Пепел на губах

Это чувство — как конец всех времен, Как будто близится что-то страшное. Ты живешь в мире своей лжи, Но стены вокруг тебя рушатся. Как мне принять тот факт, что я тебя теряю? The Rasmus — Lost and Lonely _________ Мирай сразу же поняла, что они снова промахнулись. Потому что вместо парка аттракционов, куда она должна была попасть, прыжок забросил ее в шумный торговый центр. Почему перемещение снова сбилось? Мирай подозревала, что дело на этот раз было в моральном состоянии Такемичи. Она прекрасно видела, как подкосила его необходимость выуживать из памяти события этого года. Такемичи винил себя в слабости и нерасторопности, в том, что оказался недостаточно предусмотрителен, чтобы предотвратить одну из ключевых, самых страшных трагедий. Гибель Кена Рюгуджи. Его смерть висела тяжким грузом на душе Такемичи. Его смерть стала последним гвоздем, собственноручно забитым Манджиро в крышку гроба, в котором он похоронил свое прошлое и дружбу с самыми дорогими ему людьми. Наконец выйдя на улицу из забитых людьми коридоров торгового центра, Мирай вздохнула с облегчением. Толпа давила на нее, вызывая свербящее напряжение внутри. Она осмотрелась по сторонам в поисках газетного киоска или электронного табло на любом из многочисленных магазинов: нужно было понять, в какой год ее занесло. Так ничего и не найдя, Мирай вышла из торгового комплекса и свернула в одну из тихих улочек. Хотелось уйти подальше от шумной толпы. Громкий жалобный возглас откуда-то сбоку заставил ее остановиться. Этот болезненный стон повторился и очень быстро перерос в приглушенные ругательства. «Не встревать в неприятности», — мысленно напомнила себе Мирай. Она могла бы просто пойти дальше и сделать вид, что ничего не слышала. Так было бы правильно и безопасно для нее. Но этот тоненький писк явно принадлежал женщине, которой было очень больно. Раздраженно цокнув языком, Мирай на миг закатила глаза и решительно двинулась на звук. Она просто проверит, что с неизвестной девушкой все в порядке и пойдет своей дорогой. Едва она завернула за угол, глазам открылась живописная картина: посреди улочки прямо на асфальте сидела совсем молоденькая девушка в красивом черном топе и юбке, чей цвет выгодно подчеркивал ее платиново-светлые волосы. Босая на одну ногу, она растирала пальцами покрасневшую щиколотку, а рядом валялась туфля на высоченном каблуке. Вернее, каблук валялся отдельно от туфли. На секунду в голове Мирай трепыхнулся мимолетный вопрос, возможно ли в принципе передвигаться на таких шпильках, который растворился в наконец пришедшем понимании, почему девушка подняла столько шума. Все было очевидно: она просто подвернула ногу на этих дьявольских каблуках. Как она вообще доковыляла сюда в такой обуви? Впрочем, Мирай это все не касалось. Она убедилась, что девушке не грозила опасность, а значит теперь могла с чистой совестью уйти отсюда, пока ее не заметили. Мирай уже успела наполовину развернуться, когда до нее донеслось тихое, недовольное бормотание девушки: — Все Такемичи виноват, почему не сказал, чтоб я не покупала эти туфли? Мирай застыла с поднятой ногой, так и не шагнув вперед. Она же не ослышалась? Девушка только что упомянула Такемичи? Мирай нахмурилась. Возможно, это просто совпадение. Мало ли, сколько еще парней с таким именем живет в Токио? Промедление, вызванное минутной растерянностью, лишило Мирай шанса незаметно скрыться отсюда: девушка ее заметила. — Мисс! — жалобно позвала она. — Не могли бы вы помочь мне подняться? Глаза, бирюзово-голубые и огромные в обрамлении пушистых светлых ресниц, смотрели на нее умоляюще и жалобно. Мирай тихо и коротко вздохнула. Вероятно, она об этом пожалеет, но девчонка выглядела такой несчастной, что Мирай не смогла просто взять и уйти. К тому же стоило проверить, был ли Такемичи, которого она упомянула, тем самым. Успокоив себя этим подобием оправдания для своей мягкотелости, Мирай