42

Полная луна ярко сияет своим всевидящим оком, сквозь вновь набежавшие облака игриво подмигивают редкие звезды. Безлюдный прохладный парк, слабый шелест листьев, доносящиеся издалека признаки человеческой жизни. И Феликс блюет под кустом, остро ощущая на пояснице горячую ладонь Чанбина. Романтика. Все произошедшее после той песни Чанбина было как в тумане. Парни еще выступали, но Ликс их уже не слушал. Позже изрядно поднабравшийся Джисон ускакал с Бан Чаном в какой-то клуб, напрочь забыв о младшем, поэтому Чанбину пришлось взять заботу о ничего не соображавшем, находившемся в состоянии полуотключки, парне на себя. — Ликс, ты как? — Хуево, — хрипит он, вытирая рот рукавом и шатаясь, как тот самый лист. В голове немного прояснилось, но вертолеты перед глазами все еще кружат голову, и дико болит желудок. Чанбин доводит Феликса до ближайшей скамейки и строго-настрого наказывает никуда не уходить, пока он бегает до ближайшего автомата с напитками. Феликс откидывается на спинку и запрокидывает голову, глядя в ночное небо. Как будто он может куда-то уйти в таком состоянии. Ноги не держат, все тело еле шевелится, так еще и голова кружится. И зачем было так напиваться на голодный желудок? Вопрос риторический. — Ликс, где ты живешь? Куда тебя отвезти? — Чанбин с явным облегчением в голосе протягивает ему бутылку с водой. — Я… Я… А где же я живу?.. — парень точно помнил, что он съехал от матери (хотя события сегодняшнего дня казались произошедшими чуть ли не неделю назад), но новый адрес вспомнить не смог. — Еще и Хан трубку не берет, — Чанбин раздраженно кладет телефон в карман и нависает над Феликсом нерушимой скалой. — Так, ладно, значит, переночуешь сегодня у меня. Эй, Ликс, ты меня слышишь вообще? — Угу. — Ты как? Блевать еще планируешь или нет? — М-м? Хз. — Просто если уже все в порядке, то поедешь у меня на спине, а если еще планируешь, то звиняй уж, своими ножками потопаешь. Ликс со всей осторожностью поворачивает голову на Чанбина и смотрит на него совершенно стеклянным взглядом. — Я понял, — вздыхает тот. — Давай, поднимайся. Тебе повезло, что я недалеко отсюда живу. Он закидывает руку Феликса себе на плечо и, придерживая его за талию, осторожно идет вперед. — А вот скажи мне, Ча-Чанбин, — Ликс висит на парне и еле волочит ногами, но так как в голове слегка прояснилось, на него нападает желание поболтать. — У тебя когда-нибудь была дис-дисперсия? — Чего? — Ну дисп-персия. Ну, когда тебе макс-симально хуево и ж-жить не ххххочется. — А, блять, депрессия что ли? — Во! — Еб твою мать, Ли, я тебе зуб даю, ты завтра, если вспомнишь, сгоришь со стыда. — А что я такого спросил? — дуется Феликс и спотыкается на ровном месте. — Ли-и-икс! — мученически стонет Чанбин, крепче перехватывая парня и пытаясь понять, зачем он вообще решил позаботиться об этом пьяном теле. — Ответь! Ответь! Ответь! — Ладно-ладно! Заткнись только! Депрессии, скорее всего, не было. Не знаю, я не психолог, чтобы такое определять. Но тяжелые времена, безусловно, были, как и у всех. — А ум-мереть ты хот-тел? — язык заплетается все сильнее, хотя тошнота немного отступает. — Нет. — А я хочу. Чанбин никак не комментирует это заявление. Феликс тоже примолкает и сосредоточенно сопит, глядя под ноги. И не понятно, то ли он опять отключился, то ли лимит разговоров на сегодня исчерпан.

