Комфорт и стекло

У меня для тебя есть секретные метки

Выдох, вдох, шаг вперёд, вылетаем из клетки

От тебя до меня никого нету ближе

Пристегнись мы на взлёт, выше, выше, выше.

— Планы, Владимир Клявин.

Птица, Серёжа.

      Сильная рука дёрнула на себя, крепкая хватка до боли натянула волосы. Но неприятные ощущения на голове — пожалуй, последнее, что сейчас волновало. Твоё горло сжималось вокруг члена, нежные стенки саднило, першение вызывало кашель, в уголках губ чувствовались маленькие ранки… но ведь можно было бы отстраниться, да? Хотелось бы верить, что Птица тогда бы прекратил.       Воспоминания о нежности и необъятной трепетности Серёжи сделали ещё более странным понимание, что эти двое — на самом деле, один человек. Они идеально дополняли друг друга, но как, наверно, было сложно жить с пониманием, что душа разделена на части.       Птица не жалел ни приложенной силы, ни твоего тела. Он прижимал, не давал двинуться, кусал, издевался, дразнил, присваивал. Каждым жёстким, резким толчком показывая своё превосходство. На самом деле, тебе даже нравилась мысль о том, что всё его «превосходство» заключалась лишь в твоём разрешении проявить эту самую суровость и жестокость.       У каждого свои травмы. Один лишь только шанс находиться так близко к опасному, но пленительному алтер-эго Серёжи тоже явно задевало далёкие, запретные струны души. Птица мог оставлять синяки на коже и впиваться в твои ягодицы до синеватых следов, он клал руку на тонкую шею, душил, забирая доступ к кислороду, отнимая возможность даже банально дышать без его позволения, и шептал на ушко что-то обжигающе-возбуждающие:       — Как столь нежное существо может так громко и сладко стонать от боли? — ..и.. — я чувствую, как это тело хочет меня.       Птица, на удивление, заботился о тебе. Во время процесса прислушивался, всматривался в лицо, пусть даже и с усмешкой, но выискивал малейшие признаки недовольства и обиды. Не находил. И продолжал дальше. А вот внимание и любовь после — чаще всего оставля на Серёжу. Именно зашуганному, стеснительному Разумовскому приходилось после извиняться за оставленные по всему телу метки и следы от пальцев, относить в ванну, потом накидывать на твои плечи халат, укрывать пледом.       Иногда просходящее между вами казалось неправильным. Но и прекращать вовсе не хотелось.