Пепел на губах

Когда тебя покидают силы, И ты чувствуешь себя неправильно, Будто жизнь утекает сквозь пальцы Просто следуй за мной, Ты можешь следовать за мной, И я никогда не опустошу тебя. Muse — Follow me __________ Мирай со стоном разлепила налитые свинцом веки, но тьма перед глазами упорно не желала сдавать позиции. С минуту она лежала неподвижно на холодной твердой поверхности и вглядывалась в густую темноту перед глазами, прилагая все силы, чтобы не поддаться панике. Затылок пульсировал ноющей болью, но, осторожно ощупав его, Мирай не обнаружила влаги — значит, рассечения до крови не было. Она оказалась слишком невнимательна. Очевидно, один из прихвостней Санзу смог подкрасться к ней сзади и огреть по голове. Мирай с вялым недовольством попыталась подсчитать, как часто получала по голове за последний месяц, но быстро бросила это неблагодарное занятие. И без того ясно, что таких эпизодов было чересчур много. Туман понемногу отступал, возвращая ясность мыслям? и с этой ясностью пришла оглушающая тревога. Как долго она провалялась без сознания? Запаниковав, Мирай лихорадочно нащупала электронные часы на своем запястье, нажала кнопку подсветки и тут же зажмурилась, когда даже это неяркое свечение слишком больно резануло по привыкшим к темноте глазам. Числа на циферблате обнадежили: она пробыла в отключке менее получаса. Пересиливая боль, Мирай неуклюже села, и от этого движения что-то твердое со стуком выпало из внутреннего кармана ее куртки. Телефон. По экрану расползалась трещина от удара, которой там раньше не было. Мирай поспешно схватила пострадавший смартфон и включила фонарик, желая быстрее понять свое местонахождение. Беглый осмотр показал, что она находится внутри грузового контейнера. Следующее открытие вселило в Мирай новую тревогу: ее рюкзака нигде не наблюдалось. Ей было плевать на лежащие в нем медикаменты и деньги: готовясь к прыжку, Мирай пораспихивала дополнительную наличку по потайным карманам в куртке и, проверив заначки, убедилась, что деньги на месте — значит, обыскивали ее халтурно, если обыскивали вообще. Но в рюкзаке, помимо прочего, был ее пистолет. И вот это уже было очень плохо. На миг показалось, что по позвоночнику кто-то пустил струю ледяной воды. Теперь ее оружие было неизвестно в чьих руках. Страшная мысль пронзила гудящую от боли голову Мирай: что, если это именно ее пистолет станет причиной сегодняшней трагедии? Что, если это ее похищенное оружие оборвет жизнь Изаны Курокавы? От охватившего ее ужаса Мирай на несколько секунд даже перестала дышать. Могло ли случиться так, что она невольно приложила руку к этим страшным событиям, принеся в прошлое пистолет? В горле пересохло до такой степени, что Мирай надрывно закашлялась. Она подумает об этом потом. А сейчас нужно было выбираться отсюда. Поднявшись на нетвердые ноги, Мирай слегка покачнулась, но смогла быстро восстановить равновесие. Подсвечивая себе путь фонариком телефона, она подошла к двери контейнера, на которую поглядела скептически, спрашивая себя, что будет делать в безвыходной ситуации, если эта дверь окажется закрытой. Потому что шансы на то, что контейнер будет не заперт, уверенно стремились к нулю. Тем сильнее было удивление Мирай, когда дверь поддалась. Но не успела она обрадоваться, как дверь заклинило. Мирай толкнула ее еще раз, затем еще, сильнее, и, проанализировав сопротивление металла, пришла к выводу, что дверь вовсе не заело. Просто что-то снаружи мешало сдвинуть ее с места. Мирай навалилась плечом, поднатужилась — и дверь сдвинулась с мертвой точки. Вывалившись в морозный вечерний холод, Мирай быстро обнаружила причину проблемы: возле контейнера лежал один из тех парней, что были с Санзу, когда ее схватили. На его виске растекалась кровью рана, а сам он не подавал признаков жизни, и его обмякшее тело подпирало собою дверь, которую она с таким трудом открыла. Проверив пульс, Мирай убедилась, что он просто без сознания. Возможно, он пришел сюда за ней, потому дверь и была открыта, но кто-то напал на него, отправив в отключку. Сам по себе тот факт, что кто-то вырубил этого парня в непосредственной близости от пропахшего кровью и насилием побоища, не был чем-то, выходящим из ряда вон. Но запоздалый страх все равно пробежался дрожью по коже: Мирай мысленно поблагодарила свою удачу за то, что тот, кто отправил в нокаут этого громилу, не обнаружил ее, бессознательную и полностью беззащитную внутри контейнера. Этим вечером здесь было достаточно головорезов, и она не строила иллюзий об их благородстве. Закончилась ли уже битва? Подойдя к забору, Мирай обнаружила запертую на железный засов дверь. А через секунду отскочила от нее, чудом подавив испуганный писк, когда эту дверь вдруг резко и грубо дернули изнутри. Засов отозвался протяжным ржавым скрежетом, не давая открыть ее, и по ту сторону забора слишком знакомый голос озвучил целую серию виртуозных и заковыристых ругательств. Мирай застыла на месте, таращась на дверь. Она прекрасно поняла, кто стоит за ней, но совсем не ожидала, что так скоро наткнется на них. Положа руку на сердце, как бы сильно Мирай ни симпатизировала им обоим в будущем, она вообще не горела желанием хоть как-то пересекаться с ними в этом возрасте. — Заперто, — раздосадованно выплюнул Ран Хайтани. — Проклятье, через главный выход теперь не пройти: там всего одна дорога, и по ней уже едут копы. Мирай напряглась от его слов. Если сюда уже едет полиция, то это значит, что все уже случилось. Это значит, что битва окончилась. Это значит, что Изана Курокава мертв. Мирай натужно сглотнула, пытаясь избавиться от внезапной горечи во рту. — Нужно было сразу валить отсюда вместе со всеми, — раздался хриплый голос Риндо. Через миг он добавил с горьким юмором: — Походу, в этот раз колонией для несовершеннолетних уже не отделаемся, ага? Мирай нахмурилась, подступая ближе к забору. Она тоже задумалась, почему братья все еще здесь. По словам Такемичи, они избежали ареста после этих событий, но сейчас оба по-прежнему находились на месте преступления, и сюда уже ехала полиция. — Блять, Риндо, какого хуя? — вдруг несдержанно воскликнул Ран. Мирай подпрыгнула от неожиданности. — Откуда у тебя пушка? Глаза Мирай полезли из орбит от удивления. Не успела она переварить услышанное, как Риндо уже ответил равнодушно: — Отобрал у Санзу. Не знаю, где этот торчок раздобыл оружие, но черта с два я бы оставил ствол в его руках. Он же сюда обдолбанный вхламину приперся. Хватит и того дерьма, что успел натворить со своей пушкой уебок Кисаки. Рот Мирай приоткрылся в немом вдохе, а грудь заполнила распирающая волна облегчения. Она готова была поручиться, что пистолет, о котором сейчас шла речь, принадлежал ей, а значит, Изану застрелили не из него. Скорее всего, Санзу забрал ее оружие, намереваясь использовать его по-своему, но Хайтани удачно спутали его планы. Что ж, Мирай согласна была оставить у них свой пистолет. Вернее, на самом деле это был пистолет Рана, который он любезно одолжил ей в будущем, так что все было, в какой-то степени, справедливо. Конечно, она прекрасно знала, кто они такие, и на что способны. Но уж лучше пускай оружие возвратится к своему изначальному, ничего не подозревающему будущему владельцу, чем останется в руках кого-то настолько психически неуравновешенного и непредсказуемого, как Харучиё Акаши. — Браво, Рин! Будешь сам пояснять копам за этот ствол у тебя в руках, когда тут лежат два, мать их, трупа с пулевыми, — с сочащейся ядом издевкой прошипел Ран, и Мирай даже не надо было его видеть, чтобы воспроизвести в памяти его фирменную язвительную ухмылочку. Но через миг смысл его слов окончательно дошел до нее. Два трупа? Дурные предчувствия колючим ознобом прокатились по ее шее. — Придумаю что-то, — мрачно буркнул Риндо. Помедлив, он снова заговорил, и в его голосе проскользнула нехарактерная для него неуверенность: — Но блять, Ран… Если нас загребут сейчас, что будет с… Ран издал какой-то невнятный звук, перебивая брата, а Мирай закусила губу, и так прекрасно понимая, что имел в виду младший Хайтани. Если их посадят, что будет с Миной? В этом времени она все еще была искалеченным ребенком, прикованным к инвалидному креслу. Без братьев, без их защиты и опеки, ее жизнь и благополучие могли оказаться под угрозой. Но ведь их не должны были арестовать сегодня! Этого не было в прошлом развитии этих событий. В таком случае, почему же они… Губы Мирай приоткрылись, когда осознание, наконец, полностью просочилось в ее разум. Ей следовало догадаться об этом еще раньше. Двигаясь как можно тише, Мирай уверенно потянула на себя железный засов, вытаскивая его из ржавых пазов. Несмотря на ее старания, он все равно издал неприятный, пронзительный звук, и она досадливо поморщилась. — Какого… — встревоженно пробормотал за забором Риндо. Мирай не стала дожидаться, пока до них дойдет, и опрометью бросилась к ближайшему грузовому контейнеру. Она едва успела спрятаться за ним, как кто-то из братьев пнул теперь уже открытую дверь. Затаив дыхание, Мирай вслушивалась в их удивленные голоса и шум шагов. Она не решалась пошевелиться, опасаясь выдать свое присутствие. Ран и Риндо ни в коем случае не должны увидеть ее сейчас: во-первых, это не закончилось бы для нее ничем хорошим, учитывая то, какими они были отморозками в этом возрасте, а во-вторых, подобная