Сахулдием. Часть вторая. Шилал

Глава 4

*три месяца спустя* “А вот и она”. “Все еще нет туугмусме*? Я думала, она уже привыкнет, за три лунных цикла-то.” “Она никогда не прикрывается вуалью. Это неприлично.” “Если так, то она никогда не станет женой.” “Ну, я полагаю, ее это не волнует.” “Ты видела, сколько времени она проводит с вождем? Само собой, она запала на него.” “Как ты думаешь, она подпилила клыки на подбородке и закрасила пятна пигментом?” “Тише, она тебя услышит”. Рондеру слышала их всех. Она слышала их каждое утро, когда несла свое ведро через деревню к общественному колодцу, где собирались женщины. Они опустили головы и понизили голоса до приглушенных, заговорщицких тонов, ровно настолько, чтобы ясно обозначить свое презрение. Она слышала их каждую неделю, когда мужчины отправлялись на охоту и демонстративно отводили своих куунси в сторону при ее приближении, подозрительно бормоча под своими костяными масками. Она слышала их, когда пересекалась с играющими детьми, и они разбегались перед ней, переговариваясь между собой испуганным шепотом, пересказывая, что будет, если Куммар из Грендаху поймает их. Она привыкла к такой реакции. Она появились вместе с ее именем, укрепила ее репутацию, облегчала уход из общин, которым она продавала свои услуги. Вожди городов и деревень, вожди орд и ханы слишком высоко ценили ее таланты, чтобы раздумывать о том, как она завоевала свое заслуженное имя; они видели в ней полезный инструмент, грозное и действенное средство для достижения цели. Но то же самое имя, которое обеспечило ей уважение лидеров, давало ей недоверие со стороны народа. И это было прекрасно. Меньше проблем. Она стала наемницей не для того, чтобы налаживать теплые отношения с теми, кому служила и за кого сражалась. С ее стороны было неразумно даже рассматривать такую возможность, как общение, учитывая растяжимое понятие лояльности ее как наемницы. Ее уважение сводилось не более чем к общепринятым нормам. Пускай сплетничают, не лопнут. Она получила от них все, что ей было нужно. Поэтому, поравнявшись с женщинами у колодца, Рондеру сделала то же, что и всегда, когда подслушивала их разговор и хотела, чтобы они это знали: она повернулась к ним лицом без маски, и широко улыбнулась в ответ на их возмущенные взгляды. Вернувшись в хижину, которую предоставил ей Шилал, она распределила свои запасы воды на день: наполнила бурдюк водой, вылила значительное количество в котел для готовки пищи, чтобы использовать его позже. Остаток она вылила в умывальник, тут же плеснув немного воды с запахом земли на лицо. Степные колодцы меркли по сравнению со свежими горными источниками, но учитывая суровый климат, она полагала, что ей повезет, если у нее вообще будет вода. На мгновение Рондеру посмотрела на свое дрожащее отражение в раковине. Слова деревенской женщины эхом отозвались в глубине ее сознания, неожиданные и непрошеные. Она нахмурилась. Они могли бы взять свою туугмусме и запихать себе в глотку. Какая ей польза от их хорошеньких маленьких вуалей, когда она вырезала свою собственную костяную маску почти десять лет назад? Ничто из того, что они говорили, не могло тронуть ее. Она намочила тряпку в тазу и энергично потерла лицо. Несколько минут спустя, полностью одетая в свою кожаную одежду, с какмусме, висящей на бедре, со скрещенными за спиной мечами, она постучала в дверь одной из украшенных хижин. Не получив ответа — да и не дожидаясь его, — она плечом распахнула дверь и вошла внутрь. Глухой удар вырвал Кимаена из дремоты, прежде чем ткань, висевшая в дверном проеме, откинулась в сторону, пропуская Рондеру. Резко проснувшись, он взволнованно закопался под шкуры и меха, чтобы прикрыться. “Какого хака ты тут забыла?! Стучаться надо!” “Я так и сделала. Почему ты все еще спишь?” Рондеру подошла к окну и раздвинула занавески, заливая комнату Кимаена солнечным светом. “Ты рано”, — проворчал он. “Мне скучно. Давай, пошли