42

Котенок довольно быстро устает играть и засыпает прямо с зеленой черепашкой в пушистых лапках. Чанбин, откровенно говоря, тоже успел слегка задремать, положив голову Феликсу на плечо, но быстро приходит в себя, ощущая исчезновение уже привычной тяжести. — Прости, — смущенно прячет глаза Феликс и хрустом потягивается, — я тебе, наверное, все отсидел. Чанбин лишь отмахивается, распрямляя и впрямь затекшие ноги. — Пойдем, может, перекурим? — Ликс выпрямляется в полный рост и еще раз поводит плечами. — Угостишь кофе? А потом выберем места для новых вещей Ёнбока? Чанбин кивает и с кряхтением встает. По ногам бегают ворчливые ежики, но идти можно. На кухне он открывает окно и ставит чайник. Ликс щелкает зажигалкой и запрыгивает на подоконник, болтая ногами. Он вообще очень органично смотрится в доме Чанбина, словно жил здесь всегда. Со подходит к Феликсу и подкуривает свою сигарету со вкусом шоколада. Видит сморщенный нос, на котором (он точно помнил!) прячутся милейшие веснушки, и ухмыляется. Парень уже давно заметил, что Ликса слегка раздражает запах его сигарет, но Феликс молчал, а Со изменять своим привычкам не собирался. — Чем ты занимался до моего прихода? — от осеннего окна тянет, поэтому Феликс застегивает кофту. — Песню писал, — Чанбин кладет горячую ладонь ему на колено, стремясь дать хоть какое-то подобие тепла. — Покажешь? — глаза парня светятся детским восторгом, а любопытная улыбка расплывается на красивых губах. — Нет уж, — качает головой, — недоделанные работы не покажу, уж извини. Но можем написать что-нибудь вместе. Хочешь? — Так я ж не умею. — Главное, что умею я. Так как? — А давай, — после недолгих раздумий пожимает плечами Ликс и делает очередную затяжку. Они докуривают, берут в руки по кружке кофе и, (почему-то) взявшись за руки, бредут по квартире расставлять покупки для кота. — А как мы будем это делать? Ну, музыку писать, — Феликс пристраивает лежанку у стены рядом с креслом и все вертит-вертит, пытаясь подобрать идеальный угол. — Напишем лирику, — Чанбин громко отхлебывает и пассивно наблюдает за парнем, позволяя ему творить все, что вздумается. — Выберем идею, возможно, тебе придут в голову какие-то слова, и по итогу я все зарифмую в рэп. Или в песню. Но рэп у меня лучше получается. — А мне казалось, что сначала пишут мелодию, а потом уже текст. — Когда как. Знаешь, иногда бывает, что текст прям прет, и ты спешишь поскорее его записать, пока он не махнул на тебя хвостом и не убежал, — Чанбин откровенно любуется улыбкой, которую ему дарит обрадованный этим котовьим сравнением Феликс. — Тем более, что проги для написания музыки у меня нет. У нас за это Бан Чан, в основном, отвечает. Иногда — Хан. Я только изредка балуюсь. Феликс понятливо кивает: — А о чем писать будем? — Ну, — Со в задумчивости скребет подбородок. — Подумай, о чем ты можешь рассказать. О чем бы хотел сказать. Что у тебя в мыслях. Ну, как-то так. — Коты! — Блять, Ликс, пожалуйста! — со смешком стонет Чанбин, устало прикрывая глаза рукой. — Ну, не знаю тогда. О чем я могу рассказать… О смерти? Феликс пожимает плечами, берет свою кружку и делает глоток. А Чанбин ловит солнечных зайчиков в кофейных глазах, зачем-то прячущихся за тоской и унынием. Феликс внезапно хихикает: — А че, коты и смерть — чисто мои вайбы, — случайно проливает пару капель кофе на руку и раздраженно цокает. — Вот ведь кривожопый! — Криво.. как? — удивленный Чанбин даже подходит пощупать упомянутое, чтобы убедиться. — Ну это когда кривые руки растут не просто из задницы, а из кривой задницы. Чанбин громко гогочет, похлопывая его по плечу, из-за чего кофе опять выходит из берегов. — Нормальная у тебя задница, — он вытирает выступившие от смеха слезы и шлепает Феликса для пущей убедительности. — Как раз в моем вкусе. — Да на здоровье, — ухмыляется Ликс, не совсем согласный с первым утверждением. — Чесалку куда прицепим? — Давай в коридоре, где поворот на кухню, — после недолгих раздумий, машет рукой Чанбин. Феликс кивает, берет в руки нужный предмет и топает в указанное место. Там он молчаливо возится, присев на корточки и пытаясь подобрать оптимальную высоту. Чанбин стоит над ним словно Родина-мать и продолжает размышлять над