встреча создала бы множество лишних вопросов и возможных изменений будущего. Последнего Мирай хотела меньше всего. Она и так чувствовала тревожную неуверенность из-за того, как части прошлого и будущего неразрывно вплетались друг в друга, тем самым создавая уже установившуюся в ее времени картину настоящего. Точно так же, как Дракен отправился к Манджиро и Хинате в больнице после разговора с ней, так и сейчас Хайтани спаслись от ареста благодаря тому, что она открыла им дверь. То, что в ее времени эти события уже сложились таким образом и не иначе, доказывало, что Мирай действительно должна была находиться в прошлом именно в этих моментах. Но от этого запутанного клубка межвременных хитросплетений и причинно-следственных связей у нее раскалывалась голова. И слова Рана продолжали громыхать в ее гудящем разуме. Два трупа. Он сказал, что там лежат два трупа. Но во время этой страшной потасовки должен был погибнуть только один человек — Изана Курокава. Кто второй? Кто второй? Ран ведь не звучал бы так небрежно, говоря об этом, если бы вторым был… Нет, конечно нет. Мирай раздосадованно помотала головой, но тревога и холодящая кровь неуверенность не отпускали ее сердце. Она лучше кого бы то ни было знала, что события прошлого не вырезаны в камне. Одно крошечное изменение могло запустить катастрофу вселенских масштабов. Кусая губы от беспокойства и волнения, Мирай осторожно покинула укрытие контейнера. Здесь уже никого не было — Хайтани давно скрылись, — а дверь в высоком заборе оставалась открытой. Именно к ней Мирай и направилась. У нее еще было время до приезда полиции. И она не могла уйти отсюда, не убедившись, что это действительно не он. Обширная территория склада была пуста: лишь перевернутые ящики да пятна крови на асфальте оставались немыми свидетельствами совершенного здесь насилия. И среди пустоты этого места тем страшнее выглядели распластанные на земле два тела. Оба — в красных униформах, и Мирай с уколом стыда почувствовала, как заполняет ее эгоистичное облегчение, потому что вторым действительно был не Манджиро. Но ведь Какуче Хитто выжил тогда. Почему же Ран говорил о трупах? Просто ошибся? Лежащие на земле парни были неподвижны, и беспокойство внутри Мирай усиливалось. Она все еще не слышала даже отдаленного звука сирен, хотя полиция и скорая уже должны были направляться сюда. Могло ли случиться так, что Хитто не пережил ранение? Но ведь он был жив в ее будущем! Нервно сминая губы, Мирай опасливо огляделась по сторонам и уверенно зашагала к лежащим на земле парням. Когда полиция будет в опасной близости, она услышит сирены и сбежит через тот же запасной выход, который собственноручно открыла для Хайтани. Но нужно было проверить… Холод становился все злее. Темное небо набухло, словно огромный, перекормленный зверь, накрывший город своим брюхом, и лениво сорило пушистыми снежинками, медленно укрывавшими холодным белым покрывалом кровавые пятна на асфальте. Мирай с опаской подошла к двоим неподвижным юношам. Белоснежные волосы Изаны растрепались вокруг его смуглого лица, сейчас тронутого смертельной бледностью под измазавшей его кровью. Белые пряди пачкались в растекшейся под ним багровой луже. Снежинки оседали на его светлых бровях и опущенных ресницах. Лежащий возле него парень также не подавал признаков жизни. На его лице тоже таяли снежинки, покрывали серебристым инеем пугающий шрам, тянувшийся через лоб и висок. Мирай не могла понять, дышит ли он. В ее груди разрасталось странное чувство, которому она не могла дать названия. Какуче Хитто должен был умереть не сегодня. Этого не должно было случиться. Мирай бросила быстрый взгляд на неподвижное лицо Изаны, чувствуя, как споткнулось ее сердце, задержалась глазами на крови, расползавшейся по его груди, вытекавшей алой струйкой из уголка посиневших губ. Рот вновь заполнила густая горечь. Решившись, она быстро протянула руку и приложила пальцы к шее второго парня, затаив дыхание. Пару секунд ничего не происходило, но затем Мирай отчетливо ощутила слабое биение пульса под своими пальцами. Он был жив! Она с облегчением выдохнула. Значит, Ран попросту ошибся, решив, что оба парня погибли. Но… Какуче терял пугающе много крови. Его лицо серело буквально на глазах, а сирен полиции и скорой все еще не было слышно. Мирай закусила губу, чувствуя, как деревенеют от напряжения все до единой мышцы в ее теле. Какуче Хитто не должен был умереть этой ночью, но смерть точно придет за ним, если скорая не появится в течение ближайших минут. Он просто не доживет до их приезда, если не… Решительно кивнув сама себе, Мирай живо стянула свою куртку, а затем и свитер, оставаясь в одной футболке. Ее заполняла нервная энергия, адреналин поджигал кровь, заставляя позабыть о холоде. Мирай свернула свитер в тугой комок и уже потянулась к ране на груди парня, намереваясь зажать ее, когда случилось то, к чему она была совершенно не готова. Ледяные тонкие пальцы слабо сомкнулись на ее запястье. Поперхнувшись воздухом, Мирай в ужасе и неверии уставилась на лицо Изаны Курокавы, столкнувшись пораженным взглядом с тускнеющими фиалковыми радужками. — Помоги… — едва слышно прохрипел парень, давясь кровью, заливавшей его горло. Мирай в потрясенном смятении таращилась на страшную рану в его груди, спрашивая себя, как он может быть до сих пор жив с таким ранением; приклеилась взглядом к кровавому морю, разливавшемуся на его одежде и под его телом. Ее рука непроизвольно дернулась в его сторону, хотя она и понимала, что для него все кончено. Понимала, что не должна даже пытаться спасти его. Но Изана и сам не дал ей придвинуться к нему, из последних сил сжал дрожащие пальцы на ее запястье и слабо, тяжело качнул головой в направлении лежавшего рядом с ним бессознательного парня. Прошелестели едва слышные, влажные от вытекающей из него крови слова: — … ему. Помоги ему. — Я и собиралась… — Мирай мотнула головой, обрывая саму себя. Объяснения не были никому нужны сейчас, а каждая секунда оценивалась на вес золота. Ее руки с силой придавили плотно сложенный свитер к кровавой ране в груди лежащего перед ней молодого человека. В этот момент, с закрытыми глазами, он внезапно снова так сильно напомнил ей того угрюмого, нелюдимого мальчишку, что молчаливой тенью неизменно следовал за Изаной в приюте. Вот только сейчас нельзя было позволить ему вновь отправиться следом за своим королем. Мирай до боли стиснула зубы, чувствуя себя отвратительно от того, что просто сидела рядом, пока жизнь вытекала вместе с кровью из лежащего рядом второго парня, такого пронзительно молодого — и ничего не делала, чтобы попытаться удержать в нем эту жизнь. Ее тошнило от того, что она не должна была даже пытаться. Она могла помочь сейчас только одному из них, и этим человеком не мог быть Изана Курокава. Он вызывал в Мирай противоречивые и неоднозначные чувства. Но просто сидеть рядом с ним и наблюдать за тем, как он медленно угасает — было слишком тяжелым испытанием для ее человечности. — Он жив? — слабо прошелестел Изана. Его расфокусированные глаза незрячим взглядом встречали нависшее над ними ночное небо, осыпавшее девственно чистым снегом измазанную кровью землю. — Да, он жив, — скованно ответила ему Мирай, сильнее надавливая на рану. Свитер под ее пальцами постепенно пропитывался липкой влагой, пахнувшей металлом и солью. Измазанные в крови губы Изаны дрогнули, слегка растягиваясь в бледном подобии улыбки. — Он должен выжить, — прошептал Курокава, устало прикрывая веки. Снег таял на его щеках, превращаясь в прозрачные капельки-слезы. Он закашлялся, давясь кровью, и Мирай поспешно придвинулась к нему, продолжая одной рукой зажимать рану в груди Какуче, а второй торопливо скатывая в упругий валик свою лежащую рядом куртку и подсовывая ее под голову Изаны, чтобы кровь не заливала ему горло. Затем осторожно положила свободную руку на его плечо. Он умирал, и это было неизбежно. Но Мирай хотела облегчить для него последние минуты в этом мире. Ей было плевать, если он не заслуживал этой милости: она просто не могла лишить его последних крох доброты на пороге смерти. Потому что сколько бы ошибок он ни совершил, в какие грехи ни окунул бы свою душу — давным-давно именно он стал первым человеком, проявившим доброту к ней. — Я все сделал неправильно, — прошептал Изана. Его голос плыл, слова размазывались и скрипели, но он продолжал выталкивать их из отказывающего горла, преодолевая сопротивление немеющих губ. Его шепот угасал, становясь не громче вздоха: — Плохой человек… знаю это. Всегда… всегда все делал… неправильно. Мирай крепче стиснула зубы, чувствуя, как непрошеные слезы подбираются к глазам. Она не смогла бы и самой себе объяснить, откуда они — эти слезы. Ведь Мирай почти совсем не знала Изану. В прошлую их встречу он вел себя, как законченный подонок. Он желал зла Манджиро. Желал зла всем вокруг. Желал зла самому себе. Но сейчас, когда смерть перебирала костлявыми пальцами его сбивающийся, затухающий пульс, Мирай продолжала сжимать рукой его плечо, становясь единственным слушателем его последней исповеди. — Ты поступил правильно, когда закрыл собой друга, — хрипло проговорила она, сильнее надавливая на рану в груди Какуче. Свитер пропитался кровью еще больше, а снегопад все усиливался, оседая холодными хлопьями на волосах и ресницах. — Это был благородный