42

Феликс медленно бредет сквозь вечер, остро ощущая каждый шаг. Мимо проходят силуэты безликих людей, проезжают фары машин, время от времени обрызгивая прохожих грязной водой из-под колес, накрапывает мелкий дождик, а рюкзак давит на плечи свинцовой тяжестью. Стресс от этого невероятно длинного дня скапливается между лопаток, и сколько бы Феликс не поводил плечами, неприятные ощущения не спешат рассасываться. Знакомая мелодия в наушниках постепенно отдаляется. Размытые огни фонарей словно гаснут один за другим где-то на периферии, пустой взгляд сосредоточен на грязных кроссовках. Замерзшие пальцы еще помнят тепло живых пузатеньких котят, а память немедленно подкидывает вид израненного брошенного Ёнбока на руках Чанбина. «Упиваешься своей болью, Ли?» — и космическая тишина взрывается ворохом мыслей. Да что этот чертов Со знает о нем?! О его проклятой жизни, что катится ко всем чертям со скоростью звука?! О бессилии, которое резкими рваными каплями закрывает его глаза, а он лишь безучастно продолжает тонуть в какой-то черной вязкой субстанции, так похожей на грязь, что сейчас сопровождает каждый шаг мерзким чавканьем? Парень не помнил, когда это началось. Вероятно, сразу после смерти отца, когда Феликс осознал, что весь мир маленького мальчика, так отчаянно желавшего скорее повзрослеть, каким-то образом заключался в одном человеке. И что с уходом этого человека из его жизни этот мир рассыпался осколками, словно в него кинули камнем. Упал первый осколок — самый близкий человек, упал второй — мечты о будущем, третий осколок — какие-то цели в жизни. Упал четвертый, пятый, шестой и все прочие осколки… Все они что-то с собой несли, и все осыпались прахом. И тогда маленький мальчик почувствовал, что надо становиться взрослым, ведь больше не осталось того, кто мог его защитить от жестокого мира и кому он всецело доверял. И тогда маленький мальчик отчаянно захотел навсегда остаться ребенком, потому что взрослеть без опоры на чью-то крепкую руку страшнее. Дождь усиливается, мокрая челка неприятно липнет ко лбу. Кроссовки давно промокли насквозь, а жизнь превратилась в то самое месиво из грязных луж и опавших листьев, по которым он сейчас ступает. «Упиваешься своей болью, Ли?» ..А Феликс смеялся в день его похорон, наотрез отказавшись идти на церемонию прощания. Он улыбался как ни в чем не бывало вернувшимся заплаканным матери и Минхо. Он совершенно спокойно накрывал на стол, убирал в квартире, делал домашнее задание на лето… И бился в истерике по ночам, сжимая зубами подушку, чтобы никто не увидел его боли. Он привычно смотрел какие-то аниме, но не видел ровным счетом ничего. Он все дальше и дальше погружался в какую-то черную вязкую субстанцию, а на людях продолжал вести себя как обычно. И смотрел по ночам в потолок отсутствующим взглядом, беззвучно шевеля губами, неосознанно повторяя слова каких-то песен. Смола обволакивала его мечущееся сознание, что истошно кричало; а в ответ — лишь эхо, бьющее по оголенным нервам. Он изо всех сил обнимал кого-то, но в руках был лишь бесплотный воздух. Мир потерял все краски и сузился до одной крошечной точки — похорон. Вот только.. отца или собственной жизни? Феликс останавливается во дворе своего дома и дрожащими пальцами достает сигарету. Осколки памяти копошатся в сердце мерзкими червями, разъедая своим ядом и так воспаленное сознание. Парень поднимает сухие глаза к темному небу и позволяет дождю заменить его слезы. Видимо, события сегодняшнего дня повлияли на него больше, чем казалось поначалу. «Упиваешься своей болью, Ли?» Нет, не упивается. Просто потерялся в пустоте и не может найти выход. Феликс выбрасывает окурок и поднимается в квартиру. — Это ты, Ликси? — кричит мать из зала и выходит встречать сына. — Боже, да ты же весь промок! Почему ты не взял с собой утром зонт?! Ты же видел, что на улице пасмурно! — немедленно начинает орать она. Звуки доносятся как сквозь толщу воды. Парень механически сбрасывает верхнюю одежду и, еле передвигая ноги, бредет на кухню, совершенно не обращая внимания на мокрые следы, которые оставляет за собой. Мать неотступно следует по пятам, не замолкая ни на минуту: — Почему ты опять так поздно?!.. В ушах появляется противный звон. — ..Ты должен сосредоточиться на учебе!.. Феликс медленно цедит воду маленькими глотками и молча смотрит в темный провал окна. Несмотря на ливень, жизнь там продолжается. Парень неосознанно протягивает ладонь, но пальцы натыкаются лишь на холодное стекло. Рука бессильно падает и повисает плетью. — ..Это все Минхо! Это он на тебя плохо влияет!.. Что? Минхо? Причем здесь Минхо? Почему она постоянно упоминает Минхо? Стакан в руке начинает дрожать; хорошо, что воды в нем почти не осталось, разводить вокруг себя еще большую сырость в его планы не входило. Феликс медленно выдыхает и начинает считать про себя. Только бы не сорваться. На очередной скандал сейчас совершенно нет сил. — Почему ты молчишь? Игнорируешь мать?! Спасибо тебе, сыночек, огромное! Конечно, мать не нужна, мать можно игнорировать! Мать всю жизнь на тебя угробила, все твои желания на блюдечке с голубой каемочкой преподносила, а в ответ черная неблагодарность! Честное слово, не происходи подобные ситуации с ним изо дня в день, Феликс подумал бы, что такие матери только в каких-то карикатурах бывают. Но нет, вот она — из плоти и крови — ввинчивается в мозг своими децибелами, увеличивая головную боль. Парень отставляет пустой стакан и проходит мимо продолжающей бушевать матери, оставляя ее позади. «Как жаль, что он, а не она…» — на секунду мелькает крамольная мысль.

