42

Обычный будний день. Феликс с Чанбином продолжают в полголоса обсуждать проект, что-то черкая на листочке. В аудитории привычный гул, курсирующие туда-сюда студенты, взрывы смеха и запах дешевого растворимого кофе. Солнце подмигивает из-за белоснежных курчавых облаков и скромно заглядывает в окна: можно? не помешаю? К парням вразвалочку подходит Бан Чан и плюхается за парту перед ними, бесцеремонно двигая своей поджарой задницей спящего одногруппника. — В общем, у нас с ребятами идея, — он весомо кладет свою большую ладонь перед друзьями, отвлекая их от перебранки. — Го на выходных на кемпинг. Ну, не совсем кемпинг в традиционном смысле, скорее — на ночевку с палатками. Лес, костер, алкоголь, приятная компания. Вы за? — В конце ноября? — саркастично хмыкает Феликс. — А чего не в январе сразу? — Ты зануда, Ли. На улице пятнадцать градусов! Погнали, отпразднуем последние теплые деньки! — Я согласен, — пожимает плечами Чанбин. — Вот сразу видно — наш человек! — сияет радостной улыбкой Чан. — А, хрен с вами! — решается Феликс. — Живем один раз и, благо, недолго. Я тоже. Только у меня палатки нет, так что кому-то из вас придется потесниться. — Да приючу уж, бедняжечку, не страшно, — хмыкает Чанбин. — Отлично, — потирает руки Бан Чан. — Тогда как только списки окончательно сформирую, скажу вам, по сколько скидываемся, и время и место встречи. Он хлопает по спине вновь задремавшего одногруппника рядом и уносится к другой группке людей. — «Бедняжечку»? — приподнимает бровь Ликс, поворачиваясь к Чанбину. — Опять колыбельную будешь мне петь? — Кажется, это входит у нас в традицию, не находишь? — ухмыляется в ответ друг.

