42

Родимый универ встречает знакомым студенческим гомоном и потоком теплого воздуха из кондиционера, расположенного над дверью. Феликс стягивает с носа шарф, делает пару шагов в середину холла и притормаживает, пытаясь вспомнить сегодняшнее расписание. — Малыш Ликси! — слышит он чересчур радостное откуда-то спереди и попадает в капкан медвежьих объятий неизведанного чудовища. Мгновение спустя понимает, что чудовище вполне себе знакомое, но легче от этого не становится. Чужих прикосновений Феликс не любит. — Бля, ты че?! — раздраженно шипит парень и пытается вырваться. Но не тут-то было. — Сегодня в нашем универе флешмоб: день обнимашек! — энергично сообщает Бан Чан, слегка покачиваясь вместе с парнем. — Объявления на сайте не видел, чтоль? — Да отъебись ты, чудовище австралийское! И кто вообще читает эти ваши сайты ВУЗов?! — Ликсу все же удается вырваться и вдохнуть полной грудью. Он судорожно оглядывается и внезапно замечает несколько алчных взглядов университетских активистов, только и ждущих, когда же Бан Чан отойдет. Шестеренки в голове совершают полный оборот и принимают единственное правильное в данной ситуации решение: стратегическое отступление на курилку. Ликс совершает стремительный оборот на сто восемьдесят и с разбегу врезается в мягкую стену. Вокруг талии тут же смыкаются чьи-то руки. — Убью, — рычит парень. — За что?! — обиженно гудит знакомый голос над ухом. Ликс поднимает голову и обнаруживает перед собой всего лишь Чанбина. — Тебя не убью, — тут же меняет он свое решение, — но сбегу. — От меня?! — От монстров, — доверительным шепотом сообщает Феликс и реактивным цыпленком выскакивает за дверь. — Чего? — недоуменно чешет затылок Чанбин, растерянно глядя парню вслед. — Чанбинушка, комодик ты мой ненаглядный! — появление в холле новой знакомой рожи Чан пропустить не мог. — Еп!.. Бан, что за внезапные телячьи нежности с утра пораньше? — хрипит слегка придушенный Чанбин, тем не менее, покорно похлопывая друга по спине. — Да вы заманали объявления не читать! — возмущается парень и отходит на пару шагов. — Флешмоб у нас. День бесплатных объятий. — А, так это вы Ликса спугнули? — паззл складывается и веселая ухмылка расползается по губам Со. — Да кто мы-то? Я до него только дотронулся, как он смылся! Чанбин издает тихий смешок и украдкой бросает взгляд по сторонам. Знакомые в хаотичной толпе студентов сверлят его ждущими взглядами, поэтому Чанбин после недолгих раздумий решает совершить стратегическое наступление. — Знаешь что, а я не наобнимался! — уверенно кладет он руку другу на плечо. Теперь уже понимающе хихикает Бан Чан, но покорно повторяет его движение. — Ты, кстати, смотрел лирику, что я тебе вчера скинул? — «42»? Да, мне понравилось. Но за написание музыки еще не садился, времени нет. Чуть позже, если тебе не срочно. — Не срочно. Слушай, а тебе все норм? Ну, дополнить или исправить чего не хочется? — Да хз, и так вроде хорошо, — пожимает плечами Чан. — Хотя, было бы неплохо английских слов вставить; сам знаешь, так посвежее звучит. — Во-о! И я также подумал! Но Ликс уже не захотел ничего менять. — А, так вы это с Ликсом вместе написали? — Ага. — Не знал, что он пишет. — А он и не пишет. Они стоят прямо посреди помещения двумя недвижимыми колоннами. Обнимаются, машинально похлопывая друг друга по широким плечам, ведут неспешную мирную беседу. Студенты, что вынуждены их огибать, все как один приходят к выводу, что картина странная. — Там Феликс возвращаться собирается вообще или как? — хмурится