приблизилась к девушке и присела рядом с ней. — Не торопитесь вставать, дайте я вначале осмотрю щиколотку. Выглядела нога не слишком обнадеживающе: щиколотка уже успела покраснеть и припухнуть. Когда Мирай аккуратно прикоснулась к ней кончиками пальцев, девчонка болезненно зашипела сквозь зубы и попыталась отдернуться. — Так, ладно, — пробормотала Мирай. — Если сейчас попытаетесь нагрузить ногу, будет только хуже. Нужно зафиксировать сустав, чтобы вы хоть как-то могли передвигаться. Говоря это, Мирай уже рылась в сброшенном с плеча рюкзаке в поисках эластичного бинта. Найти его в горе лекарств и медицинских принадлежностей, которую она тащила с собой в каждый прыжок, оказалось непросто. — А вы врач? — с уважением поинтересовалась девушка, глядя, как Мирай разматывает катушку бинта. — Нет, я ветеринар. — Ух ты, класс! Ай-ай-ай, — тут же запищала девчонка, когда Мирай принялась бинтовать ее щиколотку. — Простите, нужно потерпеть, — извиняющимся тоном пояснила она, продолжая аккуратно заматывать травмированную ногу. — Да ничего, просто неожиданно было. Так-то я боли не боюсь, — непринужденно поделилась девушка, натягивая черную юбку до самых колен. — Я в детстве тоже хотела стать ветеринаром, — продолжила она откровенничать и, тут же перескочив на новую тему, выпалила: — Ой, а у тебя глаза разноцветные! — Смутившись, девушка очаровательно улыбнулась: — Ничего, если я на «ты» буду? Терпеть не могу «выкать» людям. — Ничего, — улыбнулась Мирай, про себя думая, что девочка забавная. Добродушная непосредственность незнакомки удивительным образом располагала к ней, и Мирай неожиданно для себя вдруг призналась: — Дорогой мне человек однажды сказал: правый глаз голубой оттого, что я очень много смотрела им на небо. — Да он романтик, — тут же расплылась в широченной улыбке девушка и хитро прищурилась. — Твой парень? — Снова не дав Мирай ответить, суетливо замахала на нее руками. — Извини-извини, это не мое дело, конечно же. Ой, меня, кстати, Сенджу зовут. Пальцы Мирай, уже закреплявшие бинт на ее щиколотке, остановились. Сенджу? Слишком много всего для простого совпадения. Девушку зовут Сенджу, и до этого она уже упомянула имя «Такемичи». Мирай скользнула взглядом по чистому лицу, еще не утратившему детскую округлость щек. Она была уверена: ногу она только что забинтовала Сенджу Кавараги, лидеру группировки Брахман, которая совсем скоро падет, поглощенная Свастикой Канто. Возможно, что прыжок перенес ее не так уж и далеко от нужной даты. Сенджу вопросительно смотрела на нее, моргая пушистыми светлыми ресницами, и Мирай облизнула вмиг пересохшие губы. Новая знакомая явно ждала, что она тоже представится. — Рен, — соврала Мирай, одалживая имя своей наставницы. — Меня зовут Рен. Называть свое настоящее имя было опасно. Сенджу вращалась в кругах, в которых Мирай хотела бы светиться как можно меньше. — Спасибо, что помогла мне, Рен, — лучезарно улыбнулась Сенджу, опасливо прощупывая щиколотку через бинт. Мирай помогла ей подняться, и девушка попробовала осторожно наступить на раненую ногу, но тут же охнула от боли и замахала руками, будто запутавшаяся в сетке птица. Мирай подхватила ее, не давая снова плюхнуться на землю. — Дурацкие каблуки! — сердито фыркнула Сенджу. — Помочь тебе добраться до больницы? — неуверенно предложила Мирай, спрашивая себя, не будет ли это слишком опасным вмешательством в прошлое с ее стороны. Но у Сенджу даже стоять самостоятельно не получалось. Просто оставить ее здесь казалось… неправильным. — Нет, в больницу точно не надо, терпеть их не могу, — беспечно взмахнула рукой Сенджу. — Но буду признательна, если проводишь меня до ближайшей лавочки. Тут совсем рядом есть очень уютный дворик. — Уверена? — скептически уточнила Мирай, с сомнением оглядывая пошатывающуюся на одной ноге девушку. — Ага, — решительно кивнула Сенджу. — Я напишу Такемичи, и он меня оттуда заберет. Такемичи — это мой