будущей лирикой. — Смерть… — жует это слово Чанбин, — смерть. Жизнь… Смысл жизни… Смысл смерти? — Уж не знаю, в чем смысл смерти, но смысла в жизни точно нет, — равнодушно изрекает Феликс и возвращается в гостиную. — Смысла в жизни нет, ты прав. Смысл жизни в том, чтобы просто жить… — Чанбин останавливается рядом и прикусывает губу, бездумно скользя взглядом по привычной обстановке. — А чего ты хочешь, Ликс? Феликс поднимает на него неожиданно тяжелый взгляд. Всего пару мгновений — за которые Чанбин успевает сообразить, что его поняли неправильно (он-то говорил все еще про лирику) — и тут же ослепляет своей обманчивой солнечной улыбкой. — Прямо сейчас я хочу обнимашек! — и прыгает на Чанбина, обхватив его руками и ногами, повиснув, как обезьянка на дереве. Чанбин смеется, крепко удерживая парня, а взгляд останавливается на безмятежно спящем Ёнбоке. Он вспоминает, каким увидел его в первый раз: израненным, плачущим, потерянным, испуганно забившемся под какую-то балку. Он — весь переломанный (глазик вообще пришлось в итоге удалить, хотя маленького пирата это, кажется, не смущало) — целыми днями теперь пушился у Чанбина дома: прыгал, познавал мир, мурчал и стремился к жизни. — А я хочу надежды, — тихо произносит Чанбин. Феликс оборачивается в направлении его взгляда. Шестеренки в голове совершают стремительный оборот, а губы трогает мягкая улыбка: — Ты прав. Феликс сидит на подоконнике, обнимая уже, вероятно, сотую чашку кофе. В зубах зажата, наверное, миллионная сигарета. Чанбин за столом, кажется, в миллиардный раз перечитывает их текст. И, наконец, в последний. — «Я размышлял о своей жизни. Лучше ли, если я умру? Но до того, как я погружусь в сон навечно, Я постараюсь отыскать хоть какие-то чувства в этой пустоте» У Феликса замерз нос. Чуть хрипловатый голос Со вводит Феликса своей размеренной читкой в какое-то состояние транса. Он ощущает себя тягучей лакрицей, ментоловым туманом, что сейчас поселился в его легких, и солнечным лучом, одиноко озирающимся на пыльных половицах. «Зачем мы живем? Какова же цель? Ради сорока двух?» Трухлявые половицы скрипят под чьей-то тяжелой поступью. Пыль поднимается в воздух, заслоняя кислород. «Бог дал мне возможность выбирать, И не важно, какую дорогу я выберу. Я с самого рождения знал — нельзя нажимать на тормоза; Двигайся только вперед и живи для себя» Кто-то подходит ближе и протягивает солнечному лучу маленькое карманное зеркальце. Потрескавшийся, не очень чистый спасательный круг. Первая из тысячи двухсот тридцати семи ступеней к Храму Тигра, на которую луч робко наступает, выскакивая солнечным зайчиком за пределы пыльного марева. — Ну как? Феликс несколько раз моргает на Чанбина и встряхивается, пытаясь сбросить остатки наваждения. — Все супер, — он шмыгает ледышкой вместо носа, топит в пепельнице окурок и закрывает окно. — Н-да? — Со с подозрением косится на текст перед ним и явно не доверяет буквам. Он точно знает, что они хотят его обмануть. — А я бы еще доработал. Может, некоторые строки на английские поменять? — Бини, — укоризненно тянет Феликс, подходит к парню и обнимает его со спины. Это обманный маневр, потому что парень тут же запускает ледяные пальцы ему под футболку, прижимаясь к горячему телу. — Знал бы я, какой ты перфекционист в этом деле, ни за что бы не согласился на эту авантюру, мистер коварство. У тебя голова еще не гудит? Вот, у меня — да! — Ладно-ладно, — смеется Чанбин и достает руки Феликса из-под своей одежды. Кожа в местах прикосновения маленьких ладошек ощущается, словно поцелуй Снежной Королевы. — Как насчет рамена? — Давай. Ликс очень грустно вздыхает, но Чанбин на провокацию не ведется. Вместо этого он берет его ладони в свои и подносит к губам, обдавая теплым дыханием. — Чанбин, — тихо и серьезно зовет Феликс куда-то в черноволосую макушку. — Спасибо. — М? — За трек. За то, что согласился написать на такую достаточно триггерную тему. За то, что сумел создать потрясающую синергию суицидальных мотивов и надежды, — парень выдыхает и прикрывает глаза. — Честно говоря, кажется, эта лирика затронула меня сильнее, чем я мог предположить. Чанбин безмолвствует и продолжает согревать ладони Феликса, грустно улыбаясь своим мыслям.