем было практически невозможно. — Но от тебя я другого и не ждал, Какуче. — Я давно хотел столкнуться с тобой по-серьезному, — торжественно объявил Какуче, и его губы дернулись в гримасе, которую Мирай не смогла прочитать. — Еще с того дня. Сердце Мирай пропустило удар — слишком свежи были ее воспоминания о крови на снегу и навеки застывших фиалковых глазах, чей исчезнувший из реальности взгляд, похоже, по сей день продолжал преследовать Какуче неупокоенным призраком. — Ну, тогда попробуй, — скучающе отозвался Манджиро, делая медленный шаг к напряженно застывшему парню. У Мирай во рту поселилась высушенная пустыня, несмотря на влагу, бесконечно орошавшую ее лицо. Она в волнении закусила губу, не зная до конца, чего ждать: Такемичи плохо помнил этот момент и не смог описать его ей подробно. Но он помнил, что произошло дальше — и Мирай не была уверена, что у нее хватит сил просто смотреть на… Это случилось так быстро, что она даже не успела отследить движение Какуче. Его кулак с крушащей силой врезался в скулу Манджиро, заставляя его голову дернуться в сторону; взметнувшиеся мокрые пряди тут же облепили сбитую кожу на его щеке. Удары сыпались один за другим, разбивая фарфоровую маску на лице Манджиро, — но он ни разу не попробовал заблокировать кулаки противника. Просто позволял Какуче избивать себя, не делая ни единой попытки защититься. Мирай услышала, как с шипением втянул воздух сквозь зубы стоявший сбоку от нее Коко, и этот звук будто вернул ей ощущение собственного тела, потому что она сразу же почувствовала боль в ладонях, в которые почти до крови впились ее ногти. Манджиро не давал отпора, не нанес ни единого удара. Стоял под дождем, опустив голову, и не прекращающийся ливень слизывал кровь с его лица, размазывая ее алыми потеками на коже. Какуче тяжело дышал, стоя напротив него с до дрожи стиснутыми кулаками, и его грудь бурно вздымалась под серым комбинезоном от сбившегося дыхания. — Какого черта, Майки! Да что с тобой? — прорычал он, яростно оскалившись. — Почему не бьешь в ответ? Нахера ты вообще сюда приперся?! Манджиро молчал, как будто не услышал ни единого слова. Его взгляд был устремлен вниз, слипшиеся от влаги ресницы мелко подрагивали, но Мирай была готова поклясться, что сейчас он не видит перед собой ни Какуче, ни происходящую за их спинами битву. Медленно, заторможенно, он поднял руку, раскрыл ладонь, подставляя ее под струи дождя; несколько секунд смотрел на прозрачные капли, собиравшиеся в островки влаги на его коже. Мирай смотрела только на него и чувствовала, как ускоряется ее сердце, сжимаясь в предчувствии новой боли. Манджиро вдруг сжал в кулак мокрую от дождя ладонь, поднес к груди и вдавил в сырую ткань черной кофты под оставшимся на плечах белым плащом. Он давил и давил, будто хотел насквозь пробить кулаком собственную грудь и остановить сердце. Манджиро продолжал не мигая смотреть на асфальт под своими ногами. Его губы слабо шевельнулись, и сквозь шум дождя Мирай различила разбитое, еле слышное: — Кен-чин… Как же пусто внутри. Его слова исторгли едва слышный стон из груди Мирай, который она тут же заглушила кулаком. Все внутри нее рвалось к нему в желании укрыть, защитить его душу, потому что в этот момент во всем мире и за его пределами не было никого более сломанного и одинокого, чем Манджиро Сано. Но, уже почти сделав этот необдуманный, безрассудный шаг к нему, Мирай замерла, полностью останавливаясь и чувствуя, как напряжение тисками зажимает ее мускулы. Что-то случилось. Что-то поменялось. Она разглядела это в его плечах, которые перестали дрожать, разглядела в наклоне головы, внезапно ставшем хищным. Еще секунду назад перед ней стоял Манджиро, разбитый и сломленный. Сейчас же тот, кто глядел на Какуче жаждущим крови полуслепым взглядом, не имел с Манджиро ничего общего, кроме