тренироваться.” Она наклонилась, схватив попавшуюся под руку подушку, и швырнула ее в Кимаена. “Вставай, ленивый слизняк!” Кимаен поймал подушку и отбросил ее в сторону. “Бегу и падаю! Подожди снаружи, а? И я имею в виду снаружи, а не…” Рондеру уже вышла из комнаты. Недовольно вздохнув, он выбрался из постели и побрел за ней в главную комнату. Он нашел ее там, накладывающую себе вяленое мясо. “Как бы то ни было, чувствуй себя как дома”, — проворчал он, присаживаясь на корточки у сундука и доставая одежду. Он оделся, плюнув на скромность. Натягивая штаны и завязывая тунику, он пару раз украдкой огляделся на Рондеру, но безуспешно. Даже когда она нагло жевала его еду, она по-прежнему стояла спиной к нему. «Во имя предков, ты что, разочарован? Идиот», — подумал он на всякий случай. Он сосредоточился на обмотках, сидя на краю сундука и поочередно наматывая ткань на ноги. По традиции полагалось наматывать жесткую ткань между растопыренными пальцами ног, хоть многие и жаловались, что она натирает и заканчивали обертывание выше пятки, Кимаену нравилось дополнительное сцепление, которое обеспечивал этот способ. Да и поскольку он был не так активен, как другие воины, ему было все равно. “Твоя деревня по-прежнему не очень-то меня любит”. Он удивленно поднял глаза. Рондеру не повернулась к нему лицом, хотя она показалась беззаботной. Он ответил ей в тон. “Да? Не торопи их.” “Я здесь уже три лунных цикла”, — криво усмехнулась она. “Тебя волнует, нравишься ли ты им?” Она пожала плечами, ее безразличие было настолько явным, что можно было его ощутить физически. "Нет. Но я надеюсь, что я — ну, ты понимаешь — не порочу твою безупречную репутацию связью.” Кимаен закатил глаза. Типичная тактика: замять то, что ее беспокоило, и превратить это в шпильку в его сторону. По крайней мере, он подозревал, что шпилька была беззлобной, а не из ревности. “Как это тактично с твоей стороны”, — ответил он, беря пример с нее и подражая ее же тону. “Не волнуйся за меня. Моя репутация так же непоколебима, как и твоя уверенность в себе.” Она, наконец, повернулась к нему лицом, оскалив зубы в ухмылке. “Ха! И в обоих случаях заслуженно.” Он моргнул в ответ на ее комплимент, затем продолжил готовиться к предстоящему дню. Собрав волосы в хвост, он встал, снял со стены свои мечи и костяную маску и выжидающе повернулся к Рондеру. “Готова?” Она снова рассмеялась. “Спрашиваешь!” Они отправились тренироваться за пределы деревни, в рощу колючих кустов, где на открытой почве кустарник переходил в траву. Там они проводили спарринги, и там, когда Рондеру выражала свое разочарование им, как учеником, она заканчивала спарринг, загоняя его в кусты. Хотя Кимаен знал, что он стал владеть мечами намного лучше под ее руководством, у него было немало зудящих порезов, когда острые шипы проходили сквозь обмотки и больно царапали кожу. В этот раз он твердо решил не оказаться в кустах. В кустах он не оказался лишь по милости Рондеру, теснившей его в противоположном направлении. Он упал лицом вперед, выпустив из рук мечи, и она тут же нависла над ним. “Как тебе удалось выжить в этой войне, не имея навыков ближнего боя? Ты что, никогда не встречался с хаками лицом к лицу?” Кимаен приподнялся на локтях, его глаза горели праведным негодованием. “Я не подпускаю их так близко”. “Ты безнадежен”. Она протянула ему руку, помогая подняться на ноги. “Думаю нам стоит вернуться на исходную позицию. Такими темпами я закончу тем, что случайно отрежу что-нибудь важное во время одного из спаррингов”. “Я знаю, что стал лучше”. “Да, но...” Без дальнейших предупреждений Рондеру быстро шагнула вперед и нанесла легкий, контролируемый удар ногой в живот. Он согнулся, захрипел и рухнул на землю. “Ты все еще слаб. Такой тщедушный, что ты даже не можешь принять удар, не упав, как одна из тех маленьких длинноногих тварюшек, на которых вы, степняки, охотитесь”. Она насмешливо пошевелила