новый друг, — жизнерадостно пояснила она, ошибочно приняв напряженность Мирай за недоумение. Такемичи рассказывал что-то такое, Мирай припоминала. Упомянул мельком, как познакомился с лидером Брахмана и целый день таскался вместе с ней по магазинам: должно быть, сегодня был именно тот день. Если Сенджу действительно вызовет его, — а она именно это и делала, судя по тому, что уже вовсю клацала в телефоне, — то Мирай следовало постараться уйти отсюда до того, как появится Такемичи. Она понятия не имела, чем может быть чревата встреча с ним в прошлом. Но Сенджу доверчиво опиралась на нее почти всем весом, и бросить ее посреди улицы Мирай попросту не могла. Поэтому они медленно поковыляли вместе к тому самому дворику, о котором говорила Сенджу. Чтобы добраться туда, им нужно было перейти через дорогу и миновать несколько узких переулков, ведущих в старую часть города. Характерный звук ударов плоти о плоть, доносившийся как раз из такого переулка, заставил обеих девушек замереть на месте. Сенджу двинулась в ту сторону первой, будто ее потянуло туда невидимой нитью, и Мирай ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Открывшаяся их глазам картина заставила желудок Мирай сделать шальной кувырок. Она с трудом сглотнула собравшуюся во рту горечь, уже почти не чувствуя боли от впившихся в ее руку пальцев Сенджу. Тело моментально одеревенело от напряжения, и каждый мускул разрывался от инстинктивного желания развернуться и бежать подальше отсюда. Подальше от самого опасного человека в жизни Мирай. В узком, захламленном мусором переулке царил полумрак, несмотря на разгар дня: нависающие крыши домов и беспорядочные сплетения проводов не позволяли солнечным лучам в полной мере осветить улочку. Но солнцу и не полагалось освещать подобные сцены. С приливом тошнотворного ужаса Мирай смотрела, как окровавленный кулак размеренно поднимается и опускается, беспощадно врезаясь в кровавое месиво на месте лица лежавшего на земле человека. Брызги крови с хлюпающим звуком разлетались по воздуху, облизывая алой росписью грубые шрамы в уголках растянутых дикой улыбкой губ. Каковы были шансы наткнуться на него в этом пролетевшем мимо нужной даты прыжке? Как оказалось, высокие. Мирай будто кто-то натолкал в горло ваты, и теперь она не давала воздуху проходить в легкие. Сенджу застыла рядом с ней, машинально поджимая вывихнутую ногу и держа в свободной руке снятые каблуки. Ее помертвевшее лицо приобрело бледно-восковой оттенок. Взгляд Сенджу тоже был прикован к обагренному кровью кулаку. Харучиё Акаши даже не сразу заметил их, слишком увлекшись избиением парня, на груди которого вальяжно восседал. Его высветленные до белизны волосы выбились из хвоста и рваными прядями спадали на покрытое брызгами крови лицо. Он больше не носил маску, скрывавшую шрамы в уголках рта: теперь вместо маски он носил эти шрамы, и делал это с вызывающей гордостью. Все внутри Мирай вопило о том, что ей нужно бежать. Бежать, бежать, бежать — подальше от него, ведь Харучиё Акаши олицетворял собою совершенно особый вид опасности, от которой кровь сворачивалась и леденела в ее жилах. — Хару! — хрипло, надтреснуто выдохнула Сенджу, неосознанно еще крепче впиваясь пальцами в локоть Мирай. Ее голос прозвучал так тихо. Мирай подумала, что Санзу ни за что не услышит ее. Но он услышал. Омытый кровью кулак Харучиё завис в воздухе, а сам он замер, будто стоп-кадр фильма: лишь прищуренные бирюзовые глаза под такими же светлыми, как и у Сенджу, ресницами, скользили острым взглядом по лицам застывших девушек. Парень, которого он избивал, не подавал признаков жизни. Взгляд Санзу, цепкий и колючий, быстро сместился с Сенджу и впился в лицо Мирай. Ей казалось, что ее кожа начинает кровоточить под этим злым, режущим взглядом. Сейчас он узнает ее, и тогда… — Малышка Сенджу, — пропел Харучиё, издевательски растягивая слова. Он медленно поднялся с тела своей жертвы