запретных, опасных воспоминаний. Он медленно поднял голову, и было в этом движении что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Какуче тоже почувствовал это, судя по тому, как неуверенно отступил назад в то же время, как Манджиро шагнул к нему. — Что за… — пробормотал Коко, в недоумении хмурясь. Он двинулся вперед, но оступился, когда резко вытянутая в сторону рука Мирай уперлась в его грудь, останавливая. — Не подходи к нему, — глухо прошептала она, не сводя напряженного взгляда со спины Манджиро. Мирай прекрасно знала, что происходит. Другой подавил Манджиро, воспользовавшись уязвимостью его души и украв у него контроль. Проклятие, которое они с Такемичи обрушили на самого дорогого человека, вырвалось на свободу — и оно жаждало крови. Миг — и Какуче уже лежал на земле с разбитым лицом, наполовину утопленным в луже. А Манджиро двигался вперед, будто олицетворение самой неотвратимости, впечатывая тяжелые, размеренные шаги в покрытый лужами асфальт. Он остановился напротив Терано Сауса, который возвышался над ним, подобно несокрушимой скале. Травмированную руку Мирай прострелило болью, когда она слишком сильно сжала кулак, но она почти не обратила на это внимания. Саус глядел на Манджиро сверху вниз с презрительным снисхождением, абсолютно уверенный в своем преимуществе и превосходящей соперника силе, опьяненный непобедимостью, которая давалась ему всегда так легко. Давалась до встречи с Манджиро Сано, но он пока что не знал об этом. Не знал, что сейчас сквозь его согнутые в предвкушении битвы пальцы утекал его последний шанс уйти отсюда живым. — Наконец-то готов подраться, Манджиро Сано? — пророкотал он гулким басом, растягивая губы в хищной улыбке, обнажившей крепкие зубы. — Не вмешивайся, Майки! — прозвенел поднявшийся почти до болезненной высоты женский голос. Мирай увидела растрепанную и взъерошенную Сенджу с глазами совершенно дикими на белом лице. — У меня битва один на один с Саусом! Мирай не видела взгляд, который бросил на нее Манджиро; заметила лишь, как еще сильнее побелело лицо Сенджу, как она отступила назад с таким ужасом в глазах, будто видела перед собой не человека, а демона во плоти. Мирай знала, каким мог быть Манджиро в таком состоянии. Прекрасно понимала, почему люди шарахаются от него в эти моменты. В ее голове разносился колокольный звон, обрывочные мысли сталкивались друг с другом, пытаясь отыскать правильное решение в происходящем кошмаре. Может ли она вмешаться? Не может, потому что все, что произойдет сейчас — все, что уже произошло в ее будущем, — не должно измениться. Но как могла она просто стоять на месте, когда… — Сдохнуть хочешь? — хрипло бросил Манджиро в сторону Сенджу, которая невольно попятилась еще дальше, не сводя с него парализованный ужасом взгляд. А Саус уже с ревом несся на него, но за движениями Манджиро почти невозможно было уследить. Его нога взлетела в воздух, разбивая летящие с неба дождевые капли, и врезалась в висок Терано с отвратительным, хлюпающим из-за влаги звуком. Саус устоял на ногах, что казалось немыслимым после такого удара, и потряс головой, как промокший пес, пытаясь восстановить резкость в глазах. Вряд ли он ожидал такого. И Манджиро не собирался давать ему возможность оклематься, уже двигаясь к нему с ленивой грацией хищника, загнавшего добычу в ловушку. В следующий миг случилось то, чего Мирай ожидала, но, тем не менее, появление Такемичи все равно заставило ее резко втянуть воздух сквозь зубы. Он рисковал, страшно, опасно рисковал, приближаясь к такому Манджиро, но безрассудное мужество гнало его вперед в попытке остановить весь этот ужас. Такемичи загородил дорогу Манджиро, расставив руки в стороны, и сейчас казался одновременно таким хрупким, но и таким нерушимым в своем намерении помешать тому, что все равно случится. — Хватит