пальцами. “Повсюду тощие руки и ноги. Послушай, тебе нужно закалиться, да и форму нужно привести в порядок. Или,” — она ухмыльнулась, — “ты думаешь, что я постоянно надираю твою костлявую задницу, полезно для тебя?” Зарычав от унижения — и неосознанно сообщив о своем следующем шаге, — Кимаен оттолкнулся от земли и прыгнул вперед, собираясь сразиться с Рондеру лоб в лоб. Прежде чем он успел врезаться в ее торс, он почувствовал, как когти впились в его рукава, и толчок, когда его оторвало от земли. Ее спутанные, развевающиеся волосы ослепили его во время резкого движения, он потерял равновесие, и… БАМ. Он снова оказался на земле, на этот раз распластавшись на спине, которая тут же отозвалась болью. Он заморгал, прогоняя яркие пятна, затем поморщился от нового давления на грудь. Когтистые пальцы ног впились в его тунику, когда Рондеру перенесла основной вес на прижимающую ногу. Им обоим удалось сохранить свои костяные маски на месте во время драки, но он видел разочарование в ее испепеляющем взгляде. “Все эти обнимашки с твоей винтовкой не принесли тебе никакой пользы. Ты делаешь упражнения, о которых я тебе говорила?” Взгляд Кимаена дрогнул. “Некоторые из них.” “Значит никакие”. Она вздохнула и отступила, позволив ему подняться на ноги. “Ты должен их делать. Ты сейчас недостаточно силен или быстр.” Кимаен прижал руки к ноющему животу. Рефлекс, как еще одно доказательство слов Рондеру. Постыдный. Он уставился на свои пальцы, угрюмый и горячий от смущения. “Это глупо. Если я так плох, то возможно, мне не суждено научиться Лиг.” Взгляд Рондеру смягчился, но ее стиль преподавания не мог похвастать мягкостью. Она шагнула вперед, ободряюще похлопав его по плечу. “Тьфу ты! Не говори так, ты говоришь как ребенок. Ты не станешь лучше, если не будешь работать над собой, Шилал. Если я смогу научиться терпению и спокойствию, чтобы стрелять из твоей дурацкой винтовки, тогда ты сможешь научиться махать мечом!” Кимаен скептически фыркнул. “Но ты еще недостаточно терпелива или спокойна, чтобы нанести удар по цели”. “Незначительная деталь, которая разрушает суть того, что я тебе говорю, так что заткнись. Давай перейдем к этим упражнениям прямо сейчас, хорошо?” “И все же ни единого выстрела”. *** Проходили луны. Кимаен и Рондеру учили друг друга тому, что знали сами: он — дыханию и неподвижности, она — движению и энергии. За каждую идею, которой они овладели сами, они боролись вдвойне, чтобы реализовать, во всех смыслах этого слова, таланты друг друга. Однако со временем они начали видеть то, что было скрыто в душах их оппонентов: сердцевины, которые при тщательном уходе и правильных наставлениях им удалось вытащить на поверхность и ухаживать за ними, как за драгоценным урожаем. Рондеру обладала глубоким источником мудрости из своего разнообразного жизненного опыта и, успокоив поверхность своих бурных воспоминаний, обрела терпение и сосредоточенность, в которых она нуждалась. Тем временем Кимаен уже давно пережил целую бурю эмоций, которая, будучи направленной по назначению, сослужила ему хорошую службу в клинковом бою. По мере того как они делились и учились, они преуспевали другими способами — некоторые из них были более ожидаемыми, чем другие. Кимаен посвятил себя упражнениям Рондеру, и обнаружил, что никогда не чувствовал себя лучше. Бег теперь придавал ему сил, нежели утомлял. Он наращивал мышцы, продолжая бросать вызов собственной силе и выносливости. Настал день, когда он, ухмыльнувшись двоюродному брату, без особого напряжения взвалил на плечи джули-самца. Возможно, он не был тем мьюмуу, как Зайбар, но и никто больше не посмел бы назвать его тщедушным или «плевком перешибешь» — кроме Рондеру, конечно, которая никогда не переставала его дразнить. Рондеру, всегда евшая в одиночестве на еженедельной общественной трапезе, дистанцируясь даже от того места, где ели Кимаен и его дальние родственники из клана, возможно, из уважения к