и демонстративно смахнул несуществующие пылинки с покрытой алыми пятнами футболки. Его измазанные в крови руки оставили новые следы на светлой ткани. С выражением вселенской скуки на покрытом кровавыми мазками лице Санзу небрежно переступил через потерявшего сознание парня (Мирай надеялась, что он просто потерял сознание) и тряхнул головой, отбрасывая упавшие на глаза выбеленные пряди. Сенджу не отрывала от него пропитанного ужасом взгляда. Он криво усмехнулся, будто это выражение страха и боли в глазах сестры приносило ему удовлетворение. Загрубевшая кожа на старых шрамах натянулась, превращая его лицо в жестокую маску. — Хару… — прошептала Сенджу побелевшими губами. — Ты что… Ты что творишь? — Ты ошиблась братом, Сенджу, — резко обрубил Санзу, вызывающе вздергивая покрытый красными пятнами подбородок. Его черты ожесточились, тени залегли в мимических изломах лица. — Свои проповеди оставь для Такеоми. Говоря это, Санзу плавно перевел взгляд на Мирай, которая машинально отступила на шаг назад, инстинктивно желая увеличить расстояние между ними. Он нахмурился, вглядываясь в ее лицо, и Мирай затаила дыхание, чувствуя, что напряжение ее тела уже достигло своего предела: еще немного — и окаменевшие мышцы просто треснут, как кусок древесины, расщепленный топором. Санзу узнал ее, не мог не узнать. Мирай уже дважды смогла скрыться от него в своих прыжках, и он точно так просто этого не оставит. Санзу хищно склонил набок голову, медленно провел языком по нижней губе, слизывая попавшую на нее капельку чужой крови. — А это еще кто? — с недобрым любопытством в голосе поинтересовался он. Мирай подумала, что ослышалась. Страх на мгновение отступил, а чудовищное напряжение в каждом мускуле ее тела слегка ослабло. Не может быть, чтобы он не узнал ее! Санзу уже дважды встречался с ней в прошлом, и в последний раз, когда они столкнулись друг с другом, именно его искаженное жестокой радостью лицо отпечаталось на сетчатке ее глаз перед провалом в обморок. Невозможно, чтобы сейчас Санзу не узнал ее! И тем не менее в его опасно прищуренных глазах не было даже тени узнавания. Он ее не помнил. Почему он ее не помнил? Пальцы Сенджу на руке Мирай разжались. Девушка сделала шаткий, крошечный шажок вперед, наплевав на вывихнутую ногу; зажатые в другой руке сломанные туфли мелко подрагивали вместе с ее пальцами. — Зачем ты делаешь все это, Хару? — прошептала она ломко, уязвимо. Санзу холодно усмехнулся одним уголком рта, но ответить сестре не успел. Из затененного полумраком арочного прохода в одном из зданий донесся тихий равнодушный голос: — Потому что я ему приказал. Реальность затвердела вокруг Мирай при звуке этого голоса, а затем лопнула, разлетелась во все стороны осколками битого стекла. Звук шаркающих шагов — такой издают подошвы резиновых шлепанцев. Он медленно вышел из тени: руки в карманах черных брюк, свободный лонгслив с растянутым горлом, тоже темный, мешковато висит на ставших более широкими плечах. Одетый во все черное, он будто тянул следом за собою засевшие в этом переулке тени — лишь волосы ловили золотистые блики от скудных лучей солнца, наивно пытавшегося хоть немного разбавить следующую за ним по пятам тьму. Манджиро остановился в паре шагов от лежащего на земле избитого парня и теперь просто молча смотрел. На Мирай. Его темный взгляд зиял пустотой, делая глаза похожими на две бездонные пропасти: в них можно было провалиться и навеки исчезнуть. Мирай забыла, как дышать, впитывая взглядом его лицо и ощущая, как впервые при виде него сердце заполняют не только щемящая тоска и нежность, но и отголосок совершенно нового чувства, которого она никогда ранее не испытывала рядом с ним. Страха. Этому Манджиро было двадцать лет, он стоял во главе набирающей обороты преступной группировки и сейчас смотрел на нее так, будто и вовсе не видел ее перед собой. Смотрел так, будто она была чужой для него. Так, будто он