уже, Майки! — закричал он, весь дрожа то ли от сырости дождя, то ли от волнения. — Если продолжишь с ним драться, он умрет! Соленая влага смешивалась с дождевой на его побелевших щеках, а Манджиро сверлил бывшего друга неодушевленным, ледяным взглядом. Что-то голодное и безжалостное глядело на Ханагаки из темноты его остановившихся глаз. — Решил преградить мне путь? — прошелестел Манджиро голосом таким же пустым, как и его взгляд. — Тогда я тебя уничтожу. Треск кости был оглушительным, и Мирай пришлось чуть ли не до крови закусить костяшки, чтобы сдержать рвущийся из нее вопль. Такемичи взвыл от боли, валясь на колени и баюкая повисшую плетью руку. — Какого хера… — ошарашенно прохрипел застывший рядом с Мирай Коко, который не мог оторвать пропитанного ужасом взгляда от происходящего в нескольких метрах от них. — Как пожелаешь сдохнуть? — Мирай по губам прочитала эти слова Манджиро, брошенные Саусу и украденные шумом начавшего затихать дождя. Она чувствовала, что горит изнутри: казалось, кожа и волосы скоро обуглятся от этого безумного невидимого пламени. Мышцы в ногах ныли от усилий, которые Мирай прикладывала, чтобы не сдвинуться с места. Она знала, что сейчас произойдет. И позволить этому случиться было еще страшнее, еще тяжелее, чем смотреть на жизнь, вместе с кровью вытекавшую из остывающего тела Изаны Курокавы. И она снова ничего. Не могла. Сделать. Не имела права. Потому что нарушать ход этих событий было запрещено. Если нарушится установившееся будущее, их с Такемичи задача исправить все, что происходило с Манджиро, может значительно усложниться. Но как, как могла она заставить себя стоять и просто смотреть? Смотреть, как валится на мокрый асфальт казавшееся несокрушимым тело Сауса. Смотреть, как Манджиро седлает его и заносит омытый кровью кулак — снова, снова, и снова, — а в глазах его нет ничего, кроме целеустремленной решимости забрать чужую жизнь, чужую судьбу, отнять ее точно так же, как отняли этим вечером жизнь его лучшего друга, точно так же, как отняли его собственную. — Не надо, Майки! — надрывно кричал Такемичи, захлебываясь слезами. Мирай чувствовала их, его слезы. Они растворялись в ее собственных, катившихся по щекам наперегонки с дождевыми каплями, пока ее сердце крошилось, крошилось, крошилось от происходящего. Мирай видела смерть, смотрела ей в лицо чаще, чем в лица любимых людей; она сама подводила костлявую за руку к своим жертвам и отрешенно наблюдала, как небытие поглощает их, довольно облизываясь. Мирай с семи лет была на «ты» со смертью. Она отдавала себе отчет в том, что руки Манджиро были покрыты кровью едва ли не больше ее собственных: он омоет их в этой крови бесчисленное множество раз за поджидающие в будущем годы. Но быть свидетельницей того самого первого, самого страшного, самого трагичного раза, когда смерть впервые забрала себе чужую душу его руками — это было выше ее сил. Разум Мирай плавился от боли, которую причиняло ей увиденное. Такемичи сказал, что 2011-й был тем годом, когда Манджиро окончательно погрузился во тьму. Сейчас Мирай своими глазами смотрела, как эта тьма обволакивает его, отравляя сердце. И ей хотелось выцарапать себе глаза, чтобы перестать, перестать, перестать смотреть на это. Она знала, что Манджиро не остановится. Знала, что она не станет его останавливать — и ненавидела себя за это. Когда Манджиро поднялся на ноги, слегка пошатываясь, на асфальте уже лежало просто нечто, бывшее когда-то человеком. Лица больше не было: на этом месте зияла рана, сплошь состоявшая из разбитого, раскуроченного, кровавого мяса. Кровь ленивыми струйками стекала со все еще сжатого кулака Манджиро, смешиваясь с дождевой водой на земле. Он возвышался над неподвижным телом и безразлично созерцал дело рук своих. Такемичи, давясь слезами и истерикой, подполз к неподвижному