семейным традициям, возможно, из-за ее упрямого равнодушия. Рондеру, которая сидела в замешательстве, когда один из жителей деревни подошел к ней во время еды, предложил еду со своей тарелки, а затем просидел с ней остаток вечера. Рондеру, рассказывающая одну из своих диковинных историй кучке деревенских детей с широко раскрытыми глазами, в то время как их родители смотрели на нее, и все они ловили каждое ее слово. Рондеру, весело шутившая с воинами перед набегом на поселение хаков, заряжая их хорошим настроем перед битвой. Был один непреднамеренный побочный эффект их тренировок и спаррингов: они удивительно хорошо сражались вместе. Поползли слухи о новом свирепом лейтенанте вождя Шилала. Многие утверждали, что им даже не нужна была орда за спиной, чтобы совершить набег на колонию хаков — что, когда они сражались, они были силой природы, вдвойне благословленной предками. Немногие из этих слухов достигли их ушей по мере прохождения лунных циклов, но то, что они услышали, очень позабавило Рондеру, а Кимаен смотрел так же недоверчиво, как в тот день, когда он узнал, что вождь Абвуул из Урукишнугала знал о его подвигах. Подозрительно, но приятно. И поскольку Рондеру была готова ухватиться за слухи и выжать из них все до последней капли в своей беспечной, хвастливой манере, Кимаен обнаружил, что проще завернуться в мантию смирения. И все же он не мог не заметить, что торговое эмбарго, введенное Урукишнугалом, казалось, стало спорным перед лицом того эффекта, который его подвиги оказали на его благодарных соседей. Ему не нужно было просить их о снисхождении, когда Ирикуум обменял товары, которые Урукишнугал отказался им привезти, — все соседние деревни и многие другие пришли к нему. Некоторые даже начали приносить дань уважения. Ему нравилось думать, что он все еще скромняга. Ему также нравилось думать о том, как отрадно, что бесчисленные калиши, прожившие бесчисленное количество дней за пределами Ирикуума, понимали плоды его трудов и уважали его за то, каким непревзойденным воином он был. Это ничего. Это можно. Начало восьмого месяца службы Рондеру ознаменовалось важнейшим праздником, отмечаемым на западном континенте — Страстной неделей Суд’аба Уд-Имина, ежегодным паломничеством в храм Шрупак, где деревни со всех концов степей Аусеза и за его пределами собирались, чтобы вознести благодарность и хвалу предкам в этом святом месте. В Ирикууме, где паломничество заняло бы несколько дней пути, празднества начались накануне Страстной недели. К празднику площадь была украшена традиционными символами кланов, сделанными из сплетенной травы, костей и красок, нитями разноцветных матерчатых флагов, которыми прокладывали дорожки от хижины к хижине, и фонарями из бесценной смолы симсу — подарка из горного города Сукундар, — которые при горении вспыхивали синим духовным пламенем. Кимаен стоял на деревенской площади рядом с Малгой Шапрой, чьи вытянутые руки отбрасывали длинные танцующие тени от огромного оранжевого костра, но его внимание находилось далеко от собравшихся жителей деревни, блуждая в где-то в стороне. Рондеру прислонилась к хижине, скрестив руки на груди, подальше от толпы и наполовину окутанная темнотой. Голос Малги ясно прозвучал над потрескиванием пламени и шумом предвкушения веселья, завершая его речь. “И поэтому сегодня вечером, в канун Суд’аба Уд-Имина, мы чтим память наших предков — ту жизнь, которую они вели, любовь, которую они разделяли, — через еду и песни. Ешьте, пейте, танцуйте, живите, любите, мои братья и сестры! Благословите нас, предки!” “Благословите нас, предки!” — хором ответила деревня, и празднества начались. Музыка гремела весь вечер, соответствуя интенсивности пламени костра. Глиняные чашки звенели, когда поднимались тосты за давно умерших родственников. Кимаен, тем временем, быстро отошел в тень, сбросив свои регалии, клановый плащ и дулхаву вождя, оставшись в удобной тунике без рукавов и