Избавление

Обними меня так, будто ты действительно этого хочешь Сегодня ночью мне нужно чувствовать нас — кожа к коже Часто я забываю, каков ты на самом деле

      Ацуши открывает глаза и смотрит на чёрный матовый потолок.       Вчерашний день всё ещё кажется нереальным.       Они не были пьяны, но могло показаться, что так. Страсти было настолько много, что она полностью захватила разум. Ацуши забыл, кем он является на самом деле, и просто отдавался поцелуям и движениям Рюноске. Эмоций было настолько много, что уже после всё, на что их хватило — это дойти до спальни, лечь на кровать и заснуть.       Прямо так.       Губы всё ещё горели — Ацуши осознал это только сейчас. Внизу живота было легко, и только трепет от воспоминаний снова наполнял тело. Безумно хотелось пить и почистить зубы.       — Мммм, я вижу, ты уже проснулся, — раздаётся хриплый голос сбоку.       Ацуши несмело поворачивает голову и видит перед собой Рюноске. Помятого, взъерошенного, ещё сонного. С распухшими губами, со слипшимися ресницами. Это не была та самая идеальная картинка, которую каждый раз видел Ацуши.       Но в этом была её идеальность.       Ацуши даже не моргает, жадно рассматривает Рюноске — то, что он никогда не видел, то, что не дано увидеть каждому. Ради такого можно даже перестать дышать, потому что Рюноске рядом с ним, в одной постели, после жаркого вечера.       — Что-то не так? — ухмыляется Рюноске.       — Ты потрясающий, — отвечает Ацуши и удивляется собственному голосу — он кажется каким-то чужим.       — Ты ещё не проснулся, да, — рассмеялся Рюноске, а затем встал с постели, одёргивая свою рубашку. — Я стану потрясающим только после душа, а пока… может, поспишь ещё?       Ацуши непонимающе смотрит на него, а затем откидывается обратно на подушку и закрывает глаза. Он слышит, как Рюноске открывает дверь, а затем закрывает её за собой. Шаги, всё дальше, снова шум двери — в душ.       Ацуши приходит в себя. Рюноске ушёл.       Нужно действовать.       Вчера стало понятно, что обычно дверь в спальню не запирается, это уже хорошо. Вчера ему не особо было до расстановки мебели, камер и прочего, но сегодня — сейчас — надо быть разумнее.       Он встаёт с постели и осматривает обстановку вокруг. Камер нет. Окно с полузакрытыми шторами, цифровое пианино у стены, гардероб у другой, рядом с кроватью тумба… и дверь.       Осторожно Ацуши подходит к ней — она такая же, как и та, которая ведёт в гостиную, ничего подозрительного. Рука ложится на ручку и медленно опускается вниз. Дверь не поддаётся, нужен ключ.       Ацуши едва заметно выдыхает — разочарованно — а затем садится на край кровати перед тумбой, чтобы проверить её. Ящики открываются без проблем, плавно. В первом — неудивительно — презервативы, смазка и салфетки. Ацуши пытается подавить улыбку, невольно представляя, что к этому они перейдут немного позже. Главное, не потянуться к этому ящику, когда они займутся сексом, потому что это точно может вызвать вопросы.       Хотя расположение банальное.       Далее какие-то провода: зарядки, переходники, даже веб-камера. В нижнем ящике лежат документы и блокноты. Всё аккуратно, красиво, безупречно. Ключа нет.       Снова слышится шум и шаги, Ацуши быстро отодвигается от тумбы, напоследок проверяя, точно ли всё закрыто, а затем опирается локтями на свои ноги и опускает голову на руки, закрывая ими лицо — он только встал и пытается осознать, что происходит. Дверь открывается.       — Доброе утро, — в голосе слышна улыбка, и Ацуши тоже невольно улыбается.       — Доброе, — бормочет в ответ, а затем поднимает голову, смотря на Рюноске.       Теперь он выглядит свежо, в другой одежде, редкие капельки воды приземляются прямо на его плечи, обозначая потемневшие пятнышки ткани. Он мягко улыбается, пробуждая этим воспоминания их первых встреч и начала общения — когда он был ещё таким застенчивым и скромным.       Сейчас он уже показал настоящего себя. И это не мешает ему так невинно улыбаться.       Чёрт.       — Я оставил для тебя одежду в ванной, — говорит Рюноске, а затем проходит вглубь своей спальни, чтобы поправить постель.       Ацуши встаёт и неловко выходит из комнаты. Всё это так… необычно.       Прохладная вода даёт возможность почувствовать себя живым. На стенках душа ещё оставался конденсат, напоминая о том, что совсем недавно здесь был Рюноске. Об этом же напоминает тягучий аромат миндального геля для душа с добавлением каких-то тяжёлых древесных нот.       Вдыхая этот запах поглубже, Ацуши прикрывает глаза, воспроизводя в собственном воображении воспоминания о вчерашнем: глубокие глаза, смотрящие прямо, открыто, лёгкая улыбка, означающая то, что Ацуши погряз в этом окончательно.       Впрочем, он и не собирался отказываться от Рюноске. Увидев его четыре года назад, он сделал свой выбор. А достигнув своей цели, не колебался в том, что делать дальше.       Нужно просто наслаждаться.