поступок. Хороший поступок. Веки Изаны дрогнули, опускаясь. Светлые ресницы мазнули по серым, испачканным кровью щекам. Из его груди вытек влажный, хриплый вздох, сопроводившийся пугающим, булькающим звуком, и Мирай с такой силой сжала челюсти, что виски прострелило болью. Она яростно сморгнула упрямо наворачивавшиеся на глаза слезы. Сердце ныло тупой, глухой болью. — Я наконец-то вспомнил, откуда знаю тебя, — вдруг едва слышно, запинаясь, прошептал Изана, так и не открывая глаз. Его побелевшие губы, цвет которым придавала теперь лишь измазавшая их кровь, слабо дернулись, будто он хотел улыбнуться, но его сил не хватало даже на это. — Как… как его звали… того пса? Мирай подавилась воздухом, внезапно ставшим поперек горла, и с силой закусила губу. Она не могла заставить себя посмотреть на лицо Изаны, поэтому упрямо таращилась на шрам на лбу неподвижного Какуче, не мигая и чувствуя, как влажная пелена затягивает зрение. — Персик, — глухо ответила она. Улыбка все-таки растеклась на тонких, обескровленных губах. Изана медленно, тяжело приподнял веки, устремляя застывший аметистовый взгляд в небо, осыпавшееся на землю чистейшим снегом. — П-персик… — слабо, надсадно прошептал он с новой порцией крови, полившейся из его горла. — Надо было… делать тебя тогда… придворным магом. Ты же ведь… точно… колдунья. Он закашлялся, тяжело поворачивая голову в сторону, чтобы хоть немного ослабить поток крови, перекрывшей ему дыхание. Мирай чувствовала влагу на своих щеках, но только сильнее закусывала губу. Ей казалось, что если она хотя бы немного приоткроет рот, то не сможет сдержать царапающий ее горло всхлип. Было больно. Осознание несправедливости этой трагедии давило на ее сердце, скребло непрошеными мыслями о том, что все могло бы сложиться иначе. Этот парень, изломавший собственную судьбу и попытавшийся заодно сломать чужие судьбы, возможно, не заслуживал прощения. Но сочувствие и сожаление переполняли Мирай до краев, жгучие слезы катились по ее щекам, стирая любое осуждение к этому совсем юному, потерявшемуся, отцветающему у нее на глазах человеку. — Всегда знал… что уйду… — прохрипел Изана устало, побежденно, в последний раз закрывая глаза, — в одиночестве. Мирай зажмурилась на один короткий миг, а затем ее пальцы мягко, но с тщательно выверенной силой сжались на его плече, отдавая тепло, которое его отказывающее тело уже не могло принять. — Ты не один, Изана, — прошептала Мирай. Она почувствовала тот момент, когда его сердце остановилось. Почувствовала, что искра жизни окончательно потухла в израненном теле. И тогда Мирай решилась наконец посмотреть на него. Лицо Изаны оставалось бледным, пугающе измазанным кровью, но его выражение было почти потусторонне безмятежным; на тонких бескровных губах все еще сохранялась тень последней улыбки. Он так и не открыл глаза, и снежинки таяли на еще теплых веках. Мирай до крови закусила губу, делая рваный, надрывный вдох, и пыталась побороть глухой всхлип, царапавший ее грудную клетку. — Мне жаль, Изана, — прошептала она, в последний раз сжимая остывающее, неподвижное плечо. — Мне жаль, что все случилось именно так. Пронзительный, тревожный вой полицейской сирены разорвал застывший морозный воздух, и Мирай дернулась от этого звука. Бросила быстрый, оценивающий взгляд на парня, чью жизнь сейчас удерживала внутри его тела измазанными кровью руками. Еще немного. Она выждет до последнего. Когда сирена стала громче, совсем близко, Мирай бросила последний взгляд на неподвижное лицо Изаны Курокавы. А затем решительно отняла руки от пропитавшегося кровью свитера и с почтительной осторожностью вытянула свою куртку из-под головы погибшего парня. Мирай вскочила на ноги и, на ходу натягивая покрытую пятнами крови куртку, побежала к забору. Она уже слышала голоса и сердитый треск полицейских раций, и надеялась, что они оперативно окажут помощь Какуче. А ей пора было убираться отсюда. Выскочив в по-прежнему открытую калитку, Мирай что есть духу помчалась по пустынной набережной, петляя между грузовыми контейнерами. Скоро она выбежала к проспекту и только там позволила себе остановиться, чтобы отдышаться. Хватая ртом морозный воздух, Мирай бросила быстрый взгляд на часы. Если все будет так же, как в прошлом прыжке, то до ее перемещения оставалось примерно два часа. Нужно было торопиться. Поймав первое попавшееся такси, Мирай мысленно поблагодарила себя за выбор темной куртки: пятна крови на ней были незаметны, иначе вряд ли таксист пустил бы ее в свою машину. Дорога до госпиталя заняла куда меньше времени, чем когда она ехала сюда, но Мирай все равно то и дело нервно поглядывала на часы. Больница встретила ее знакомыми, скудно освещенными коридорами и резким запахом медикаментов. Мирай торопливо шагала по заученному маршруту, ведущему к больничному моргу. Она не знала, вернулся ли Манджиро сюда, как обещал. Знала только, что она обещала ему быть здесь. Манджиро действительно был тут. Но до морга он так и не дошел: сидел в коридоре, прямо на полу, подтянув ноги к груди и уткнувшись лицом в скрещенные на коленях руки. Спутанные волосы светлым покрывалом рассыпались по черной ткани его униформы, а багрово-красные ленты на ней угрожающе перекликались цветом с пятнами крови на его исцарапанных руках со сбитыми костяшками. Он сидел неподвижно и никак не дал понять, что почувствовал ее приближение. Мирай даже подумала, что он уснул прямо тут, на полу, истощенный битвой и вернувшимся с новой силой горем. Поэтому она очень тихо подошла к нему и медленно опустилась на пол рядом, прислоняясь спиной к стене. Манджиро шевельнулся, поворачивая к ней лицо, но при этом не отрывая голову от устало скрещенных на коленях рук. Мирай подавила желание болезненно поморщиться от вида новых кровавых ссадин и синяков на его коже. Манджиро молча смотрел на нее несколько долгих секунд, затем медленно моргнул, так, будто его веки весили тонну, и ему стоило огромных трудов вновь приподнять их. Разлепил покрытые новыми рассечениями губы и глухо прошептал, эхом повторяя те же слова, что сказал ей час назад: — Я подумал, ты ушла. Мирай знала, что ее лицо на миг исказилось в болезненной гримасе от осознания того, что Манджиро вернулся в больницу первым и не нашел ее. Мысли о том, что он решил, будто она вновь бросила его, были мучительны. Тем мучительнее от того, что Мирай знала: времени у них оставалось совсем немного, и в эти несколько часов уместить нужно слишком многое. Но сейчас она все еще была здесь, рядом с ним. — Я дала тебе обещание, — тихо ответила Мирай, тоже упираясь щекой в сложенные на коленях руки. Манджиро скользнул внимательным взглядом по ее ладоням с забившейся под ногти чужой кровью, затем поднял глаза к ее лицу, и Мирай запоздало подумала, что на ее щеках, должно быть, тоже пестрят алые пятна крови. В такси она попыталась оттереть руки парой сухих салфеток, обнаружившихся в кармане куртки, но понимала, что эффект от ее усилий был близок к нулю. — Ты вся в крови, — прошептал Манджиро все тем же глухим, хриплым голосом, в который скрытыми нотами вплеталась вопросительная интонация. Но Мирай пожала плечами и ответила тихое: — Ты тоже. Манджиро смазанно кивнул, признавая ее правоту и не задавая никаких вопросов, как будто у него не осталось сил даже для любопытства. Все так же не поднимая голову, он медленным, вязким движением вновь зарылся избитым лицом в черную ткань своих рукавов. — Я очень устал, — невнятно пробормотал Манджиро в свои руки, не поворачиваясь к Мирай, и в его словах она почувствовала куда более глубокий подтон. Понимала, что он говорит не только о физической усталости после драки. — Тебе стоит поехать домой, — мягко предложила она, с беспокойством оглядывая его ссутулившуюся фигуру. Снова это размазанное, отрицательное покачивание головой. — Не могу, — пробормотал Манджиро, сильнее вжимаясь лицом в свои руки. — Там все слишком напоминает и… И дед еще не вернулся… А я… — его покрытые пятнами крови пальцы на миг сжались в тугие кулаки, натягивая сбитую кожу на костяшках, — я не знаю, что мне теперь делать. — Он сказал это таким разбитым тоном, будто признавал свое полное поражение в никому не видимой битве, которая сейчас шла внутри него. Мирай закусила губу, обеспокоенно глядя на него. Состояние Манджиро причиняло ей физическую боль. Он смог ненадолго забыть и отвлечься от обрушившегося на него горя во время битвы с Поднебесьем, но это сражение подкосило его еще больше, сделав свидетелем второго за день убийства. Убийства человека, который мог бы стать еще одним членом его семьи, сложись все иначе, лучше, правильнее. Никакая психика не смогла бы выдержать такого напора концентрированного стресса, а психика Манджиро была сейчас и без того уязвимой. Ему нужно было отдохнуть, но он физически не мог заставить себя вернуться в свой опустевший дом, каждый сантиметр которого был пропитан воспоминаниями об Эмме и о том, что он навеки потерял. Решение пришло само собой. Мирай оттолкнулась от стены и решительно поднялась на ноги. Потревоженный ее движением, Манджиро поднял голову, уставился на нее с усталым недоумением. А Мирай встала прямо над ним, встречая его вопросительный взгляд, и уверенно протянула ему запачканную следами засохшей крови руку. Ее голос прозвучал тихо, но твердо, не давая ему иного выбора: — Идем со мной, Майки.