штанах. Несмотря на всю церемониальность, эта ночь была не для вождя Шилала. Когда придет время совершить паломничество в Шрупак, он возглавит его, но сегодня вечером — накануне Страстной недели, в эту единственную ночь, ночь веселья — он ничего так не хотел, как расслабиться. Таким образом, принарядившись и решив насладиться отдыхом, он незаметно подошел к Рондеру, которая не сдвинулась с места со своего темного, отгороженного от других участка стены. “Ты решила остаться таинственной незнакомкой, не так ли?” “Теперь здесь у меня много друзей, спасибо”. “Тогда почему бы не отпраздновать вместе с ними?” “Я не любительница вечеринок”. Кимаен приподнял бровь. “Это неожиданно”. “Ну, — замялась Рондеру, — религиозных вечеринок”. “А, понятно. Если бы мы поклонялись тебе, о великий полубог, это было бы приятнее?” Гнев промелькнул на лице Рондеру. “Это не…! Кхм, не волнуйся об этом, Шилал. Иди, наслаждайся вечеринкой. Я, пожалуй, пойду домой.” Кимаен малость растерялся от ее слов. “Ты сказала «домой», ты имела в виду?.. ” Теперь она, в свою очередь удивилась. “Мою хижину”. “О”. Видимое облегчение отразилось на его лице и плечах. “О, хорошо”. Замешательство — и немалая доля смущения — витали в пространстве между ними, пока они смотрели друг на друга, пытаясь решить, что делать с этим странным разговором. Наконец, пробормотав что-то похожее на извинение, Рондеру повернулась и пошла прочь. Кимаен наклонился вперед, его рука осторожно взяла ее за запястье. “Подожди. Останься и по крайней мере съешь что-нибудь.” Рондеру заколебалась, взгляд метнулся к его руке, затем снова к его необычно жалобному лицу. “Я видела еду. Выглядит очень... специфично. И церемониально. Я никогда по-настоящему не праздновала Суд’аб Уд-Имин”. Она легонько ухмыльнулась. “Я не знаю, с чего начать. Я бы в конечном итоге нечаянно оскорбила твоего Малгу.” “Не будь букой”, — усмехнулся он, потянув ее к пылающему огню и веселым голосам. “Я покажу тебе, что нужно есть”. Кимаен водил Рондеру взад и вперед вдоль длинного стола, который был вынесен на площадь для праздничного застолья, указывая на различные аспекты кухни Суд’аба Уд-Имина и объясняя их церемониальное значение. Она отпустила остроумный (и довольно кощунственный) беглый комментарий, противоречащий его описаниям, время от времени остря, неожиданно и с юмором, вызывая взрывы смеха у всегда серьезного Кимаена. В то время как большинство жителей деревни были заняты празднованием со своими сородичами, несколько взглядов украдкой посмотрели в сторону их вождя и наемницы из Грендаху — некоторые с любопытством, некоторые с сомнением, но все смотрели с любопытством. Приглушенные голоса, задумчивые и подозрительные. Если Кимаен или Рондеру и заметили излишнее внимание, то они не подавали виду, и вскоре они сидели вместе на ковре с рисунком даг-диба, наслаждаясь едой, попивая эль и наблюдали за танцорами и музыкантами, кружащими вокруг большого костра. “Это восхитительно”, — заявила Рондеру, поднимая миску с колен. “Сухомятина, но вкусная”. “Он высушен, чтобы представлять жизнь там, где ты меньше всего ожидаешь ее найти— эта сухая, увядшая оболочка, похожая на пустыню, — но потом ты пробуешь на вкус то, что скрыто внутри. Такой сладкий и мягкий.” “Серьезно, где ваша деревня прятала фрукты последние восемь месяцев? Не захотели делиться со мной?” “Большую часть года у нас нет зуулума. Мы едим его только на Суд’абе Уд-Имине”, — сказал Кимаен. “Знаешь, он в основном растет на деревьях”. Рондеру посмотрела на него. “Ну да. Это правда.” Он махнул рукой. “Но много ли деревьев ты тут видишь?” Она рассмеялась. “А ведь верно! А я-то думала, что Грендаху был суров.” “Да ладно? Наконец признаешься, что ты там выросла?” “Я ни в чем не признаюсь, Шилал”. Он уже хотел ответить, и уже открыл было рот, но внезапно замер, не отводя глаз от чего-то. Рондеру проследила за его пораженным взглядом. К их ковру подошла молодая деревенская