ничего не чувствовал. Страшная мысль каленым железом прожгла разум Мирай: что, если он не помнил ее? Санзу ведь по какой-то причине не смог ее узнать. Что, если стоящий перед ней Майки точно так же не узнал ее? Манджиро плавно склонил голову набок, и его отросшие волосы растеклись золотистой паутиной по черной ткани лонгслива. Черты его бледного лица утратили последнюю детскую округлость, скулы и подбородок заострились. Он выглядел уже почти совсем так же, как тот Манджиро, которого Мирай знала в будущем, но в то же время разительно отличался от него. Его взгляд скользил по лицу Мирай, пустой и непроницаемый, а она чувствовала, как холодеют от волнения и тревоги кончики ее пальцев. Таким взглядом он всегда смотрел на своих подчиненных, на своих врагов, на безразличных ему людей. Таким взглядом он никогда не смотрел на нее. Могло ли быть так, что он действительно больше не помнил ее? Но эта мысль даже не успела до конца оформиться в ее голове, потому что Манджиро слегка прищурил глаза, и тогда Мирай увидела это: мимолетный отблеск в темных радужках, мелькнувшую в них живую искорку — всего на секунду, но ей этого хватило. Он не забыл, Мирай видела это. Знала, прочитала в его глазах. Он помнил ее. Но при этом не допускал ни единой эмоции на застывшее неподвижной маской лицо. — Сходи-ка прогуляйся, Харучиё, — вдруг приказал Манджиро бесцветным голосом. Тот его был тяжелым, безоговорочным. Он слегка повел подбородком, небрежно указывая на Сенджу. — Ты тоже, иди с ним. Сенджу шумно втянула носом воздух и до побеления стиснула пальцы, которыми держала за ремешки свои сломанные туфли. — Я — не Харучиё, Майки. Мне ты не можешь приказывать, — неприязненно прошипела она. Манджиро продолжал стоять все в той же позе: руки небрежно засунуты в карманы брюк, голова слегка наклонена к плечу. Ни единый мускул не дрогнул на его застывшем лице, лишь одна светлая бровь едва заметно приподнялась в снисходительно-насмешливом выражении. Он смотрел на Сенджу как на пустое место, как на кого-то, кто даже не имел права подавать голос рядом с ним, не то что перечить. — Это скоро изменится, — холодно пообещал он, глядя при этом на одну только Мирай, будто считал Сенджу недостойной даже лишнего взгляда. Мирай никогда в своей жизни не видела такого Манджиро. Никогда в своей жизни она не хотела увидеть его таким снова. Такемичи рассказал ей все про этот год, безусловно. Рассказал ей, каким был Манджиро в 2011-м. Но знать и увидеть собственными глазами — очень разные вещи. Неприятный холодок расползался под ребрами Мирай, становясь все сильнее с каждой новой секундой, проведенной под тяжелым взглядом вихрящейся темноты, что глядела на нее из глаз Манджиро. Санзу оглянулся на своего командира, хмуря белесые брови, а лицо его выражало смесь удивления и недовольства. Он недобро сузил глаза, заметив взгляд Манджиро, неотрывно устремленный на застывшую в молчании Мирай. Санзу бросил на нее быстрый, настороженный взгляд, затем вновь перевел его на лицо командира, неодобрительно поджал губы. — В чем дело, Майки? — отрывисто спросил он. Манджиро не удостоил его вниманием, продолжая смотреть только на Мирай. Она видела, каким бывал Майки под действием черного импульса, и понимала, что сейчас не тот случай. Это действительно был именно Манджиро, вот только от этого осознания ей становилось еще страшнее, еще больнее. — Делай, как я сказал, Санзу. От его слов, произнесенных медленно и раздельно, веяло зимним холодом, но Санзу лишь сжал зубы, а затем и кулаки, впиваясь взглядом в лицо Манджиро. — Ты что, знаешь эту девицу? — напряженно уточнил он. Манджиро, наконец, соизволил посмотреть на него, и Санзу невольно сделал шаг назад. Тут же осознал это и снова решительно ступил вперед, добровольно принимая всю тяжесть обращенных на него глаз. — Ты не захочешь, чтобы я повторял приказ, Харучиё, — зловеще произнес Манджиро, и от его голоса мороз