***

— Номер на одну ночь, пожалуйста. С этими словами Мирай решительно плюхнула на стойку ресепшена несколько крупных купюр. Девушка-администратор с несвежими волосами мышиного цвета и глубокими синяками под расчерченными неровными стрелками глазами невпечатленно смерила деньги взглядом. Затем подняла глаза на Мирай, оценивающе разглядывая ее, следом покосилась на Манджиро, потерянно топтавшегося возле двух потертых кресел и дивана. Мирай напряженно поджала губы, когда девица с намеком на ленивое удивление вздернула одну бровь, беспардонно рассматривая Манджиро. Он действительно выглядел колоритно в униформе Токийской Свастики с избитым и перепачканным кровью лицом. Мирай ушла от него не так уж далеко: ей худо-бедно удалось оттереть со щек и рук засохшие кровавые пятна, но вот ссадины и уже желтеющие синяки на лице на пару с затянутой в бандаж рукой не делали ее внешний вид приличнее. Однако, как выяснилось, этот парадоксально наполненный безразличием интерес администратора был вызван не только их красочной боевой росписью. — Вам две кровати или одну? — с неприятным, многозначительным подтекстом осведомилась девушка. Она смерила Мирай липким понимающим взглядом, который тут же вновь красноречиво перевела на Манджиро, уже присевшего на быльце ветхого кресла и рассеянно потиравшего ссадину на скуле. Кровь прилила к голове Мирай от этого исполненного презрительным снисхождением вопроса. Возмущение запачкало ее бледные щеки пятнами сердитого румянца. Что себе позволяет эта девчонка? Скрытый смысл ее вопроса для Мирай был кристально прозрачен. Администратор считала, что Мирай привела с собой в мотель молоденького парня с вполне однозначным намерением поразвлечься. Неприятность ситуации усугубляло еще и то, что Манджиро казался слишком юным и даже на свои семнадцать выглядел с натяжкой. Эта девица и не подумала предположить, что они могли быть родственниками или что оказались вынуждены ночевать в мотеле по любым другим причинам. В голове Мирай смазанным строем промаршировала примерно сотня возмущенных ответов, призванных осадить нахальную девицу, но она проглотила их все, сказав лишь идеально ровное: — Главное, чтобы в этом номере была своя ванная комната. В этом мотеле, судя по потрепанному каталогу в пластиковом держателе, лишь несколько номеров были оборудованы собственным санузлом. Для всех остальных ванная была общей и располагалась на этаже. Однако едва сказав это, Мирай поняла, что сделала все только хуже. Администратор понимающе хмыкнула, с показательной медлительностью потянувшись к одному из ключей, что висели на крючках на доске позади нее. — Значит, люкс, — протянула она и затем, не скрывая снисходительно-понятливую усмешку, масляно добавила: — Одна кровать. Приятного вечера. Мирай хорошо умела держать себя в руках и не терять самообладание в непростых ситуациях. Но сейчас она была почти на грани того, чтобы потянуться и дернуть девчонку вниз за эти сальные космы так, чтобы ее лицо встретилось с деревом стойки, расплющивая нос и стирая нахальную липкую улыбочку. Это было отвратительно. Мирай тошнило от того, что девица именно так расценила ее намерения касательно стоявшего позади парня, особенно учитывая всю сложившуюся ситуацию и состояние Манджиро. И одновременно с этим, как бы парадоксально это ни звучало, еще больше из себя ее выводил тот факт, что администратор закрывала глаза на подобные вещи, ограничиваясь лишь этими мерзкими ухмылочками. Это говорило о том, что они с Манджиро — далеко не первая пара в этом мотеле, чья разница в возрасте наводила на целый ряд вопросов. Но почему-то ей казалось, что мальчики-подростки все же были не слишком частым явлением в подобных парах. А сколько взрослых мужчин приводило сюда несовершеннолетних девочек, успешно избегая внимания полиции из-за такого преступного попустительства? Этот мотель был дешевой третьесортной дырой, но Мирай хорошо знала, что и в элитных отелях сплошь и рядом происходит подобное. Знала это из мерзкого, горького опыта своих давно минувших четырнадцати лет. Администратор со звоном уложила ключ на стойку ресепшена, а затем накрыла пальцами лежащие рядом купюры, — но Мирай не убирала руку, мешая ей забрать деньги. По лицу девушки скользнула тень нетерпеливого раздражения, и она недовольно подняла взгляд на Мирай, очевидно, намереваясь узнать, в чем проблема. Однако как только встретилась с ней глазами, выражение ее лица из негодующего моментально перетекло в растерянное, а следом и в испуганное. Мирай смотрела на нее пустым, мертвым взглядом, делавшим неожиданно жуткими ее разноцветные глаза. Такой взгляд всегда был последним, что видел перед смертью каждый из тех людей, которые погибали от ее руки на жестоких миссиях Мори-кай. В этом взгляде были запечатаны бесконечная тьма и холод неживой пустоты, всегда заполнявшей сознание Мирай в такие моменты. Эта тьма делала ее полой, механической куклой без души: только это позволяло ей сохранить хотя бы подобие целостности своей психики после тех страшных вещей, которые она вынуждена была совершать. Сейчас же она сознательно направила всю тяжесть этого взгляда на стоявшую за стойкой ресепшена девушку. Холодно смотрела, как та меняется в лице, как отливает кровь от ее щек, оставляя неопрятно нанесенные румяна гореть неестественными красками на посеревшей коже. — Я хочу, чтобы нас никто не беспокоил… — Мирай картинно сощурилась, вглядываясь в бейдж на кофте девушки, — Айко. Чужое имя она произнесла тоном таким ледяным, что почти могла разглядеть мурашек, пробежавших по шее администратора. Сейчас ей уже было плевать, насколько компрометирующе звучало подобное требование. Тем более, что испуг уже давно вытеснил любой намек на презрительную насмешку из расширившихся глаз Айко. — Никаких вопросов. Никакой уборки номера. И к утру ты не вспомнишь, что мы здесь останавливались. Я понятно выразилась? Голос Мирай ни разу не повысился, ни разу не вышел за пределы идеально нейтрального тона. Но Айко сдавленно сглотнула и отрывисто закивала головой, таращась на нее без тени прежней снисходительности. Мирай растянула губы в искусственной улыбке, еще сильнее подчеркнувшей лед в ее глазах, и плавно убрала пальцы с купюр на стойке. Далее с тихим металлическим звоном подхватила усеянный зазубринами ключ и, не сказав больше ни слова, развернулась и зашагала к Манджиро. Тот невидящим взглядом уставился в одну точку на грязном ковре. Внутри нее все еще кипели злость и возмущение, но Мирай не дала ни одной из этих эмоций отразиться на ее лице. Они в полном молчании поднялись на третий этаж и прошли в свой люкс, в котором от «люксовости» были лишь явно недешевые, но давно уже отжившие свое тяжелые портьеры на окне. Мирай закрыла дверь и неуверенно посмотрела на Манджиро, который уже прошел вглубь комнаты, скользя безразличным взглядом по непрезентабельному убранству номера. Внезапная неловкость давящим грузом осела на плечах, заставляя мышцы затвердеть от напряжения. Мирай скованно прочистила горло. — Дай мне пару минут, — сказала она, глядя, как Манджиро тяжело плюхается на застеленную кровать и отстраненно ковыряет ранки на сбитых костяшках. Он молча кивнул, все так же глядя в одну точку, и Мирай зачем-то кивнула в ответ, думая, что надо будет заняться его руками, чтобы не занес инфекцию, постоянно расчесывая ссадины на них. У Манджиро в этом возрасте прослеживалась дурная привычка тереть раны, будто он боялся хотя бы на миг забыть о них и о боли, которую они причиняли. Эта его вредная склонность беспокоила Мирай, но в данный момент была далеко не первой проблемой, которой следовало заняться. Оставив его сидеть на кровати, Мирай прошла в ванную комнату и окинула ее скептическим взглядом. Беглый осмотр дал на удивление положительные результаты. Здесь было очень чисто: видимо, уборщица со всей серьезностью подходила к своим обязанностям. В шкафчике над раковиной обнаружились маленькие баночки с шампунем и гелем для душа, а еще — к искренней радости Мирай, — аптечка, пусть и довольно скудная. Она точно могла пригодиться. Мирай закрыла пробкой сливное отверстие ванны и включила воду, отрегулировав ее до приятной температуры. Учитывая степень избитости Манджиро, горячая вода стала бы отличным средством для снятия боли. Подумав, Мирай добавила в ванну пару капель гостиничного геля для душа — на воде тут же начали вздуваться ароматные островки душистой пены. Закончив с этим, она отошла к раковине и смерила оценивающим взглядом свое отражение. Что ж, оттереть кровь с лица действительно удалось, спасибо и на этом, хотя синяки и ссадины, которыми пестрила ее кожа, лучше выглядеть не стали. Мирай тяжело вздохнула и устало покачала головой, стягивая с себя куртку. Телефон попытался тут же снова вывалиться из кармана, но она ловко перехватила его и положила на тумбочку возле раковины. Отбросив куртку в сторону, Мирай сняла медицинский бандаж с руки и включила воду. Как следует отмыв от крови руки и умывшись, она почувствовала себя немного лучше. Мирай надеялась, что горячая ванна сможет расслабить Манджиро, одновременно с этим снимая напряжение с его сознания и делая его более восприимчивым к влиянию извне. Она сильно переживала. Боялась навредить ему проникновением в его разум и память, когда он был в таком состоянии. Но выбора не было. Потому что именно такие уязвимые, не защищенные его обычной собранностью моменты, были сквозной дырой в его сознании, через которую в его память могли просочиться тяжелые, не предназначенные ему воспоминания. У Мирай оставалось совсем мало времени, чтобы попытаться выяснить, был ли именно этот страшный день тем самым, когда знание об изменениях его судьбы прорвалось в его разум. Решительно кивнув своему отражению, Мирай вышла из ванной. Манджиро в той же позе сидел на кровати: казалось, за те несколько