женщина, маленькая, тонкокостная, в желтой юбке, и робко остановилась перед ними, напряженная, как тетива лука. Кимаен, конечно, знал ее; одна из его детских подруг по играм. “Дари” — поприветствовал он, неуверенно приподняв бровь. Она протянула руку ладонью вверх. “Вождь Шилал, потанцуешь ли ты со мной, как танцевали наши предки до нас?” Кимаен поник. Он нервно отряхнул тунику, и взглянул на Рондеру. Она лишь вопросительно посмотрела на него в ответ. “А, да.. гм... хорошо.” Он поднялся на ноги и взял девушку за руку, чувствуя, как жар приливает к его щекам — или, может быть, это из-за костра? “Я... я полагаю, что да”. Этот неуверенный ответ не был тем, на что надеялась Дари. Разочарование омрачило ее черты, когда она повела Кимаена к костру, где они вместе присоединились к текущему танцу. Рондеру наблюдала, подперев подбородок рукой, как могла только калишанка. Несколько жителей деревни разбились на пары для этого конкретного танца, и хотя, казалось, не было никакого единообразия в шагах и движениях в парах к паре, смысл танца, казалось, заключался в синхронизации внутри указанных пар. В этом плане Кимаен и девушка в желтой юбке не казались особо хорошо скоординированными. Его танец становился все более скованным и неуклюжим; она казалась недовольной. Рондеру слегка усмехнулась про себя над его очевидным страданием. Танцы, по-видимому, не входили в число его талантов. “Пригласи его на танец — он просто упадет в обморок”. Рондеру испуганно оглянулась через плечо. Сестра Малги Шапры стояла позади нее, ее глаза искрились озорством. Невидимая улыбка Нулаху была заразительной, Рондеру оскалилась в пытливом восторге. “Что? Ты уверена, что это хорошая шутка? И в каком смысле на танец? По-моему, здесь все имеет значение в этом празднике”. Нулаху приложила палец к своей вуали в том месте, где должны были быть ее губы. “Я думаю, будет еще веселее, если ты останешься в неведении. Заявить о своем невежестве очень просто. Просто продолжай настаивать на танце. Он подумает, что ты шутишь.” Рондеру задумчиво хихикнула. “Звучит забавно, но что, если он действительно скажет «да»? Я не знаю ваших танцев.” “О, я бы на твоем месте не беспокоилась об этом. Вы вдвоем что-нибудь придумаете.” С этими словами Нулаху извинилась и вернулась туда, где сидели остальные члены ее семьи. Рондеру наблюдал, как она уселась с Малгой Шапрой на их собственном богато украшенном ковре, братья и сестры склонили головы друг к другу, чтобы либо поделиться мудростью своих лет, либо посплетничать. Зайбар сидел неподалеку на своем коврике, один, и смотрел на танцующих. Рондеру не очень сблизилась с ним за время своего пребывания в Ирикууме, что устраивало их обоих, и хотя она знала, что его естественное выражение лица всегда было мрачным, ей показалось, что сегодня он особенно удручен. На мгновение мелькнула мысль о том, чтобы обратиться к нему с веселым словом. Но песня закончилась, привлекая ее внимание к центральному костру. Пока музыканты занимались своими инструментами, танцоры понемногу расступились и разошлись. Она заметила Кимаена, протискивающегося сквозь толпу, без той девушки и явно огорченного, пробирающегося обратно к тому месту, где сидела Рондеру. В последний момент он свернул к праздничному столу и схватил щедрую пригоршню зуулума. “Повеселились там?” Рондеру поприветствовала его, когда он плюхнулся на ковер рядом с ней. Он уклончиво буркнул “вроде того”, и запихнул в рот еще больше сухофруктов, показав, что он не собирается вдаваться в подробности. Зазвучала новая песня, еще энергичнее, чем предыдущая. Рондеру встала и, обойдя вокруг него, требовательно постучала Кимаена по плечу. “Вождь Шилал, потанцуешь ли ты со мной, как танцевали наши предки до нас?” От неожиданности Кимаен выронил фрукты, которые собрался съесть. Рондеру вытирала руку о штаны, он таращился на нее круглыми от ужаса глазами. “Прости, что?” — пролепетал он. “Давай