***

      На кухне вкусно пахнет. Ацуши садится за стол, смотря на Рюноске, пока тот режет сыр тонкими ломтиками. Сосредоточенный в том, что делает, он выглядел очаровательно.       — Вчера особо времени на походы по магазинам не было, поэтому завтрак скромный, — говорит Рюноске, выкладывая ломтики на тосты.       — Я рад разделить с тобой что угодно, — тихо говорит Ацуши.       В этом — вся искренность, что в нём есть.       Рюноске подходит к плите, чтобы выключить её, затем лопаточкой делит омлет пополам и раскладывает на тарелки. Он улыбается одним уголком губ, а затем смотрит на Ацуши:       — Как много в тебе романтики.       — Это плохо?       — Нет. Просто, может, я более реалистичный.       Ацуши удивлённо переводит взгляд на тарелку, которую ставят прямо перед ним. Последние слова Рюноске не стыкуются с тем, что он знает. Люди меняются, это нормально. Рюноске тоже?..       Он ставит перед ними кружки с кофе и садится напротив. Завтрак проходит за незначительными разговорами. Ацуши пытается понять, насколько сильно он может заблуждаться.

***

      — И давно ты этим занимаешься? — спрашивает Ацуши, встав рядом.       — Иногда мне кажется, что всю жизнь, — улыбается Рюноске, проводя кончиками пальцев по клавишам пианино.       Они отзываются глухим стуком, присущим ненастоящим, электрическим инструментам. Открытые шторы впускают в спальню тусклый свет серой Йокогамы, намекая на скорый дождь.       — Я не пианист, — продолжает Рюноске. — Это только баловство.       — Я вот в этом вообще ничего не понимаю, — отвечает Ацуши. — Они ведь все… одинаковые.       Рюноске внимательно смотрит на него, а затем жестом приглашает сесть на табурет перед пианино. Ацуши повинуется не столько желанию попробовать, сколько этому взгляду. Сидеть перед инструментом кажется чем-то странным.       Ацуши уже в который раз ловит себя на мысли, что Рюноске снова и снова показывает ему что-то для него абсолютно новое и уникальное.       Он несмело дотрагивается до клавиш, не нажимая — так же проводя по ним, как до этого делал Рюноске. Затем нажимает, слыша тихий звук. Пытается сыграть что-то цельное, просто нажимая на ноты по порядку.       — Неплохо, — улыбается Рюноске.       — Ну конечно, — смеётся Ацуши, а затем встаёт с места. — И всё же это мой максимум.       — Все с чего-то начинали, — отвечает Рюноске, садясь на место, а затем, поставив руки над клавиатурой, быстро сыграл гамму для разогрева.       Белые клавиши сменяются чёрными, пальцы двигаются завораживающе — лапки паука, идущего к цели, к новой жертве, так неаккуратно попавшей в тончайшую сеть паутины. И когда он заканчивает, руки мягко взмывают вверх, чтобы снова обрушиться на клавиши. Ожидание — что-то громкое, восторженное, но на самом деле это тихие первые ноты того, что он присылал несколько дней назад.       Файл в формате WAV, но теперь не то, что было в наушниках. Теперь живой, уникальный звук — здесь и сейчас.       Рюноске меланхолично смотрит на клавиши. На губах дрожит вроде бы улыбка, выжидая нужного момента. И когда мелодия слегка замедляется, он начинает петь.       Не то, что было на сцене — не в полную силу, не с дьявольским блеском в глазах. Не под громкий бит, не под тяжёлые басовые ноты синтезатора или гитары. В этом не было страсти.       Была печаль.       Спокойная, успокаивающая.       Ацуши не совсем понимает текст, выцепляя лишь знакомые слова. Все они звучат красиво, плавно. Иногда надрывно, звук резонирует в воздухе, нажатие на клавиши становится тяжелее. Ацуши замечает, как на лице Рюноске сменяются эмоции: боль, пустота, меланхолия, но потом — надежда.       Та самая, о которой он рассказывал сам.       И если песня посвящена именно Ацуши — надежда в нём?