пробежал по позвоночнику Мирай. Она готова была ручаться, что эту дрожь ощутила не только она. Еще пару секунд Санзу напряженно смотрел на Манджиро, сжимая зубы с такой силой, что скулы на его лице болезненно заострились. Затем он резко развернулся на пятках и, бросив на Мирай полный неприязни и подозрения взгляд, стремительно прошел мимо девушек, по пути грубо толкнув Сенджу плечом. Она оступилась от этого толчка, и Мирай машинально поддержала ее за локоть. Сенджу, хмурая и напряженная, не сводила мрачного взгляда с Манджиро, принявшегося рассеянно ковырять выбоину в асфальте носком шлепанца, все так же не вынимая руки из карманов. — Я не оставлю Рен наедине с тобой, Майки, — процедила Сенджу таким деревянным голосом, что слова должны были оставить занозы в ее губах. При упоминании чужого имени Манджиро поднял голову, красноречиво посмотрел на Мирай, выгибая одну бровь в понятном только ей немом вопросе. — Все нормально, Сенджу, — ровным голосом заверила Мирай, возвращая Манджиро такой же прямой взгляд. — Мы с ним знакомы. Сенджу резко повернула к ней голову, уставилась потрясенно. Она бросила недоверчивый взгляд на Манджиро, который лишь едва заметно дернул одним уголком губ, затем вновь перевела его на Мирай. — Знакомы? — с сомнением переспросила она. — Но… — Мирай разорвала этот напряженный зрительный контакт с Манджиро и посмотрела на стоящую перед ней растерянную девушку, молча кивнула ей, подтверждая, что все в порядке. Сенджу неуверенно пожевала губу, но затем устало выдохнула и кивнула в ответ. — Ладно. Сразу же вызывай полицию в случае чего. Не удостоив Манджиро вниманием, Сенджу развернулась и босиком побрела в ту сторону, где скрылся Санзу, припадая на травмированную ногу; сломанные каблуки сиротливо болтались в ее руке. Они остались вдвоем, окутанные давящей тишиной захламленного переулка. На земле лежал отправленный в нокаут парень, которому нужно было вызвать скорую, но ни один из них не шевелился и не двигался с места. Мирай молча вглядывалась в бледное лицо Манджиро с повзрослевшими, заострившимися чертами; он глядел в ответ, так же молча, не меняя мнимо расслабленную позу. Под его глазами Мирай разглядела синеву — будто кто-то мазнул под нижними веками темно-фиолетовыми тенями. Она могла ручаться, что он очень плохо спит. Мирай не знала, что сказать ему. Не знала, как вести себя с ним — таким. Манджиро совсем ей не помогал, продолжая изучать ее лицо все тем же пустым, отсутствующим взглядом, равнодушно цеплявшимся за заживающие порезы и отцветающие синяки на ее коже. Мирай сглотнула вязкую, несговорчивую слюну, облизнула потрескавшиеся, обветренные губы. — Этого парня нужно отправить в больницу, — проговорила она, стараясь звучать ровно и спокойно, но предательский голос все равно дрожал. Манджиро еще пару секунд неотрывно смотрел на нее, затем наконец моргнул: слишком медленно, будто борясь с сонливостью. Он даже не посмотрел на лежащего позади него человека. — Он не заслуживает больницы, — небрежно ответил Манджиро, и Мирай нахмурилась, поджала губы, пристально вглядываясь в родное лицо, закрытое от нее этим пустым, неприступным выражением. — Санзу избил его до полусмерти, — напомнила она с холодком в голосе. — Он получил по заслугам, — последовал равнодушный ответ. Наверное, неверие в то, что она только что услышала, отразилось в глазах Мирай, потому что Манджиро скучающе пожал плечами и качнул головой, указывая себе за спину, на лежащего в беспамятстве парня. — Этот человек — предатель. Наказание было справедливым. Мирай нахмурилась еще сильнее. Она пристально вглядывалась в бледное лицо Манджиро, в любимые, до боли знакомые черты, и не могла уложить в голове его слова. Перед ее внутренним взором всплывали его потухшие, наполненные болью глаза, смотревшие на нее так уязвимо в прошлом прыжке — и сердце сжимало до треска в тканях от понимания, что Манджиро так сильно изменился всего