минут, что Мирай отсутствовала в комнате, он даже ни разу не пошевелился. Она тихо подошла к нему и осторожно положила ладонь на его устало опущенное плечо. — Я набрала тебе ванну, — мягко сказала Мирай. — Горячая вода поможет снять боль в теле и расслабит мышцы. Лучшее средство после физической нагрузки и травм. Манджиро поднял голову, посмотрел на нее снизу вверх плывущим взглядом. Под его глазами нездорово темнели глубокие синяки. — Это ты из собственного опыта говоришь? — сипло поинтересовался он, слегка прищуриваясь. Показательно обвел взглядом каждую ссадину на ее лице, а затем и синяки, видневшиеся на коже ее рук, открытых короткими рукавами футболки. Глаза Манджиро задержались на багровых кровоподтеках, опоясывавших ее травмированное запястье, сейчас не спрятанное под медицинским бандажом. Он облизнул разбитые губы и слабо пожал одним плечом. — Кажется, тебе и самой не помешала бы сейчас горячая ванна. Мирай передернула губами и неохотно убрала ладонь с его плеча. — Да я как-нибудь обойдусь, — искусственно легким тоном ответила она. Манджиро поднялся механическим, скованным движением и слегка наклонил голову в подобии кивка. — Ладно, — только и сказал он выцветшим, монотонным голосом. После чего без единого слова направился к двери в ванную, на ходу расстегивая куртку черной униформы. Мирай поспешно отвела взгляд от его поцарапанных пальцев, проталкивавших пуговицы сквозь тугие петли, открывая спрятанную под тканью гладкую кожу. Он ни о чем ее не спрашивал. Казалось, совершенно не интересовался происходящим, просто позволив ей вести его за собой и делать так, как она считала нужным. Это больше, чем что-либо, показывало, насколько сильно ударили по нему догонявшие друг друга трагедии. Когда Манджиро скрылся в ванной, Мирай глубоко вздохнула и устало потерла ладонями лицо, стараясь не сильно потревожить царапины на нем. Правое запястье противно ныло и надо было бы вновь упаковать его в бандаж, но он остался в ванной, которую уже занял Майки. Мирай неспешно прошлась по комнате, обдумывая, каким образом устроить все так, чтобы она смогла проникнуть в разум Манджиро, не вызвав у него никаких подозрений о происходящем. — Мирай? — вдруг донесся из ванной его приглушенный голос. — Ты тут свой телефон забыла. Она шумно выдохнула, раздраженная собственной рассеянностью. Не то чтобы кто-то мог ей сейчас позвонить или написать: ни один оператор в мире не был способен обеспечить межвременную мобильную связь. Но если Манджиро вдруг взбредет в голову залезть в ее телефон, то он мог бы обнаружить весьма неожиданные имена в списке ее контактов. Мирай не представляла, как объяснить ему наличие номеров Рана и Риндо Хайтани в ее телефонной книге, поэтому решительно направилась к ванной, чтобы забрать телефон. Мирай дернула на себя дверь в полной уверенности, что находящийся внутри Манджиро все еще полностью одет, ведь он позвал ее почти сразу же после того, как зашел в ванную. Однако, беспечно шагнув через порог, она застыла, ошарашенно уставившись на светлую макушку Манджиро и его блестящие от воды плечи, видневшиеся над тихо перешептывающимися между собой пузырьками ароматной пены. Он повернул голову и встретил ее оторопелый взгляд как ни в чем ни бывало. На его лице не промелькнуло ни тени смущения: казалось, Майки вообще никак не трогала натянутая неловкость этого момента. — Вон он, на тумбочке, — спокойно оповестил Манджиро, вытаскивая из воды руку, чтобы указать в нужном направлении. Капельки воды и пены вязко потекли по его светлой коже. Мирай с ужасом осознала, что таращится на него с отвисшей челюстью. Она чувствовала, как разогревается устремившаяся к ее лицу кровь, покрывая непрошеным румянцем ее щеки. Откуда такое сильное смущение? Мирай прекрасно знала, как выглядит каждый сантиметр его тела, видела его полностью обнаженным не раз и не два. «Но не когда ему семнадцать, черт возьми!», — пронеслась в ее голове слегка истеричная мысль, еще больше разозлившая ее одним тем, что вообще появилась. Ситуация была слишком серьезной и сложной, чтобы размениваться на подобные глупые переживания, но Мирай ничего не могла с собой поделать. — Я не стер то твое сообщение, — тихо прозвучало у нее за спиной. Мирай развернулась и посмотрела на Манджиро, хмуря брови в недоумении. Пена закрывала его почти по самую шею, мокрые волосы, обычно беспорядочно вьющиеся, сейчас выпрямились, став длиннее от влаги. Он смотрел на нее не таясь, серьезно, и почему-то совсем не выглядел глупо даже весь мокрый, взъерошенный и облепленный пеной. — То, которое ты оставила на моем телефоне позавчера, — пояснил Манджиро и слегка прищурил глаза, продолжая пристально смотреть на нее. — Хотя, позавчера это было только для меня, да? «Прости». Ты набрала это слово в смс на моем телефоне, когда ушла из моего дома. Я сохранил его. — Он помолчал, а затем вдруг отвел глаза, устремив взгляд на переливающиеся маленькими радугами пузырьки пены. Очень тихо спросил: — Почему ты хотя бы не попрощалась? Мирай на миг прикрыла глаза, пытаясь вернуть себе внутреннее равновесие. Она понятия не имела, в насколько подробные детали ее перемещений она может вдаваться в разговорах с Манджиро в этом времени. Мирай устало потерла глаза в безуспешной попытке унять жжение под веками. — Мне пришлось вернуться в свое время, Майки. У меня не было выбора. Манджиро не смотрел на нее: устремил взгляд на собственные пальцы, видневшиеся над облачками пены. — В этот раз тоже не попрощаешься? — хрипло спросил он, с завидной целеустремленностью ковыряя заусеницу на указательном пальце. Мирай не сразу нашлась, что ответить, и Манджиро, воспользовавшись ее заминкой, вдруг резко сменил тему: — Я не понимаю, зачем ты приходишь сюда из будущего. Ко мне. Если спрошу, ты ответишь? Он поднял на нее глаза, и Мирай вдруг почувствовала себя бесконечно уязвимой под его серьезным взглядом. Она открыла рот, но слова не шли. Невозможно было объяснить ему все это так, чтобы не открыть ничего лишнего, и это убивало ее. А Манджиро, по-своему расценив ее молчание, слабо передернул губами и медленно кивнул. — Я так и думал. Но знаешь, это неважно. Для меня это неважно до тех пор, пока ты продолжаешь ко мне приходить. Он снова опустил глаза на расплывающуюся по воде пену, затем поднял руку и принялся рассеянно тереть ссадину на подбородке. На пальцах отпечаталась свежая кровь, проступившая в потревоженной ранке. Тело задвигалось само. Мирай даже не сразу поняла, как случилось так, что она шагнула к нему и присела на пол возле ванны. — Не нужно так делать, — прошептала она, отводя его руку от лица. — Тебе ведь больно. Майки поднял глаза, и со дна его темных радужек на нее взглянула та самая тень безнадежности, которую Мирай так часто видела в будущем. — Больно… — рассеянно повторил он, будто от него ускользал смысл этого слова, и он пытался распробовать его на вкус. Облизнул разбитые губы и слегка наклонил голову к плечу. Пряди мокрых волос скользнули ему на лицо. — Ты за меня переживаешь? — Переживаю, — эхом откликнулась Мирай, аккуратно отводя упавшие ему на глаза волосы. Манджиро прищурился, внимательно глядя на нее. — Правда? — Правда. Он моргнул раз, другой, а затем удовлетворенно кивнул с таким видом, будто Мирай только что успешно сдала самый важный экзамен в его голове. Манджиро послушно позволил ей промыть ссадины на его лице перекисью водорода, не нарушая повисшее между ними молчание; смотрел в никуда вновь остановившимся взглядом, заставлявшим Мирай до боли закусывать губу от тревоги за него. Он снова ожил только когда она провела пальцами по мокрой пряди его волос, на которой все еще виднелись алые разводы. — Ты кровь с волос не до конца отмыл, — тихо озвучила свое наблюдение Мирай. Манджиро молчал очень долго, и она решила, что ответа не будет. Мирай набрала в ладонь немного шампуня и принялась молча втирать его в испачканную ржавыми потеками прядь. Все это время Манджиро отсутствующе смотрел на мешочек на ее шее, хранивший бусины браслета, который он сам же ей и подарит через много лет. — Эмме всегда нравились мои волосы, — вдруг едва слышно обронил он, и Мирай бросила осторожный взгляд на его лицо. Оно было бледным, устало-отрешенным, темные глаза затянуты туманом воспоминаний, из-за чего взгляд казался слепым. — Светлые, они напоминали ей… Когда она жила со своей матерью, та часто позволяла ей заплетать ее волосы. И когда Эмма оказалась у нас, то однажды рассказала мне об этом. Я видел, как ей этого не хватает. И тогда я… в общем, начал отращивать волосы, чтоб Эмма могла их заплетать мне, хоть я и пацан… и вообще совсем неравноценная замена, но… Ей нравилось. Она всегда выглядела такой счастливой и довольной, когда в шутку заплетала мне эти дурацкие косички перед сном. Поэтому я не стригся никогда, хотя волосы иногда мешают. Потому что ей нравится. Нравилось. Потому что… Манджиро осекся, его голос потух, подобно угасающему костру, забираясь назад в горло и замирая там. Мирай слушала его, затаив дыхание, боясь спугнуть эту трепетную, такую нужную ему сейчас откровенность. Он зажмурился так сильно, что гладкую кожу вокруг глаз прорезали разбежавшиеся во все стороны морщинки. В следующий миг Манджиро закусил вновь начавшую кровоточить губу, и Мирай, до этого аккуратно смывавшая шампунь с его волос, осторожно коснулась мокрой рукой его подбородка, слегка надавила пальцем, без единого слова прося его перестать. — Ты можешь плакать, если больно, — прошептала она, эхом сквозь года повторяя его собственные слова, сказанные когда-то испуганной девочке, которую он спас. — Это ничего. Мирай последний раз провела пальцами по его щеке, с трудом заставляя себя убрать руку. Касаться его, ощущать его живое тепло — было изощренной пыткой, и она проигрывала самой себе, раз за разом срываясь, не в состоянии держать