Бан Чан. — До звонка пара минут. — Кажется, ты его так шуганул, что пока я не соглашусь за бесплатно подрабатывать его охранником, он в универ не сунется, — хмыкает Со. — Так мы ж сейчас раздельно, — Чан, наконец, отлипает от друга и поводит плечами. — У нас профессор Пак, а у вас — Чон, если не ошибаюсь. Так что заобнимают малыша Ликси, никуда он не денется. — Бля, точно, — морщится Чанбин. — Ну, если не вернется, то отмажешь. — С чего это?! — Бан, ты староста, — с ухмылкой напоминает Чанбин, — ты для своей группы как батя. — Да я и для вашей группы словно отец родной, учитывая как хреново Хвансик выполняет свои обязанности. — Тем более, — согласно кивает парень. — Окей, я пойду за Ликсом. Свидимся, Чани. На курилке ни одной знакомой морды, но Феликс все равно отходит в угол и старается слиться с толпой. Студенты вокруг собираются в кучки, обнимаются, смеются и совершенно не обращают внимания на задумчиво затягивающегося парня. Ему это нравится. Чувство одиночества в толпе перестало напрягать уже много лет назад — он даже получал от него удовольствие. Вокруг кишела жизнь, а его мир словно останавливался. Только постепенно уменьшающаяся сигарета напоминала о быстротечности времени. — Привет, Ликси, — слышит он знакомый голос. Смаргивает ментоловый дым и замечает стоящего рядом Чонина. — Привет. Чонин молчит. Феликс тоже. Выглядит бывший парень откровенно неважно: весь какой-то растрепанный, привычно светит улыбкой с ямочками, но глаза грустные и уставшие. Кажется, даже заплаканные. Феликс мнется: то, что происходит с Чонином уже не его дело, но хорошее отношение к этому милому парню не позволяет промолчать: — Чонин… У тебя все в порядке? Теперь мнется собеседник. Прячет глаза, не знает, куда деть руки. — Да. То есть, нет. Не совсем, и не то, чтобы прям у меня… — Информативно. — Донхек в больнице, — выдыхает Ян, и Феликс будто наяву видит тяжелые булыжники на его узких плечах. Донхека Ликс знал. Старший брат Чонина, оставшийся единственным родным ему человеком, после того как их родители погибли в автокатастрофе. Чонину было всего четырнадцать. Благо, Донхек на тот момент только-только достиг совершеннолетия, поэтому смог оформить опеку над младшим братом, чтобы того не забрали органы социальной защиты. Двадцатилетнему пареньку, внезапно потерявшему родителей, пришлось очень быстро взрослеть, чтобы обеспечить себя и брата, и дать младшему нормальное будущее. Чонин его просто обожал. Только Феликс собирается поинтересоваться, что с братом, как Чонин сам открывает рот. — Привет, Чанбин. — Йоу, — приветственно кивает подошедший парень. — Вы идете? Звонок скоро. — Да, пойдем, — согласно кивает Чонин, и оба выжидательно смотрят на слегка сбитого с толку Феликса, который не торопится выкидывать скуренную только наполовину вторую сигарету. — Идите, — неопределенно взмахивает он этой сигаретой и делает затяжку. Чонин пожимает плечами и уходит. Чанбин остается. — Ликсеныш, — насмешливо смотрит он. — Я надеюсь, у тебя руки трясутся от холода, а не из-за Бана? — Да иди ты, — ворчит Ликс. — От холода, от холода, — и засовывает левую руку в карман как доказательство. — Не, ну ты прикинь: просыпаешь ты все свои три будильника, мчишься в эту шарагу как оголтелый, не успев толком раздуплиться, а тут этот шкаф на тебя налетает! — Надо было применить к нему свои навыки тхэквондо, которыми ты мне как-то угрожал, — смеется Чанбин. — Вот и помнишь ведь, — Ликс все еще ворчит, но губы невольно расплываются в улыбке. Звенит