за каких-то два с лишним года. Через какую боль он должен был пройти, чтобы теперь полностью заковать себя в броню жестокости и безразличия? — Ты просто стоял и смотрел, как Санзу превращает его в мясной фарш, — прошептала Мирай. Это был не вопрос, а констатация факта. Конечно, вновь встретившись с ним в их будущем, Мирай предельно ясно понимала, кто такой Манджиро Сано. Знала, на что он способен и каким жестоким может быть. Но это знание всегда было абстрактным. Манджиро никогда не был таким с ней. Когда они оставались вдвоем, он слой за слоем сдирал с себя бронированную кожуру из жестокости, отстраненности и безжалостности — и открывал ей самое уязвимое, что было в нем: его живую душу. Сейчас же, воочию видя подтверждение тому, что Манджиро Сано не просто так считался в будущем одним из самых опасных людей в Токио, Мирай чувствовала острую боль в груди, разбавленную сожалением и — всегда — эхом собственной вины в том, кем он стал. Вины в том, на какой путь толкнули его ошибки, которые они с Такемичи совершили, надеясь помочь ему. Мирай вздрогнула, когда Манджиро вдруг приблизился к ней, преодолев разделявшее их расстояние в два широких шага. Он остановился в сантиметрах от нее, слегка нависая, и Мирай совершенно не к месту отчетливо осознала, что он стал выше, теперь сравнявшись ростом со своей будущей версией. Его плечи стали шире, пропала подростковая угловатость. Острые крылья ключиц разлетались над растянутым воротом его лонгслива. В черной одежде он выглядел взрослее, но при этом и болезненнее: темный цвет лишь сильнее подчеркивал синяки под его глазами. Манджиро слегка наклонился к ней, и Мирай затопило его запахом, таким упоительно знакомым: цветочный кондиционер, пряность полевых трав, и — немного — горечь пепла, оставшегося после летнего костра. Она не смогла справиться с собой, вдохнула глубоко, пропуская его запах в свои легкие, надеясь задержать его там подольше. Его близость выбивала Мирай из колеи, путала все мысли, смывала ее уверенность и хладнокровие точно так же, как морская волна слизывает замки на песке. Он был так близко. Мирай могла чувствовать тепло, исходившее от его тела. Забывая дышать, она молча смотрела в его глаза, вглядывалась во тьму в их глубине, и не могла, не хотела отвести взгляд. — Того, кого ты помнишь, больше нет, — раздельно, отчетливо проговорил Манджиро. Теплый ветерок его дыхания коснулся ее кожи. Мирай почувствовала, как начинают дрожать ее губы, поэтому плотно сжала их, пытаясь подавить подступивший к горлу всхлип. Манджиро продолжил тихим, ровным голосом, в котором причудливо смешались безжалостность с обреченностью: — Теперь это — я. Два с половиной года назад ты сказала, что обязательно найдешь меня. Он наклонился еще ниже к ней. Стоял так близко, что их разделяли жалкие сантиметры, дразнившие обещанием прикосновения, которому не суждено было случиться. Голос его упал до низкого, хриплого шепота, отозвавшегося легкой дрожью на ее коже: — Посмотри внимательно, Мирай. Все еще хочешь меня найти? Не дожидаясь ее ответа, он резко шагнул назад, затем сделал еще один шаг, и еще — будто ее близость обжигала его. Мирай покачнулась, неосознанно подавшись следом за ним, но Манджиро уже развернулся к ней спиной, переступил через лежащего на земле парня и зашагал вперед, в полумрак переулка. Веки Мирай жгло огнем, слезы боли и сожаления собирались на ресницах. Из ее горла вырвался рваный, хриплый выдох, и Манджиро вдруг остановился, обернулся через плечо. Он слегка опустил голову, и длинные волосы свесились вниз, скрывая его профиль. — Не советую тебе продолжать искать, — очень тихо проговорил он. — Тебе не понравится то, что ты найдешь. Мирай смотрела в его удаляющуюся спину, пока он не слился с тенями переулка, принявшими его в себя так естественно, будто он был их неотделимой частью. Слезы наконец-то проложили себе путь сквозь ее влажные ресницы и медленно