необходимую дистанцию. Между бровей Манджиро залегла уже знакомая ей морщинка. Она никуда не исчезла, когда он открыл глаза — упрямо сухие и воспаленные. — Ты не спросишь, куда я ездил и где так сильно получил? — спросил он, пристально глядя в ее лицо. Мирай вздохнула и опустила подбородок на сложенные на бортике ванны руки. — А ты хочешь рассказать? — тактично ответила она встречным вопросом. Манджиро хмуро смотрел на нее несколько секунд; взгляд его неожиданно сделался закрытым, пустым. Брови еще сильнее сдвинулись к переносице, и Мирай пришлось сжать ладони в кулаки, чтобы побороть сильнейший порыв провести пальцем по этой складке между ними, выравнивая кожу. — Не хочу, — его голос звучал хрипло, скрипяще, как при простуде. На Мирай он больше не смотрел, вместо этого уставившись на ее стиснутые в кулаки пальцы. Под этим наполненным призраками подавленных эмоций взглядом она медленным, осознанным движением разжала кулаки, приказывая себе расслабиться. — Тогда не надо ничего рассказывать, — просто сказала Мирай, без лишних вопросов принимая его желание. Она нехотя поднялась на затекшие ноги, забрала с тумбочки у раковины свой бандаж. — Тебе нужно постараться поспать, — мягко произнесла Мирай, направляясь к двери. — Посиди еще немного в ванне и выходи. Плеск воды за ее спиной безошибочно дал понять, что задерживаться в ванной Манджиро не намерен. Мирай поспешно сбежала в комнату, чтобы не увидеть ничего лишнего. Противоречивые эмоции сводили ее с ума. Она любила этого мужчину больше жизни, но сейчас боялась слишком сильного проявления бушующих в ней чувств к нему. Мирай мучительно смущал его возраст — он же был все еще несовершеннолетним, черт побери! — к тому же она опасалась пробудить в нем слишком сильные чувства к ней сейчас, когда до их встречи в будущем оставалось еще целых десять лет. И тем не менее, она с треском проваливала поставленное перед собой задание держать его на расстоянии. Мирай оказалась слишком слаба и просто не могла справиться со своим сердцем. Не могла видеть его перед собой — настоящего, живого, — и не прикоснуться. Под ее кожей бушевало голодное пламя, затихавшее только когда она ощущала пальцами его тепло, исцелявшее ее душу. И Манджиро совсем не облегчал ей задачу, так открыто, так бесхитростно проявляя свое влечение к ней. Но сейчас Мирай усилием воли задвинула сопротивляющуюся бурю эмоций на задворки своего сознания. Она пришла в его прошлое с конкретной целью, на достижение которой оставалось все меньше времени. Мирай надеялась, что Манджиро сможет заснуть сейчас — тогда ей куда легче будет заглянуть в его разум. Через пару минут он вышел из ванной, завернутый в плотный гостиничный халат. Выглядел усталым и сонным, подсыхающие волосы спутанной светлой массой клубились вокруг его избитого лица. Мирай приглашающе похлопала ладонью по уже разобранной постели, сама примостившись на краешке покрывала. Манджиро вяло побрел к ней, шаркая ногами, будто сомнамбула, и молча забрался под одеяло, утыкаясь покрытым ссадинами лицом в подушку. Мирай осторожно подтянула одеяло к его плечам, но он упрямо выпростал из-под него руку и перехватил ее здоровое запястье. Большой палец огладил ее кожу. — Не уходи, — невнятно пробормотал Манджиро в подушку. — Я тут, — отозвалась Мирай, удобнее устраиваясь на кровати рядом с ним. Рука Манджиро сдвинулась ниже, огладила ее ладонь, вызвав приятное щекочущее чувство, а затем он подтянул ее пальцы к лицу и устроил их на своей исцарапанной щеке. В горле Мирай моментально пересохло, язык неуклюже приклеился к небу, а руку покалывали сотни электрических иголочек от ощущения его теплой кожи под пальцами. — Сегодня на моих глазах застрелили человека, — отрешенно, почти безразлично сообщил Манджиро. Поднял на нее расфокусированные глаза, посмотрел выжидающе, слегка прищурился. — Тебя это пугает? Мирай твердо встретила его взгляд, глядя на него сверху вниз. Ее рука, которую он продолжал прижимать к своей щеке, слегка сдвинулась, оглаживая его скулу большим пальцем. — Нет, — ровным голосом ответила она. Манджиро моргнул, затем недоверчиво прищурил один глаз. — И ты даже не скажешь, что об этом нужно немедленно заявить в полицию? Он продолжал прощупывать ее, Мирай понимала это. У Манджиро было много вопросов, но он избегал задавать их, вероятно, зная, что четкого ответа все равно не получит. — Я думаю, что если где-то застрелили человека, то полиция об этом уже знает, — вздохнула Мирай, сползая ниже по подушке. Усталость подбиралась к ней мягкой поступью, коварно обволакивая мышцы и кости. Манджиро лежал рядом с ней на боку, поглаживал ее руку на своей щеке и смотрел на нее задумчивым, слишком серьезным взглядом. Помолчав еще немного, тихо сказал: — Ты очень… странная, Мирай. Но мне нравится. — С этими словами он слегка повернул голову, не отпуская ее руку, и Мирай ощутила под ладонью шероховатость его рассеченных губ. — Он сказал мне… спросил… спросил, можно ли его вообще спасти. Сказал, что ничего ведь уже не поможет. Мирай напряглась, вновь задерживая с трудом восстановленное дыхание. Она прекрасно понимала, что Манджиро говорит об Изане, но молчала, позволяя ему продолжать. — И он это говорил вовсе не о пуле в его груди, я знаю. Знаю, потому что я задаю себе этот же вопрос каждый день. И не нахожу ответа. Боюсь ответа. Его голос сошел на нет, Манджиро сдвинул ладонь Мирай, почти полностью закрывая ею свой рот, будто его самого пугало то, о чем он говорил. Она шевельнула пальцами, проводя невесомые линии по его покрытой ссадинами и синяками щеке. — Дело в том, что… по-настоящему только мы сами можем себя спасти, Майки. Он застыл под ее рукой, лишь глаза, вдруг ставшие невообразимо огромными, скользили пытливым взглядом по ее лицу. — Эмма… всегда была рядом. Всегда пыталась мне помочь, вытащить меня даже из самой глубокой ямы, — прошептал Манджиро. — И теперь, когда она… Я просто… я не уверен, что меня нужно спасать. Что меня есть, за что спасать. Мирай поджала губы, всеми силами пытаясь сглотнуть засевший поперек горла ком. Тихо вздохнув, она высвободила свою руку из его послушно расжавшихся пальцев, и бережно отвела скользнувшую ему на глаза светлую прядь. Наплевав на свои переживания и моральные установки, Мирай сдвинулась еще ниже на кровати и повернулась на бок, лицом к нему. — Я расскажу тебе историю о девочке, которая очень долго жила с мыслью, что не достойна помощи, — прошептала Мирай, глядя в его глаза и ловя его ответный внимательный взгляд. — Которая была убеждена, что спасение — это милость для других, но никак не для нее. Что она совершила слишком много зла, чтобы посметь даже надеяться на спасение. Девочка просто не понимала, что ответ лежит внутри нее самой. Спасти себя оказалось совсем не так сложно, как она думала. Манджиро слушал ее внимательно, напряженно. Его глаза пристально вглядывались в ее, скользя взглядом от голубого к зеленому, будто он надеялся разглядеть ответ на сложную загадку на дне ее разноцветных радужек. — И как она это сделала? — едва слышно спросил он. Мирай слабо улыбнулась одними лишь уголками губ и вновь провела пальцами по его уже почти высохшим волосам. Спокойно глядя в его глаза, мерцающие от спрятанных в их глубине эмоций, ответила: — Она просто смогла простить того человека, в которого выросла. Обветренные губы Манджиро приоткрылись, но он не сказал ни слова. Продолжал смотреть на Мирай так внимательно, словно ее лицо было страницей священной книги, исписанной пророчествами и откровениями. Его взгляд запустил взволнованную дрожь по ее позвоночнику, покрывая кожу мурашками, пробирая до костей неожиданной интимностью момента. Они оба молчали какое-то время. Смотрели друг на друга, лежа лицом к лицу, и все, о чем Мирай могла мечтать сейчас — чтобы время остановилось, запечатывая их обоих в этом моменте долгожданного покоя. Но затем Манджиро облизнул уже затянувшуюся сухой корочкой ранку на губе и неуверенно проговорил: — Тот парень, который… который убил Эмму… Он умер сегодня. Так много людей умерло сегодня. Он закрыл глаза, зажмурился, и Мирай нахмурилась, невольно крепче сжимая между пальцами мягкие пряди его волос. Манджиро тяжело, шумно сглотнул и продолжил, все так же держа глаза закрытыми: — Его сбил грузовик. Я думал, что хочу сам убить его. Думал, что если он умрет, мне станет легче. Что тогда Эмма… — Манджиро подавился колючими словами, торопящимися вывалиться наружу все разом, поморщился, будто звучание собственного голоса причиняло ему боль. — Но сегодня я смотрел на его тело и почему-то… легче не становилось. Совсем. Стало только хуже. Мирай не была готова встретить его взгляд, поэтому, когда он открыл глаза и в упор посмотрел на нее, она не успела стереть гримасу боли со своего лица, не успела стереть пролившиеся на ее щеки слезы. А Манджиро смотрел на нее настойчиво, отчаянно, смотрел так, словно мир развалится на части, если он отведет глаза. Затем поднес руку к груди, прижал побелевший от напряжения кулак к шероховатой ткани гостиничного халата. — Потому что он умер, а эта дыра, вот тут, она не срастается. Она только растет. И я не знаю, что мне делать. Его кулак вжимался в грудь, и Мирай каждой своей клеткой чувствовала боль, прогрызавшую себе путь наружу из глубины его сердца. Аккуратным, ласковым движением она накрыла ладонью его подрагивающий от напряжения кулак и прошептала: — Такие дыры не зарастают в мгновение ока, Манджиро. А если начистоту, то и до конца никогда не зарастают. Они остаются с нами навсегда. Но даже против них есть оружие. Он смотрел на нее во все глаза, с сосредоточенным ожиданием, так, будто надеялся, что она сможет открыть ему сокровенную тайну бытия, которая облегчит слишком сильную боль. Но Мирай не знала по-настоящему правильного ответа. Она знала лишь то, что поняла сама, выстрадала