звонок, оповещающий о начале пары. Толпа единым неторопливым организмом движется по направлению ко входу в здание. — Не пойдешь? — В пизду, — в подтверждение кивает Феликс. — Составлю тебе компанию. Феликс несколько секунд переваривает услышанное и заходится в низком гортанном смехе, от которого у Чанбина каждый раз по коже бегут мурашки. — Вообще, я все еще хочу спать, — Феликс выкидывает окурок в урну и энергично растирает замерзшую ладонь. — Поехали, — пожимает плечами парень, — я тоже не прочь вздремнуть пару часиков. Дома у Феликса неудобный одноместный диван, а у Чанбина — кот. Выбор был очевиден. Чанбин дает парню свои шорты с футболкой и сам переодевается, пока Феликс смывает в ванной косметику. Как бы тот ни опаздывал, а тоналку все же нанес. Феликс заходит в спальню, низко опустив голову. Одежда с чужого плеча висит мешком, поэтому парень кажется невероятно хрупким. Чанбин подходит ближе, берет его маленькое лицо в свои ладони и несколько секунд смотрит в большие глаза кофейного цвета, что непонимающе моргают. Ликс… Его Ликс. Его очаровательный котенок. Он невероятно притягательный, и Чанбин, не желая этому сопротивляться, исступленно касается губами его глаз и щек. — Да что ты творишь? — пищит Феликс, крепко зажмурившись, однако, не пытаясь вырваться. — Я уже говорил тебе, что твои веснушки чертовски милые? — бормочет Чанбин. — Неправда. — Да мне по барабану, что ты там о себе надумываешь. Они офигенские. Точка. — Фетишист, — ворчит Феликс, чмокает Чанбина в губы и отстраняется. — Бин, давай спать, а? — Ладно-ладно, — Чанбин со смешком заваливается на уже расстеленную постель и похлопывает рядом с собой. — Ты не против, если я включу АСМР? — немного смущенно вертит Ликс в руках телефон, садясь рядом. — Не могу без него спать, если честно. Чанбин не против. Феликс включает какое-то видео, откладывает в сторону телефон и забирается под одеяло. Переплетает с Чанбином пальцы, второй рукой обнимает его бицепс на манер подушки, утыкается лбом в крепкое плечо и затихает. Чанбин закладывает вторую руку за голову и смотрит в потолок, вслушиваясь в шуршание картона, доносящееся из динамика. Когда Феликс вышел из ванной, парень заметил несколько застарелых шрамов на передней части голени. И промолчал. Правильно ли это? С одной стороны, они встречаются, с другой — у них негласная договоренность, что Со не капает Ликсу на мозги. Парень поворачивает голову, вдыхает запах яблочного шампуня и сам не замечает, как проваливается в дрему. В выжженной пустыне идет снег. Небесное молоко горчит на губах, крупными хлопьями оседает на ресницах, мешая обзору, но тает, не долетая до перламутрового песка. Чанбин потерянно бредет по лживым следам от шин. Он кого-то ищет. Но кого? Он поднимает голову, прикрываясь ладонью от крупных белых хлопьев, и видит перед собой Феликса, распятого на громадном изумрудном кактусе. Длинные иглы пронзают раскинутые руки и босые ступни, а на груди алым цветет ликорис. — Бини, — Феликс с трудом разлепляет ресницы и растягивает истерзанные в кровь губы в солнечной улыбке. — Бесполезно меняться лицами, мне от себя не скрыться. Чанбин непонимающе опускает взгляд на свои руки и видит маленькие феликсовы пальцы, обильно украшенные кольцами, и пурпурные шрамы в прорезях черных джинсов. В развороченной грудине белеют осколки костей и хрупкие подснежники, обрамленные изумрудными листьями. Оттягивает прядь волос — белая. Феликс с силой выдирает свои конечности из колючек, мягко спрыгивает на землю и