потанцуем”, — повторила Рондеру. Полный паники взгляд заметался по сторонам. “Это шутка, верно? Кто подкинул тебе эту идею? Это Зайбар?” Рондеру включила дурочку. “Что-то не так? Я хочу танцевать. Это то, что сказала тебе девушка. Я подумала, что это еще один из ваших дурацких обычаев.” “Это... это так, но... видишь ли... это не просто...” Рондеру схватил Кимаена за руку и рывком поставила на ноги. “Заткнись и станцуй со мной, Шилал”. Голова Кимаена закружилась, когда он обнаружил, что его снова тащат к костру, совсем рядом с барабанами, бьющими прямо по ушам. Его сердце ухитрялось частить быстрее бешеного ритма музыки, чего он и представить себе не мог, но когда он глубоко дышал и пытался понять, почему это привело его в такое головокружительное состояние, хватка на его руке напряглась. Внезапно его потянуло вперед, прямо в источник уже знакомого ему куу-лира, и ее голос прозвучал у него в ухе: “Я тоже не знаю, что делаю”. Затем, отпустив его, Рондеру отступила назад и встала в стойку. Инстинктивно Кимаен последовал за ней, готовясь к атаке клинками, которых не было. Он моргнул. Ой. Рондеру ухмыльнулась и нырнула в безупречный заралул*, притворяясь, что уклоняется от невидимого удара, прежде чем развернуться и нанести удар ногой. Ее ступня скользнула мимо его носа. Он уже двигался согласованно — не с еще одним заралулом, что было бы глупостью в реальной схватке Лиг, а ушел с помощью мир-гири*. Он двигался не так хорошо, как Рондеру, но до ее обучения он ни за что бы не смог удержать свой вес на одной руке. Они оба приземлились в одной и той же позиции. Для координации их движений не требовалось никакой связи. Они слишком долго тренировались друг с другом. И это все, что было, понял Кимаен. Еще одна спарринг-тренировка. Естественно, Рондеру не знала, что означало приглашение на танец. Она ничего не знала об их танцах. Это ничего не значило. Но это... это они оба хорошо знали, и в этом заключался весь смысл мира. Все еще существовали ритм и гармония, обмен некоей энергией, которая плавно переходила от одного к другому без прикосновений, и — клянусь всеми богами и предками — она принадлежала только им. Он чувствовал на себе взгляды всей деревни, пока они продолжали уворачиваться, петлять, делать сальто и прочие финты, но он видел лишь Рондеру, объятую пламенем, отражающимся в ее взлохмаченной гриве волос, свирепо ухмыляющуюся. Он тоже ухмылялся. Он знал как танцевать, даже если Рондеру не знала, и он слышал, как музыка приближается к кульминации. Он соответствующе адаптировал свои движения, и она последовала его примеру. Под последний, оглушительный барабанный бой Кимаен и Рондеру врезались спина к спине, руки сжались по бокам, словно вокруг мечей, их грудные клетки вздымалась одновременно. Шум улюлюканья и криков завершил музыку, хотя, возможно, она была громче и наполнена большим количеством эмоций, чем обычно. Кимаен, кожа которого все еще гудела от волнения от произошедшего, моргнул и увидел, что другие танцоры и музыканты обошли его и Рондеру стороной, освобождая пространство, в котором они так нуждались. Теперь он был рад простору, перегревшись от огня и напряжения, было видно, как он дрожит и тяжело дышит. А потом она развернула его лицом к себе, держась за его плечи мертвой хваткой, ее тело также сотрясалось от остаточного хихиканья. “Что ж, я не... ожидала этого”, — сумела выдохнуть она. Это было как после боя: пульсирующая энергия, сливающаяся в глубинное мурлыканье, которое угрожало поглотить его и погрузить в сон. Он положил свои руки на плечи Рондеру, успокаиваясь. Наконец он снова обрел голос, надтреснутый, жаждущий и прерывающийся, но теплый от неподдельного счастья. “Видят предки, это...