это понимание, пока боролась с рваными прорехами в собственной душе. — Края этой дыры можно стянуть друг к другу, если позволить кому-то держать их вместе с тобой. Только так. Он молчал, неотрывно глядя на нее, и в застывшей темноте его глаз Мирай видела отблески бурлящих внутри него эмоций. В глубине ее души тлел слабый, пугливый огонек надежды — на то, что Манджиро не оттолкнет от себя своих друзей. Что сможет облегчить тяжелую ношу, которую так упрямо нес в одиночку. Но на дне его глаз она уже видела неутешительный, бесповоротный ответ: он все равно это сделает. Все равно продолжит свое странствие по выжженным тропам одиночества, и ее слова ничего не смогут изменить. Что-то дрогнуло в его глазах, застывшее лицо слегка смягчилось, разгладились появившиеся в нем острые углы и тени. Манджиро придвинулся ближе. Мирай замерла, но он больше не двигался, просто смотрел на нее. Когда он снова заговорил, теплый ветерок его дыхания волнительно щекотнул ее кожу: — Спасибо, что пришла ко мне. Что осталась. Я правда не знал, куда мне идти. Но ты пришла, и я просто… просто смог пойти следом за тобой. Мирай прерывисто вдохнула, тронутая искренностью, сквозившей в каждом его слове. А в следующий миг вздрогнула, когда его пальцы робко коснулись ее щеки, осторожно прошлись по коже, старательно обходя ссадины и пластырь на виске. — Кто тебя снова поранил? — голос Манджиро звучал хрипло и неожиданно интимно, и Мирай невольно поерзала на месте, смущенная внезапной близостью, а еще больше — своей неспособностью и нежеланием остановить эти электризующие ее кровь касания. — Опять разозлила кого-то? — В этот раз... — Мирай замялась, с трудом подыскивая слова и окончательно наплевав на то, что ее щеки и переносица полыхали жарким румянцем под прохладой его исследующих пальцев. — Скажем так, в этот раз мне досталось в семейных разборках. Манджиро слегка нахмурился, бросая новый тревожный взгляд на ее синяки, затем на миг поджал губы и поделился: — Дед меня никогда в жизни не лупил. Брату, правда, давал затрещины пару раз, но это было еще до того, как появилась Эмма. — Имя сестры, произнесенное вслух, исказило его смягчившееся лицо тенью новой боли. С трудом проталкивая наружу упирающиеся слова, он пробормотал: — Когда он узнает… Голос подвел его, надламываясь на последнем слове, и Манджиро замолчал, на секунду прикрыв глаза. Пытался справиться с душившей его агонией. Мирай не стала ничего говорить, лишь успокаивающе накрыла ладонью его щеку, погладила мягко и бережно. Манджиро открыл глаза, и она перестала дышать, зачарованная новой глубиной, неожиданно появившейся в его затуманенном взгляде. В его глазах сияла темнотой завораживающая бездна, и Мирай добровольно тонула в ней, позволяя ее тьме глядеть в самую ее душу. — Кто же ты такая, Мирай? — хриплым, ставшим более низким голосом прошептал Манджиро, обдавая горячим дыханием ее приоткрытые губы. А затем он подался к ней. И это его движение будто отрезвило Мирай, возвращая с небес и нещадно пробивая ею землю, безжалостно швыряя в сложность и неуместность всего происходящего в этой неприветливой реальности. Поэтому за миг до того, как сухие, шершавые от рассеченных ранок губы Манджиро коснулись бы ее, Мирай сдвинула голову на подушке, неохотно уклоняясь от такого желанного, но несущего в себе слишком много сложных последствий поцелуя. Манджиро замер, опаляя дыханием ее подбородок, окаменел на мгновение, а затем шумно, разочарованно выдохнул. Его пальцы на ее шее напряглись, но с места не сдвинулись. — Все ребенком меня считаешь? — сипло пробормотал он, и в его голосе отчетливо звенела уязвленная обида, ударившая Мирай сильнее любой пощечины. Но из них двоих сейчас именно она была взрослым человеком с незамутненным горем сознанием, а поэтому именно на ней лежала ответственность за все, что в этот момент происходило между ними — и за все, чего не должно было произойти. — Считаю, что тебе сейчас очень больно, и ты хочешь забыться, — мягко ответила Мирай, сама не узнав свой голос. Он дрожал от пропитавшей его обнаженной искренности. — И я очень хочу тебе помочь, но не так. Потому что это не то, что тебе на самом деле нужно сейчас. С этими словами она притянула к себе его голову и прикоснулась легким, трепетным поцелуем к голубой венке, уязвимо пульсирующей под тонкой кожей на его открытом виске. Манджиро глубоко вздохнул и затих, обмяк в ее объятии, позволив ей гладить его, будто котенка. Так прошло несколько минут, его дыхание начало выравниваться, глаза все реже подрагивали под опущенными веками. Уставший и измотанный, Манджиро начинал проваливаться в беспокойный сон, и это был идеальный момент, чтобы выполнить задуманное. Пальцы Мирай продолжали обрисовывать его разгладившиеся черты, пока наконец подушечка указательного пальца не замерла на теплой коже между его бровями. Она закрыла глаза, делая глубокий, сосредоточенный вдох. Это ощущалось так странно. Его сознание не закрывала бронированная стена, как это было с Коджи Сакамото, но и полностью распахнутым, как у Мины, разум Манджиро не был. Мирай будто прошла через упругий, прохладный барьер загустевшей воды, но препятствием этот барьер не являлся. После опыта с Миной Мирай чувствовала себя куда увереннее в том, что ей полагалось делать и как искать нужные воспоминания в непрерывном потоке чужой памяти. Однако она не могла не заметить, как отличались ощущения при погружении в сознание Манджиро от всего, что она успела испытать до этого. Мирай могла поклясться, что все время слышит едва различимый, похожий на шелест ветра тревожный шепот. Он пульсировал холодом на задворках разума Манджиро, подобно призрачному, невидимому сердцу. Этот шепот оглаживал грани его сознания, струился легкой дымкой, обтекая его память, и от этого ощущения все внутри Мирай напрягалось от холодящей сердце тревоги. Кто нашептывал в уязвимый разум Манджиро, оставаясь в тени, оставаясь незамеченным? Ответ был ей хорошо известен. Это потусторонне жуткое присутствие в его сознании было «Черным импульсом», Мирай знала это. Чувствовал ли другой ее вторжение в разум его жертвы? Если бы почувствовал, смог бы ей помешать? Навредить? От этих мыслей липкий страх приливной волной прокатился по ее душе, но Мирай не дала себе зациклиться на этом. Она была очень осторожна. Ее присутствие в сознании Манджиро было легче перышка, невесомое и невидимое. Контроль над происходящим давался на удивление легко. Опыт проникновения в сознание Мины и даже болезненный прорыв в разум Сакамото действительно помогли. Она бережно перебирала воспоминания Манджиро, туманные и сбивчивые, наполненные радостью, покоем, насилием, страхом, потерянностью, — но не находила ничего похожего на то, что искала. Того критично важного и опасного воспоминания абсолютно точно еще не было в его памяти. Мирай потратила несколько дополнительных минут, чтобы удостовериться в этом наверняка. Он пока что ничего не вспомнил. Другой еще не открыл ему страшные знания об изломах его судьбы и перепутанных нитях измененного прошлого. И это значило, что задерживаться дальше в памяти Манджиро не было смысла. Вот только, когда Мирай уже нащупала нить, ведущую ее назад, одно из воспоминаний внезапно вспыхнуло ярче, привлекая ее внимание. Он казался таким маленьким. Старше того возраста, когда они впервые встретились, но не намного: в этом воспоминании Майки было не больше семи или восьми лет. Он сидел на пыльном бордюре посреди сонной, пустынной улочки — той самой, где произошла его судьбоносная встреча со странной девочкой с разноцветными глазами, — и рассеянно крутил в поцарапанных пальцах матово поблескивающий черными бусинами браслет. Взъерошенные светлые волосы отчаянно просили расчески, на вздернутом носу красовался пластырь, на подбородке — уже заживающая царапина, а костлявые коленки под темными шортами пестрили свежими ссадинами. Майки выглядел таким крошечным, но весь его потрепанный вид говорил о том, что по-ангельски безобидная внешность — не более, чем коварная обманка: мальчишка вполне способен надрать зад противникам втрое больше себя. Охваченная волнением, Мирай продолжала следить за движениями его пальцев, перебирающих поблескивающие на солнце бусины. — Эй, придурок! — раздалось откуда-то сбоку. — Снова тут штаны протираешь? К Майки вразвалочку подошел мальчишка примерно его возраста. Он засунул руки глубоко в карманы заношенных шорт. На его лице тоже красовались заживающие царапины, а под глазом расплывался уже начавший желтеть синяк. Черные волосы мальчугана были растрепаны еще хуже, чем у Майки, янтарно-карие глаза насмешливо поблескивали, а когда он задиристо ухмыльнулся, Мирай смогла увидеть, что первыми пробившими себе дорогу коренными зубами у пацаненка были клыки — чересчур длинные. С приливом удивленного умиления Мирай осознала, что смотрит сейчас на мелкую версию своего будущего шефа. Баджи тем временем подошел вплотную к Майки, который зыркнул на него неприветливо и раздраженно, смерил взглядом браслет в его руках и закатил глаза, снисходительно хмыкнув. — Все свою выдуманную принцессу поджидаешь? — Она не выдуманная! — ощетинился Майки, весь нахохлившись. — Ну конечно, — фыркнул Баджи, плюхаясь на бордюр рядом с другом. — Девчонка с разноцветными глазами, которую видел только ты, и которая так ни разу больше и не появилась за два года. Обосраться, какая не выдуманная. — Я тебе сейчас второй фингал влеплю, если первого было мало, — рассердился Майки, для пущего эффекта своих слов толкая приятеля в плечо. Баджи уперся, сопротивляясь пинку, и они завозились на бордюре, пыхтя и отдуваясь в попытках ткнуть и увернуться от тычка. — Вы снова за свое? — раздался позади звонкий, как колокольчик, но очень недовольный голос. Мальчишки не сговариваясь перестали тузить друг друга, когда к ним решительно подошла