***

Заходящее солнце золотит верхушки деревьев. Рюкзак оттягивает плечи, а порывистый ветер все норовит задуть горящий фитилек сигареты в зубах. Толпа (вообще-то, всего человек семь) радостно галдящих студентов стоит у кромки леса, ожидая товарищей с желанными звенящими бутылками. Бан Чан и Чанбин не заставляют себя долго ждать, и вскоре компания дружно топает по сухой шелестящей листве. Со мимоходом спихивает свои пакеты Чонину и нагоняет Феликса. — Держи, Кай, — протягивает он ему две грелки для рук. — Мне сложить из них слово «вечность»? — иронизирует Ликс, благодарно обхватывая два теплых пакетика и вновь засовывая руки в карманы. — Спасибо, Герда. — Сложи из них слово «согрелся», — фыркает Бин. — Удивлен, что ты согласился, учитывая, как ты постоянно мерзнешь. — А почему нет? — Решил развеяться? Феликс ловит внимательный взгляд Чанбина и посылает ему успокаивающую улыбку. — Это не то, о чем ты подумал, но вроде того. Костер весело трещит яркими искрами, палатки расставлены, а меж деревьев игриво прячется ночь. Товарищи рассаживаются у огня, открывают пиво, и Бан Чан, как зачинщик этого шабаша, берет слово. Очень длинное слово. В итоге один из парней не выдерживает: — Заткнись уже, Бан! Бухнем, уважаемые! Компания поддерживает дружным ревом и звоном бутылок. Завязываются разговоры. Со всех сторон льется смех. Кто-то переворачивает источающие будоражащий аппетит аромат сосиски. Феликс достает сигарету. С одной стороны от него Чан увлеченно трещит с Чанбином о новой песне, которую они сейчас вместе пишут, с другой — смутно знакомая девушка из группы Со и Чонина активно флиртует с несколькими парнями попеременно. А Феликс на этом празднике жизни чувствует себя лишним. Холод усиливается. Он будто идет откуда-то изнутри, ведь снаружи лицо опаляет жар от костра. Феликс молча встает, идет к палатке Чанбина, где сбросил свой рюкзак, достает плед, накидывает на плечи и возвращается к костру. Следующая бутылка открывается с тихим шипением. Первый голод утолен. Алкоголь гуляет в крови веселящихся студентов, проживающих лучшие моменты своей юности, и Бан Чан предлагает пройти испытание страхом. Часть студентов тут же подхватывается, разбирает фонарики и со смешками и взаимными подколами удаляется в чащу. Другая часть — более сознательная, осознающая, что в темном лесу стоит бояться не призраков, а вывихнутых конечностей — остается. Кто-то достает прихваченную гитару, Чонина уговаривают спеть. У него всегда был прекрасный голос, хоть он никогда профессионально не занимался пением. Вот и сейчас чистый, похожий на журчание весеннего ручейка тенор вплетает чувственную балладу о любви в гармонию томного вечера, завывания ветра где-то в верхушках деревьев и тихий треск костра. Чанбин смотрит на Феликса. Языки пламени отражаются в темных глазах, изгибаются в пленительном танго на точеных чертах лица. В одной руке сигарета, в другой бутылка. И не поймешь, о чем он задумался. Феликс часто привлекал взгляд Чанбина. Он ведь красивый. Чтобы там этот парень о себе ни думал, он действительно красивый. И веснушки, спрятанные сейчас под слоем тоналки, милые. Если бы Со не знал, никогда бы не догадался, что Ликс каждое утро наносит такой искусный макияж. Впрочем, ему было на это наплевать. И Чанбин, не вполне того осознавая, часто им любовался на совместных лекциях. Засматривался на его солнечную улыбку, на легкие хлопки маленьких ладошек, когда парень искренне веселился, на чуть прищуренный правый глаз во время смеха. Этот глаз всегда его выдавал, если смех Ликса был не притворным. Смотрел, как он засыпает на скучных парах или сосредоточенно пишет за лектором, слегка высунув розовый язычок от усердия. Не мог отвести взгляд, когда лицо парня сияло неподдельным восторгом, как, например, недавно, когда они брали интервью у танцоров, а позже смотрели на закат. Чанбин часто видел, как Феликс неосознанно до крови расчесывает предплечья, потом замечает это и с затравленным взглядом опускает рукава безразмерных толстовок или прячет руки под парту, если на нем футболка. Внутри этого парня бушевали демоны, а где-то глубоко в душе, в маленькой тесной каморке, прятался настоящий Феликс: обожающий кошек, музыку и небо. Феликсу казалось, что он хорошо притворяется, но Чанбин замечал. Замечал, пожимал плечами, и отворачивался, потому что это не его дело. Или он обманывался?.. Чанбин смотрит на Феликса и внезапно понимает: тепло, которое он сейчас ощущает, не от костра и не от пива. Оно разливается в груди от одного взгляда на этого парня. Феликс внезапно поднимается, выбрасывает давно потухший бычок в костер, сообщает в пространство, что идет спать и уходит. Чанбин переводит взгляд на огонь. Нежный голос Чонина и перебор гитарных струн ласкают слух, издалека доносится смех возвращающихся ребят. А перед глазами все еще стоит задумчивое лицо Феликса в отблесках пламени. Чанбин допивает и встает со своего места ровно в тот момент, когда в круг света входит Бан Чан с товарищами. — Со, ты куда? — радостно зовет он. — Давай еще выпьем. — Спать я пойду, — отмахивается парень. Феликс тихонько лежит в их палатке и дрожит так, что одеяло ходуном ходит. В темноте не видно глаз, но он вряд ли спит. — Иди сюда, горе мое, — вздыхает Чанбин и забирается к Феликсу под одеяло. Сверху укрывает их обоих еще и своим и крепко обнимает парня со спины. Хрупкое тело молча льнет к нему в попытке урвать хоть частичку тепла, и Чанбин ловит себя на том, что совсем не хочет его отпускать. «Ну и когда ты, придурок, успел влюбиться?» — с внезапной ясностью возникает в голове мысль.