покатились по щекам. Мирай казалось, что ее всю, целиком, погрузили в ядовитый концентрат, наживо отделяющий мясо от костей — настолько сильной была пожирающая изнутри боль. Манджиро сделал это — отрезал себя от своего прошлого, от своих друзей, от всех, кто был ему дорог. Из рассказа Такемичи Мирай знала, что год назад не стало дедушки Сано. Манджиро остался один и добровольно довел свое одиночество до абсолюта, погрузился в него без оглядки, заставив всех своих близких вычеркнуть, вырезать его из их жизней. Мирай хорошо понимала, что он только что сделал и чего желал этим добиться. Манджиро хотел и ее тоже заставить вычеркнуть его. В будущем он никогда не отгораживался от нее. Будущий Манджиро мог построить непреодолимую стену между собою и окружающими, но для нее он всегда распахивал потайные врата, ведущие в самое сокровенное. Этот Манджиро хотел навеки замуровать секретную дверь в его душу, отрезав для нее путь. Но этот Манджиро все еще слишком плохо знал ее. Он еще не знал, что Мирай никогда не отступает. Она сделала глубокий вдох и решительно стерла влагу со своих щек. Не время раскисать. Нужно взять себя в руки, сшить по лоскуткам разваливающееся сердце, дождаться обратного прыжка, — а затем сделать все, чтобы эта версия реальности перестала быть для Манджиро правдой. — Извините… Запыхавшийся голос, неожиданно раздавшийся позади нее, прозвучал как раскат грома посреди ясного дня: он был последним, что Мирай ожидала услышать. Не веря своим ушам, она медленно обернулась и шокированно уставилась на юного Такемичи, растрепанного и опирающегося ладонями на колени в попытке восстановить сбившееся дыхание. Его глаза болезненно расширились, как только он встретился с ней взглядами. Такемичи пошатнулся, сделал шаг назад, будто его кто-то толкнул в грудь, и продолжал смотреть на нее во все глаза. Мирай досадливо закусила губу. Черт, это было плохо. Пересекаться с Такемичи в прошлом было опасно, потому что она не знала, чего ждать от подобной встречи. Но это секундное раздражение тут же растаяло в приливе тревоги, охватившей ее при виде шокированного лица Ханагаки. Почему он выглядел таким… — Мирай? — вдруг прохрипел он не слушающимся голосом, моментально останавливая все мысли в ее голове. Мирай сузила глаза, вглядываясь в его взволнованное лицо. Он только что назвал ее по имени, но они с Такемичи еще ни разу не пересекались в прошлом. Он просто не мог знать ее! — Что?.. — растерянно начала Мирай, хмурясь на стоящего перед ней растрепанного парня. Но Такемичи не дал ей закончить вопрос. — Поверить не могу! — дрожащим голосом прошептал он, лихорадочно скользя взглядом по его лицу. — Как это… Я тебя помню! Мирай уставилась на него, в изумлении приоткрыв рот. Невозможно! Как этот он может ее помнить, если ни разу прежде не видел? Она помотала головой и протянула вперед руку, жестом прося его остановиться. — Помнишь меня? — потрясенно переспросила Мирай. — Я не понимаю, но как… Такемичи шагнул к ней, подрагивая от охватившей его взбудораженной энергии. — Говорю тебе, Мирай, как только увидел твое лицо вот прям сейчас, у меня как вспышка перед глазами полыхнула. Я помню все: как стал твоим триггером, помню все твои прыжки, я помню, что мы с тобой пытаемся помочь Майки! Говоря это, Такемичи в порыве эмоций ухватился за ее все еще выставленную вперед руку, и Мирай придушенно охнула от знакомого ощущения сдавливания, словно все ее тело и органы кто-то невидимый пропускал через пресс для отжима белья. Зрение поплыло, захламленный переулок и взбудораженное лицо Такемичи смазались, будто незримый художник неаккуратно провел по реальности волшебным ластиком. Воздух исчез, забирая с собой ее дыхание, расплывчатое лицо Такемичи приобрело испуганное выражение, а через миг случилось то, чего Мирай даже не могла предположить. Знакомая тьма с воем опустилась на ее сознание, атом за атомом вырывая ее из чужого времени.