это было...” Раздался крик. Не радостный, а наоборот, резкий, предупреждающий. Кимаена будто током ударило. Он резко развернулся в направлении крика, ощущая ту самую волну ужаса, распространяющуюся по толпе. Рондеру шипяще заругалась, осматриваясь по сторонам. Вместо ожидаемого рева двигателей звездолета они услышали стук копыт. Одинокий всадник пересек восточную границу деревни, направляясь к центральной площади Ирикуума. Когда он влетел в оранжевую полосу света от костра, его простые, но яркие одежды заблестели — одеяние лаэгара*. “Младший жрец?” — пробормотал Кимаен, ноги уже несли его вперед. “Но почему?” Рондеру пристроилась в шаге позади него. “Где ближайший храм?” Служка не столько спешился, сколько свалился со своего куунси, почти прямо в объятия нескольких обеспокоенных жителей деревни. Кто-то сунул свой кубок в руку гонцу перед тем, как Кимаен протиснулся в гущу соплеменников, принеся с собой авторитет власти, который он попытался сбросить в начале вечера вместе со своими регалиями. “Что происходит?” — требовательно спросил он. “Что привело тебя в Ирикуум, лаэгар?” Эль не утолял жажду, как вода, но служка пил с жадностью, пока пара деревенских поддерживали его истощенное тело. Усталые глаза поднялись, сфокусировавшись на Кимаене. “Это... эта деревня... Кимаен джай Шилал?” И опять, как в первый раз; сколько раз это должно повториться, прежде чем он привыкнет к этому? Шок и азарт затрепетали у него в груди. “Ты ищешь меня?” “Ты должен помочь нам. Ты должен защитить храм Шрупак. Они...захватчики...!” Праздничное настроение испарилось в секунду, уступив место тошнотворному ужасу. “Хаки нападают на Шрупак??” Окружающие тревожно загудели, увеличивая хаос. Даже Рондеру схватила его за плечо, впиваясь когтями. “Пока нет”, — поспешил добавил лаэгар, хоть это мало помогло усмирить возмущение жителей деревни. “Рабу удалось сбежать из одной из их колоний, и он пришел прямо в Шрупак, чтобы предупредить нас. Захватчики ждут Священного дня Суд’аба Уд-Имина, когда там соберется множество деревень”. “Если это правда, то это будет самое крупное одиночное нападение жуков с момента их первоначального вторжения в Шеригу”, — добавил Малга Шапра, стоя рядом с серьезным выражением лица. “Они планируют убить и поработить как можно больше из нас”. Лаэгар снова повернулся к Кимаену, умоляя. “Пожалуйста. Вы должны нам помочь. Паломничество уже началось, мы не можем помешать всем прийти. И даже если нам удастся удержать многих от поездки в Шрупак, мы не сможем предотвратить нападение на сам храм. Таков их план. Они перебрасывают на Кали новые звездолеты. Огромные звездолеты. С их помощью они разрушат сам храм Шрупак.” Все сжалось — кулаки, челюсти и горло. “Я не позволю этому случиться”, — тихо, но грозно процедил Кимаен сквозь зубы. “Я тоже”, — поддержала Рондеру, стоя рядом с ним, тем самым привлекая удивленные взгляды. Но Кимаен и глазом не моргнул. Она была рядом с ним уже несколько месяцев, во всех отношениях. Естественно, она будет с ним, плечом к плечу. Он выпрямился во весь рост, все внимание сосредоточилось на нем. Это был не просто вопрос, который должен был решить вождь Шилал, а вождь орды, великий воин, который командовал так же хорошо, как и сражался. Он был готов, и его голос зычно прокатился по толпе. “Мне нужно, чтобы каждый воин и трудоспособный сельский житель присоединились ко мне для похода к храму Шрупак. Мы поедем сегодня вечером. Пошлите весточку через туму* воинам моей орды и во все деревни, о которых мы знаем. Призывайте мою орду к действию; передайте остальным, чтобы они не совершали паломничества.” Свирепый рык переплелся с его словами, его пульс участился от кипящих в крови страсти и ярости. “Жучьи отродья решили, что они смогут уничтожить нас в нашу священную неделю — тогда мы почтим наших предков в резне хаков!” Призывной клич вождя Ирикуума разнесся по долине. *туугмусме (дословно – тканевая маска) – легкая вуаль, которую носят калишанки *заралул – кувырок с перекатом *мир-гири – кульбит назад, выполняемый при опоре на одну руку *лаэгар – младший жрец в храме, служка *туму – местная птица с каркающим голосом