светловолосая девочка, сердито упиравшая кулачки в бока. Она смерила обоих укоризненным взглядом и даже притопнула ногой, всколыхнув подол летнего голубого сарафанчика. — Вам дедушка что сказал? Бить друг друга только в додзё! — Разве это «бить»? — закатил глаза Баджи. — Как будто у него получится меня побить, — одновременно с ним презрительно фыркнул Майки, заработав возмущенный взгляд от приятеля. — Так, меня это все не интересует! — вздернула курносый нос девочка, категорично складывая руки на груди. — Баджи, дедушка увидел тебя в окно и сказал позвать на обед, так что иди вымой руки. — А что на обед? — поинтересовался Кейске, с готовностью вскакивая на ноги и обтряхивая шорты. Майки демонстративно закатил глаза. Девочка хитро улыбнулась. — Вот сам и узнаешь. Шуруй уже! Баджи без лишних слов припустил к открытой калитке забора, а девочка, аккуратно распрямив юбку сарафанчика, примостилась рядом с Майки и легонько подтолкнула его плечом. — Не слушай этого болтуна, — сказала она с мягкой улыбкой. — А я вот верю тебе, верю, что та девочка настоящая. И еще знаешь, что? Когда-нибудь она обязательно тебя найдет. Видно было, что Майки старательно пытается удержать расплывающуюся на губах улыбку, но получалось у него плохо. С деланным безразличием он слегка подтолкнул плечо девчушки в ответ, а потом пружинисто подскочил на ноги, пряча браслет в карман шортов. На сказанное девочкой он так ничего и не ответил, но его поцарапанная мордашка перестала быть такой кислой и угрюмой. Протянув ей руку, он ухмыльнулся. — Ага. Пошли домой, Эмма. Мирай сглотнула засевший в горле вязкий ком, глядя, как постепенно меркнет это давнее, дорогое воспоминание. Сердце надсадно ныло, не справляясь с объемом нахлынувших эмоций. Эмма была солнцем, которое растапливало своим ласковым светом лед, норовивший сковать Манджиро, заключить его в промозглую крепость сомнений и неуверенности. Но теперь это солнце погаcло, чужие жестокие руки навеки потушили его целительный свет, оставляя Манджиро один на один с подступавшим к нему холодом. Открыв глаза и увидев перед собой его расслабленное лицо, Мирай все еще чувствовала, как давит и ноет у нее в груди от охватившей ее тоски. Она сморгнула слезы, вглядываясь в голубые дорожки сосудов на опущенных веках Манджиро, и терпеливо ждала, когда эта боль отпустит. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы окончательно понять: боль вовсе не была фантомной. В груди действительно болело вполне по-настоящему, без намека на красивые метафоры. Осознание накатило холодной, парализующей волной. Дерганным, излишне резким движением Мирай приподняла руку, до этого покоившуюся на волосах Манджиро, впилась хмурым взглядом в часы на запястье. — Черт, — сквозь зубы пробормотала она, морщась от нового приступа боли под ребрами. Четыре часа. Ее четыре часа истекли, и все симптомы были налицо: ее вытягивало назад, в свое время. Боль стала еще острее, еще невыносимее, когда Мирай c приливом лихорадочной паники увидела, как начинают подниматься веки потревоженного ее резким движением Манджиро. Он просыпался, а у нее оставались считанные секунды на то, чтобы объяснить ему происходящее. Но как вообще можно было объяснить нечто подобное? Она ведь сейчас просто растает в воздухе у него на глазах! Манджиро разлепил слегка припухшие веки, недоуменно уставился на нее сонным, плывущим взглядом. Мирай готова была разорвать свою душу на тысячу мелких кусочков и каждый втридорога продать дьяволу — лишь бы иметь возможность остаться сейчас с ним. Вот только ее душа была слишком мизерной платой, а время — неумолимее любого дьявола Преисподней. — Майки, — прошептала она, накрывая подрагивающей ладонью его щеку. — Закрой глаза. Пожалуйста. Он моргнул пару раз, явно еще не проснувшийся до конца и ничего не понимающий, но веки послушно опустил. Дыхание его снова начало выравниваться: еще не развеявшийся сон затягивал его назад в свои ласковые сети. Задерживая дыхание в надежде отогнать слезы, Мирай до боли закусила губу. Она молила дать ей еще хотя бы несколько лишних секунд — сейчас, здесь, с ним. Склонившись к его лицу, она бережно прижалась губами к его виску, чувствуя, как пульсирует под тонкой кожей голубая жилка. — То, что сейчас случится, очень сложно понять, — прошептала Мирай, не отрываясь от него и скользя губами по его теплой коже. — Но я хочу, чтобы ты знал, Майки: это не мой выбор. Если бы я могла, я бы не оставила тебя. Прости, что не могу этому помешать. Я обещаю тебе, Майки: я найду тебя. Я обязательно снова найду тебя, клянусь. Он пошевелился, вздохнул беспокойно, но его лицо уже расплывалось перед глазами Мирай, зрение затягивало темной поволокой, а грудь знакомо сдавливало равнодушными тисками времени, безразличного к той боли, что жестоко потрошила ее сердце. Оно закончилось — время, обманом украденное ею у вечности. Еще секунду Мирай ощущала тепло его кожи под своей ладонью. Еще секунду в затянувшем все вокруг тумане видела любимое лицо. А затем пришла равнодушная тьма, отобравшая у Мирай все, что было ей так дорого.

***

— Значит, две тысячи девятый год мимо? Вычеркиваем эту дату? Взъерошенный и сонный, Такемичи горбился над кухонным столом в квартире Хайтани и беспокойно постукивал пальцами по лежавшей перед ним фотографии. Он поднял глаза и посмотрел на сидящую напротив нахохлившуюся Мирай, которая забралась на свой стул с ногами и по самую шею укуталась в плед, напоминая замерзшую птицу на ветке. Она смотрела в противоположную стену невидящим взглядом и, казалось, даже не услышала его вопрос. Такемичи вздохнул и пощелкал пальцами перед ее лицом. Мирай вздрогнула и моргнула опухшими веками, с трудом фокусируя на нем взгляд. После возвращения назад она несколько часов провела в наугад выбранной спальне, просто лежа на кровати и таращась в потолок остановившимся взглядом. Мирай казалось, если она шевельнется, допустит хотя бы самое ничтожное движение своего тела — боль вновь накинется на нее, вгрызаясь в душу оголодавшей бродячей псиной. Но ближе к ночи она все же заставила себя выйти на кухню — нужно было обсудить их с Такемичи дальнейшие действия. С трудом возвращая себя назад в реальность, Мирай вздохнула и осторожно вытянула фотографию из-под пальцев Такемичи, подвинула ее к себе и задумчиво вгляделась в лицо Манджиро на ней. — В две тысячи девятом Майки еще ничего не вспомнил, в этом я уверена, — наконец подала она голос, с задержкой отвечая на вопрос Такемичи. Он откинулся на спинку стула, запустил руки в растрепанные темные волосы и устало вздохнул. — В таком случае, я совсем не понимаю, зачем тебе понадобилось указывать эту дату на фотке, если она ничего нам не дает, — растерянно пробормотал Такемичи, поднося к губам чашку с уже остывшим кофе. — Есть предположения? Мирай устало усмехнулась, подтягивая повыше сползший с плеча плед. — Из нас двоих это ты помнишь ту нашу встречу в две тысячи восемнадцатом, а что до меня, то я пока что даже фотку эту тебе еще не передавала, не то что писала на ней что-то, — пожала она плечами. — Но я не думаю, что эта дата была вписана сюда по ошибке. И еще, зная себя… — Мирай умолкла, задумчиво прикусывая губу и водя пальцем по глянцевой поверхности фотографии. — Вряд ли я просто так указала этот год. Это не было случайностью. Как и порядок дат на фото. Я уверена, что указала их именно в той последовательности, в которой эти даты нужно проверять. Такемичи облокотился локтями на стол и потер ладонями уставшее лицо. — Тебе лучше знать, тут я не спорю, — согласился он. Мирай спустила ноги на пол и подвинулась ближе к столу. Усталость разжижала ее мозг и плавила в желе каждую кость в теле, поэтому о прыжке в ближайшие несколько часов не могло быть и речи. Но они могли, по крайней мере, потратить время с пользой, разбирая всё произошедшее в нужном им году. — Расскажи мне про две тысячи одиннадцатый, — попросила Мирай, подтягивая к себе свою чашку и тут же морщась: от кофе там осталась лишь непривлекательная жижа. — Какие события в нем могли сильно повлиять на Майки? Лицо Такемичи, до этого просто уставшее, приняло несвойственное ему мрачное выражение. Он молча встал из-за стола и отошел к раковине, принялся слишком тщательно мыть свою чашку, упрямо не поворачиваясь к Мирай лицом. Она нахмурилась, видя явное напряжение в линии его плеч и еще более явное нежелание говорить о событиях того года. Поведение Ханагаки встревожило ее. — Такемичи? — настойчиво позвала Мирай. — Что случилось тогда? Он вздохнул — совсем бесшумно, Мирай различила вздох лишь по движению мышц его спины. Плечи Ханагаки поникли, будто он вдруг разом перестал сопротивляться той тяжести, что опустилась на него, и позволил ей придавить себя. Отставив в сторону чашку, Такемичи наконец медленно и нехотя повернулся к ней. Мирай нахмурилась еще больше, глядя в его непривычно угрюмое, серьезное лицо. Тревога разрасталась внутри нее прожорливой опухолью. — Две тысячи одиннадцатый был страшным годом, Мирай, — наконец хрипло проговорил Такемичи, глядя в ее глаза мрачным, тяжелым взглядом. — Потому что это был год, когда Майки окончательно провалился во тьму. Мирай смотрела на него широко распахнутыми глазами, пытаясь расшифровать его слова и досадуя на то, что так мало знала о прошлом Манджиро. Он всегда старательно обходил стороной все, что как-либо касалось его юности. И Мирай охватывало отчетливое понимание, что причина крылась именно в этом. Именно в две тысячи одиннадцатом году. — Но… — Она облизнула вмиг пересохшие губы и подалась вперед. — Но почему, Такемичи? Его ответный тяжелый взгляд пригвоздил ее к месту. Мирай даже не догадывалась, что глаза Такемичи могут потемнеть настолько сильно. А потом он очень тихо, будто чувствуя боль от каждого произнесенного слова, прошептал: — Потому что это был год Свастики Канто.