***

      Как не было бы хорошо проводить время вместе, всё рано или поздно подходит к концу: они нехотя прощаются, потому что у каждого есть дела и работа, Ацуши уходит домой.       Дома его ждут нерешённые вопросы, поэтому почти сразу же он садится за ноутбук, чтобы снова попытаться найти то, что гложет его слишком долго.       В чужой квартире Ацуши пытался забыть о камерах, ведя себя вполне естественно, и всё же это было трудно — он позволял себе меньше открытости, раскрепощаясь больше в спальне, где камер не было. Трудно не думать о том, что кто-то в этот самый момент может смотреть на него и Рюноске и… зачем? Для чего?       Шантаж? Потребность контроля? Вуайеризм?       Поморщившись, Ацуши начинает работу.       Заходит в главный корпус общей системы, находит общий номер чужого мобильного устройства, копирует его себе, а затем, выйдя на провайдера Рюноске, к которому прикреплён и его мобильный, и его камеры, пытается вычислить примерное расположение обладателя.       Неизвестный использует сеть VPN-устройств, маскирующих его данные через самого провайдера, а, значит, он знает, что делает.       Этот человек не только хорошо разбирается в технике, но и хорошо знаком с самим Рюноске. Ведь если бы это был неизвестный человек, например, как сам Ацуши, он бы не смог провернуть всё настолько хорошо.       Закрыто и недоступно. Идеально.       Раздражает.

***

      — А ты читал это?       — Что?..       Чуя недовольно хмурится, а затем снова что-то переспрашивает.       — Нет, мне такое неинтересно, — отвечает Ацуши, а затем продолжает сканировать коды пришедших совсем недавно книг, чтобы после отнести их на полку.       — А я думал, что интересно.       — Почему?       — Ну, ты со своим парнем частенько трёшься возле этого отдела.       Ацуши останавливается, не успевая поднести специальный сканер к книге, а затем внимательно смотрит на Чую:       — Ты следишь за мной? — растягивая, спрашивает он.       Чуя всё больше не внушает доверия.       Вечно что-то спрашивает, раздражая лишь больше, вечно лезет куда не нужно. Конечно, сразу отстраняется, если тактично намекнуть, но сейчас такое терпеть уже невозможно.       — Ты о чём? — непонимающе спрашивает Чуя, нервно улыбаясь. — Нет, конечно. Я же не маньяк какой-нибудь.       — Ну, может, ты решил, что это я маньяк.       Ацуши, всматриваясь, даже не моргает. Ему надоело то, что Чуя решил, что они могут быть друзьями.       Не могут. У Ацуши нет друзей.       — Ничего я такого не решал, — отвечает Чуя. — И вообще, прекрати меня пугать.       — Мне не нравится, когда за мной следят.       — Я уже сказал, что не слежу за тобой. Этот отдел стоит на самом видном месте, а вы трепитесь так, что слышно на весь магазин.       Ацуши молчит, но затем обречённо вздыхает:       — С тобой даже не пошутить.       И улыбается.       Чуя, до этого растерянный, облегчённо выдыхает, а затем делает злое выражение лица, пытаясь им скрыть смех:       — Не шути так со мной! Ужасно, реально ведь страшно!       — Ну прости, — продолжает смеяться Ацуши, вновь возвращаясь к тому, чтобы сканировать книги. — Видел бы ты сейчас своё лицо.       Чуя закатывает глаза, уже улыбаясь, а затем, затихнув, возвращается к своей работе.