***

Дома возмущенным мявом их встречает Ёнбок. Что такое? Почему папа так поздно? Почему вместо еды он притащил какое-то неприятно пахнущее тело?! — Ой, котя! — оживает Феликс и радостно бухается на четвереньки, протягивая одну руку котенку. Чанбин матерится, но сам стягивает с него кроссовки, понимая, что на такие подвиги парень сейчас явно не способен. Котенок тем временем обнюхивает протянутую ладонь, чихает и уходит в комнату, гордо задрав хвост трубой. — Куда же ты?! — чуть ли не плачет Феликс, пытаясь ползти за ним. — Так, — Чанбин пресекает это дело, подхватывает его подмышки и ставит на ноги. — Ликс, прием! Сейчас мы пойдем, выпьем лекарство, а потом — баиньки, да? — Нет! — Да! И не слушая возражений, тащит его на кухню. Сгружает на диванчик, ставит перед ним стакан с водой, включает чайник и удаляется в поисках каких-нибудь сорбентов. И ошарашенно замирает по возвращении, когда застает Феликса в слезах и соплях. — Ты чего? — испуганно кидается он к нему. — Я уста-а-ал! — воет Ликс и принимается плакать еще горше. «А уж я-то как!» — думает Чанбин и заставляет парня выпить таблетки. Заваривает им обоим крепкий черный чай и садится напротив, смиренно готовый выслушивать душераздирающие пьяные откровения. Почему-то вспоминается, что еще и счет его пришлось оплатить, потому что Джисон сбежал, а у самого Ликса наличных с собой не было. Этот блондин теперь по гроб жизни будет ему обязан. Пусть только проспится! — От чего ты устал? — вздыхает Чанбин. — От всего-о-о! От жизни этой мерзкой! От… от… Ты не понимаешь, от всего! Чанбин согласно кивает и меланхолично прихлебывает свой чай. А Феликс внезапно успокаивается, вытирает слезы и в каком-то медитативном состоянии склоняется над своей кружкой. Приходит котенок, трется о ноги Чанбина, запрыгивает к нему на колени и сворачивается клубочком. На кухне воцаряется блаженная тишина, прерываемая лишь шмыганьем. — Знаешь, — неожиданно говорит Феликс, от чего слегка задремавший собеседник резко дергается, — я сначала думал: переболит и пройдет. Ну, как это у всех бывает. Типа, время лечит и все такое, да? Но время не лечит. Время лишь добавляет новых ран. И вот уже… сколько?.. в августе будет уже как десять лет оно не проходит. Болит и кровоточит. Понимаешь? — Чанбин нихрена не понимал, но согласно кивал. — Я так много над этим думал… Ну сам посуди: что моя жизнь без него? Она бесцветная. Она безвкусная. Звуков почти нет. Я больше никому не нужен, понимаешь? По глазам вижу, понимаешь. А все остальные — нет. Я даже рассказать никому не могу. Они не верят, что можно даже спустя десять лет страдать с той же силой, что и сразу после его смерти. Они говорят, я дурью маюсь. Говорят, у тебя нет депрессии, вот у меня когда-то была, а у тебя — нет. «Просто найди себе хобби»! Представляешь?! Хобби! Мое хобби — выдумывать самые разные способы самоубийства. А что? Тоже хобби. И не скучно… Я ведь просто хочу прийти к нему вот так, — Феликс внезапно встает, дико шатаясь доползает до Чанбина, плюхается рядом, обхватывает его мускулистую руку двумя руками и грустно плющит свою мордашку о его мягкое плечо. — Сесть рядом и сказать: «Папочка, я так по тебе скучаю». Понимаешь? Теперь Чанбин действительно немного понял. Он пытается заглянуть в глаза Феликса, но тот на него не смотрит. Его безжизненный взгляд направлен куда-то в пространство, а тонкие ручки сжимают Чанбина все сильнее. — Как ты там пел? — тихо продолжает Ликс. — «Прежде чем я упаду, помогите мне, кто-нибудь!» Вот только мне уже никто не поможет. Я один. Я совершенно один в этом жестоком мире. И я не знаю, как мне быть. Не знаю, почему еще пытаюсь трепыхаться, словно бабочка, угодившая в паутину. В конце паук все равно меня сожрет. Он всех нас сожрет. Мы рано или поздно все умрем, так почему продолжаем жить? Скажи мне, Со! — Потому что мы люди. И мы хотим жить, — почему-то шепчет Чанбин. А сам думает, что этот солнечный мальчик — таким он его знал, таким Феликса знали все — на самом деле просто напуганный потерянный ребенок. Ребенок, который жаждет помощи, но в то же время боится ее принять. Феликс не отвечает. Кажется, он вообще задремал. А Чанбин берет кружку, к которой Ликс так и не притронулся, отхлебывает остывший чай и чувствует, что пьяные откровения таки его загрузили. Да, его уже послали. Он, в общем-то, и пошел, ему не сложно. Но сердце почему-то сжимается при взгляде на эту светлую макушку с отросшими темными корнями и хочется сжать тонкие, почти прозрачные маленькие пальчики, что сейчас доверчиво держат руку Чанбина. Да, его послали, он пошел — но он не скотина бессердечная. По его мнению, каждый заслуживает жизни. Каждый заслуживает помощи. Вот только, если попытаешься рыпнуться, пошлют еще раз. Этот парень облачился в несколько слоев брони, и он с ними ни за что не расстанется, пока сам того не захочет. Чанбин вздыхает, подхватывает Феликса, который даже не проснулся, и идет завершать этот мучительно-долгий день. И тихо надеется, что если завтра это пьяное в жопу тело вспомнит сегодняшний диалог, то резаться в чужом доме постесняется.