***

Горячий душ и несколько чашек кофе совершенно не помогли. Что на улице холод собачий, что в квартире, что на душе. Мать, наконец, угомонилась, а значит можно спокойно включить музыку, открыть окно и покурить. Дождь еще не закончился, хоть и поутих. Острые капли ощутимо бьют по лицу, по подоконнику, по пледу, накинутому на плечи, и по сигарете. Вот за сигарету обидно, ее приходится прикрывать ладонями, чтобы иметь возможность спокойно вдыхать очередную порцию никотина в легкие. «Too lazy for a suicide, I just watch the days pass hoping to die» Точно. Чертовски точно. Хочется смеяться. И рыдать. Но лучше сделать очередную затяжку, позволяя горячему дыму царапать горло. Кажется, простыл. Ну что, Феликс Ли, нравится? Это твоя жизнь. И поэтому сейчас ты хватаешься за подоконник, стремясь обрести хоть какую-то опору. Охренительное решение, парень: подоконник — как фундамент жизни. А дальше? Сигарета как стержень? Любимый плед вместо дома, рак легких вместо сына? А дерево из чего посадим? А дерево мы не посадим, правильно. Потому что дерево символизирует жизнь, а ты уже давно мертв внутри, Феликс. И непонятно с кем разговариваешь. Да когда уже починят это чертово отопление? Хочется докуриться до потери пульса, а приходится делать перерывы и отходить в глубину комнаты, потому что пальцы совсем теряют чувствительность: сигарета, того и гляди, выпадет. Всегда забавляло, что в полумраке, разгоняемом лишь светом монитора, глаза выглядят бездонными пустыми колодцами. Мои глаза слишком похожи на его, и в такие моменты из зеркала выглядывает не отвратительный паренек, а самый лучший в мире человек. Смотрит своими мертвыми глазами прямо в мою мертвую душу. «Упиваешься своей болью, Ли?» Да пошел ты нахуй, Со! Я уже давно ничего не чувствую, понял?! Руки немного оттаяли, а это значит — никотин мой никотин! ..Нет. Признай, Феликс. Не Чанбину, себе признай. Если бы ты был мертв внутри, твои руки сейчас бы не дрожали, а ведь дрожат они не от холода. Сердце бы не сжималось. Лицо не кривилось бы в сухих рыданиях. Ты просто спрятал свои чувства глубоко в душе, закрыл кованые ворота и повесил амбарный замок. Тебе так легче. Ты просто сбежал, законсервировался в одной точке своих похорон и лежишь в этом гробу с открытой крышкой, смотришь на яркое солнце и жалеешь себя, ведь ты, якобы, одной ногой в могиле. Ты ведь жив, Феликс, не обманывайся. Ты даже режешь себя неглубоко, так что шрамов практически не остается. Во время всех твоих попыток суицида тебя спасали не врачи, а ты сам. Ты — жив. Несмотря на все дерьмо, что тебе довелось испытать, ты все еще здесь: стоишь, куришь, разговариваешь сам с собой. Хочешь умереть — умри. Или измени все, блять, наконец! Взгляд бессмысленно блуждает по комнате и натыкается на забытую книгу у кровати. «Путеводитель по галактике для путешествующих автостопом» Дугласа Адамса. Забавная научно-фантастическая буффонада, показывающая, что жизнь — это полная бессмыслица. 42. Я даю тебе сорок два дня, Феликс Ли. И в конце ты либо прекращаешь агонию своего существования, либо выдыхаешь и живешь с широко открытыми глазами. 42.