оборачивается большим Ёнбоком. Подходит к Чанбину, трется о его тело, мурлычет что-то из Evanescence. — Ликс, — жалобно зовет Чанбин низким голосом Феликса и зарывается пальцами в жесткую шерсть. — Ликс, это нечестно. Человеческая холодная ладонь проводит по его щеке, размазывая рубиновую кровь: — Честности нет. Он резко разворачивает Чанбина и отталкивает от себя. Со напарывается на кактус, острые иглы распарывают кожу. Из новых порезов сочится багровый закат и вязкая боль. Чанбин поднимает голову. Оказывается, позади того места, где он минутой ранее стоял, зияла чернильная пропасть. Феликс снова ярко улыбается и делает шаг назад. Растворяется в этой бездне, словно его никогда и не существовало. Чанбин вдыхает яблочный аромат снега и открывает глаза. — Ты чего такой мрачный? — Сон дурной приснился, — Чанбин делает затяжку и смотрит в окно. — Расскажешь? — Нет. Чанбин дышит пряной осенью, а в мыслях сумятица. Душу рвет в клочья отчаяние, беспомощность разрывает своими безжалостными когтями. — Слушай, а ты на чем-нибудь катаешься? — внезапно спрашивает Со, чувствуя острую необходимость проветрить голову более основательно, чем через открытое окно и сигаретный дым. — Ну-у.. на эмоциональных качелях, разве что, — демонстративно задумывается Феликс. — Я спрашивал про что-то более тривиальное, — усмехается Чанбин, — например, про скейт. — Не-а. — Да я уже понял. Знаешь пгт на востоке от города? Там есть один прекрасный заброшенный парк, где практически никогда не бывает людей. Я люблю там кататься, когда необходимо как-то развеяться. — Поехали, — уверенно встает Ликс, не дожидаясь вопроса.

***

Свинцовое небо над головой укутывает мягким одеялом, растрепавшиеся волосы пожинают порывистый ветер. Чанбин достает скейт, напоследок обжигает тьмой бархатно-черных глаз, растворяется меж ребер, где пахнет смолой, и уезжает. Феликс же так и не научился кататься на своих приснопамятных роликах, поэтому просто облокачивается на байк Чанбина, включает на телефоне Queen и закуривает. Боги ходят на цыпочках меж раскачанных ветром ветвей, позднюю осень можно потрогать, вдохнуть, отхлебнуть, словно старый бренди. В блеклом молчании пожухлой травы мертвая мошкара складывает псалмы по забредшим детям. Существование Феликса также бесцветно, как парк вокруг; табачный дым в его венах не может выискать ничего, кроме шрамов, а парень вдыхает пепельный воздух полной грудью, широко раскидывает руки и ярко улыбается. Чанбин доезжает до края дорожки. Разворачивается. Шелест маленьких колес гипнотизирует разум; ветер, как заправский лучник, выбивает слезы и мысли. В это мгновение Чанбин — пустота, ноль, безрамочное начало. Дороги открыты перед колесами его скейта. Свобода пахнет пылью, улыбкой поджидающего Феликса и заброшенным парком. — Уже в норме? — Да. — Тогда догоняй. Ликс со смешком хлопает Чанбина по плечу и убегает. Со радостно включается в игру, краем сознания думая, у кого же из них легкие прокурены сильнее, и кто выдохнется первым. Меркьюри поет «Don't stop me now», боги бренно бродят меж старых деревьев и прогоняют время — безрассудного слепца без поводыря. Безмолвное сиджо мертвого парка разрывает звонкий смех двух свободных детей. Они рисуют любовь на запястьях друг друга, трогают горящее сердце мира и бурно подбадривают первые звезды на восточном филиале небосвода. Сотни шрамов назад они видели рваный рассвет, тысячи шрамов спустя их встретит багряный закат, но здесь и сейчас они бегут наперегонки с ветром в объятиях пьяной осени.