Саусу, и Мирай смотрела сквозь красный туман, затянувший ее зрение, как лихорадочно его трясущиеся пальцы пытаются нащупать пульс на шее пониже того страшного сырого месива, что еще несколько минут назад было лицом человека. — Он не дышит, — донесся до Мирай сбивчивый, надрывный шепот Такемичи. Приступ истерики накрывал его, это было видно невооруженным глазом, а Ханагаки все повторял и повторял, как заевшая пластинка: — Он не дышит. Не дышит. Он не дышит, Майки, он не дышит. — Твою мать… — сдавленно прошептал Коко, и Мирай слышала, как дрожит его голос. Буквально слыша скрип своей одеревеневшей шеи, она заставила себя повернуться к нему, перевести взгляд на его позеленевшее лицо, чтобы не смотреть на Манджиро, застывшего вырванным из фильма стоп-кадром, омытого дождевой водой и кровью. Все мысли сбились в распухшую вату в ее голове, но даже в таком состоянии Мирай смогла почувствовать отголоски уважения к Коко, невероятно быстро взявшему себя в руки. Обрывки его речи, произносимой дрожащим, но все равно властным голосом, с трудом пробивались через ее отказавшие барабанные перепонки: что-то о том, что Сенджу проиграла Саусу, а Саус был повержен главой Свастики Канто, что означало их безоговорочную победу в битве. Кто-то продолжал кричать, кричать на Манджиро — незнакомый Мирай мужчина со шрамом на лице, одетый в цвета Брахмана. Он обвинял его, оскорблял. По коже Мирай прокатывалась дрожь ужаса от его безрассудности: к Манджиро нельзя было никому приближаться, когда он был в таком состоянии. И он подтвердил это незамедлительно, с такой силой ударив коленом в лицо мужчины, что того отбросило назад. Новая кровь расплылась багровыми пятнами на белой ткани брюк Манджиро, и в голове Мирай пронесся немного истеричный вопрос о том, чем он мог руководствоваться, выбирая именно этот цвет для униформы своей новой группировки. Красное всегда так заметно на белом… — Тебе тоже следует сдохнуть, — безразлично произнесла тьма, завладевшая связками Манджиро, вновь зажигаясь голодным блеском в его мертвых глазах. Мирай пошатнулась, глядя на Такемичи, в последний момент вскочившего между Манджиро и его новой жертвой. Иррациональный страх за него проволокой впился в ее сердце, несмотря на то, что Такемичи был жив и здоров в будущем. Мирай прекрасно это знала, но обуявший ее ужас был сильнее разума и логики. — Это уже перебор, Майки! — кричал Такемичи, захлебываясь словами, а сломанная рука безвольно висела вдоль его бока. — Остановись, слышишь ты? Я прошу тебя, остановись! Вот только Манджиро не останавливался. Он не мог. В теле, что сейчас уверенными, точными ударами выбивало дух из Такемичи, почти ничего не было от человека, которого они с Мирай знали. Зато другой будто узнавал Такемичи. Словно ему было доступно знание, запечатанное в самой ткани времени — о том, что именно этому парню он отчасти был обязан своим появлением. И другой желал забрать его жизнь в обмен на свою собственную. Мир плыл перед глазами Мирай. По ее пальцам текла кровь — она даже не заметила, что прокусила собственные костяшки, пытаясь справиться с раздиравшим горло криком. Кровь была везде: на ритмично вздымающихся кулаках Манджиро, на распухшем, теряющем свои очертания лице Такемичи, на земле, в лужах, в самом воздухе. Мирай как во сне глядела на Сенджу, бросившуюся к ним, рухнувшую на колени с надрывным восклицанием о роспуске Брахмана и их подчинении Свастике Канто. С трудом переведя спертое от ужаса дыхание, Мирай обессиленно подумала, что сейчас, вот сейчас этот кошмар должен закончиться — ведь Такемичи говорил, что Манджиро остановился после слов Сенджу. По крайней мере, так ему рассказывали, когда он очнулся в больнице. Но сейчас что-то было не так. Потому что Манджиро не останавливался. Его кулаки с пугающей сосредоточенностью продолжали вбиваться в покрытое кровью лицо лежавшего под ним Такемичи. Люди кричали; несколько голосов повторяли и повторяли его имя, но Манджиро не реагировал. Сенджу лежала рядом с ними без сознания: Манджиро вырубил ее, когда она попыталась оттащить его от Такемичи. Жар поднялся по венам Мирай. Она уже видела его таким — в том декабре, который принадлежал им двоим, в доме Баджи, а затем и в подвале, куда затащили их враги. В тот раз Манджиро точно так же не мог остановиться, не мог восстановить контроль над своим телом, потому что другой оказался слишком силен и не реагировал ни на что, кроме… — Майки, остановись… — хотела прокричать Мирай, но из распухшего горла вырвалось лишь скрипящее хрипение. Он не останавливался, и если он продолжит, Такемичи не переживет этот день. И она не могла этого допустить. Он должен услышать ее. — Манджиро! Ее голос влился в разрозненные выкрики, создававшие жуткую какофонию ужаса и беспомощности в воздухе, но каким-то образом тьма, что царила внутри главы Свастики Канто, отозвалась, реагируя на ее зов. Словно голос Мирай был единственным звуком во Вселенной, несмотря на царящие вокруг шум и хаос. Его разбитый, покрытый кровью кулак завис в воздухе, а спустя один удар сердца Мирай окатило жгучим холодом, глядевшим на нее из родных глаз. Другой смотрел на нее глазами Манджиро, вглядывался внутрь нее, будто мог проникнуть взглядом за тонкую клетку из кожи и костей, скрывавшую внутри себя ее сердце. Он смотрел и смотрел, так, будто Мирай была одновременно всем самым прекрасным и самым отвратительным по эту сторону жизни и за ее чертой. И Мирай смотрела в ответ, пропуская через себя эту тьму, смело вглядывалась в нее. Бросала ему вызов. Время лопнуло раздутым до предела воздушным шаром, осыпая этот зависший в бесконечности миг потухшими секундами. Он целую вечность смотрел на нее, обжигая пылающей в глубине чужих-родных глаз ненавистью и бессилием противиться тому влиянию, что на него каким-то образом оказывала их связь. Мирай стояла слишком далеко, чтобы заметить эту рябь, наконец прошедшуюся по его темным радужкам, но что-то в лице Манджиро дало знать: тьма отступала, неохотно, с боем возвращая ему контроль. Мирай вздрогнула — просто не смогла сдержать инстинктивную реакцию тела, — когда Манджиро одним плавным движением поднялся на ноги, оставляя потерявшего сознание Такемичи лежать на асфальте сломанной куклой. Его лицо вновь стало закрытой, нечитаемой маской, которую Мирай ненавидела всей душой. В повисшей над стоянкой тишине Манджиро сделал тяжелый шаг вперед, затем еще и еще один. Все взгляды были прикованы к нему — исполненные ужаса, настороженности, уважения, — но он будто не чувствовал их. Мирай окаменела, парализованная и неспособная двинуть ни единым мускулом, когда Манджиро приблизился к ней. Все смотрели на него и, значит, смотрели на нее тоже, но у нее не осталось сил беспокоиться о том, что ее увидит кто-нибудь вроде братьев Хайтани, которые в их общем будущем не должны были помнить ее в этих событиях. Снова было это выбивающее почву из-под ног ощущение: будто Манджиро занимал в пространстве куда больше места, чем физически полагалось его телу. Мирай перестала дышать, когда он приблизился, не зная, чего ожидать от него сейчас, но Манджиро просто прошел мимо нее, не удостоив взглядом, и бросил в сторону Коко отрывистое: — Отвези ее ко мне и запри. А затем был вспоровший эту мертвую тишину рев движка; полоснувший по глазам свет фар, на миг выхвативший из тьмы табличку с надписью «Kamikaze» вместо номерного знака; мелькнувшие в толпе тускло-бирюзовые глаза под белесыми ресницами, в которых отражалась голодная, не наевшаяся досыта тьма; чьи-то руки, с неожиданной осторожностью сомкнувшиеся на плечах Мирай. Дождь наконец закончился, так и не успев до конца смыть заливавшую асфальт кровь.