***

      Статус начинающего писателя нужно поддерживать постоянно.       Одиночество, значит.       Открыв Word, Ацуши в который раз пробегается взглядом по уже написанному. Множество самых обыкновенных слов складывается в исповедь, которую едва ли кто-то поймёт. Кто обо всём знает — уже мёртв.       Руки несмело зависают над клавиатурой. В воспоминаниях — песня, которую играл Рюноске. Ацуши так же мягко опускает пальцы на клавиши и начинает писать, как если бы играл на пианино.       Он пишет то, что в голове, что он старается не анализировать, не подвергать переделке. Весь текст, который получается прямо сейчас, просто идёт одним большим потоком — ни одной стёртой строчки, ни одной спрятанной идеи.       Перед глазами Сагамихара, гортензии, жаворонки — то, что проповедовали в школе как акт патриотизма. Новый дом, новая семья, новые заботы.       Рядом постоянно кто-то есть, они наблюдают, ищут, чтобы наблюдать.       Одиночества нет. Есть только его ощущение.       — Если я не буду смотреть за тобой, ты снова меня обманешь.       Вкрадчивый голос звучит заботливо, но последнее слово пропитано ядом.       — Ты правда хочешь уйти?       — Нет, — отвечает Ацуши.       Он знает, что будет, если он снова попробует.       — Ты лжёшь, — звон пощёчины, презрительная ухмылка.       Ацуши пообещал самому себе, что обязательно научится лгать.

***

      — Что насчёт свидания?       Ацуши, держа стаканчик с кофе в руках, улыбается:       — Это я хотел тебя пригласить.       — Уже поздно, — улыбается Рюноске. — Попробуй в следующий раз.       Они идут медленным шагом в сторону дома. Рюноске снова зашёл за Ацуши на его работу, чтобы просто встретиться, увидеться, побыть вместе. Трогательно — действительно.       — Куда пойдём?       — Ты что, не знаешь, что такое сюрпризы? — ухмыляется Рюноске.       — Знаю, вообще-то, — возмущается Ацуши, а затем отпивает напиток. — Просто, ну, если мы пойдём куда-то в официальное место, то на мне не очень соответствующая одежда…       — А тебе не всё равно?       — Этикет?       — Брось, всем плевать.       — И тебе тоже?       — А меня ты устраиваешь в чём угодно.       Они сворачивают с привычного пути. Рюноске молчит, потягивая свой кофе, Ацуши пытается угадать, куда они могут идти.       Всё оказывается проще, чем можно предполагать — они заходят в ресторан. Не самый дорогой и пафосный, но такой, где не требуется строгая официальная одежда и где не подают порции мизерных размеров.       Они делают заказ, беседуют в ожидании, пробуют блюда в приятном молчании.       Рюноске рассказывает о своей работе — концертов в ближайшее время не будет, потому что ему нужно записывать новый материал. Частично он уже начал записывать кое-какие демо-версии, просто слова или мотивы. И тем не менее теперь у него больше свободного времени.       Принесённое вино распаляет: хочется говорить больше, улыбаться больше, желать больше. Ацуши редко пьёт алкоголь, потому что он действует на него почти мгновенно, из-за чего всегда стоит быть аккуратнее.       — Чёрт, — шепчет Рюноске. — Как же я такое не люблю.       — Что именно? — непонимающе спрашивает Ацуши, вглядываясь в глаза напротив.       — Позади тебя журналисты, и они уже сделали несколько фотографий.       — Оууу, — протягивает Ацуши. — Надеюсь, я получился нормально.       Рюноске смеётся:       — Надеюсь, они не будут сильно тебя доставать.       — А должны?       — Нас видели вместе уже неоднократно. Это вызывает вопросы.       — И что я должен на такие вопросы отвечать?       — Ты не должен, — выдыхает Рюноске. — Пойдём домой.

***

      Они добираются до дома на заказанном такси. Журналисты не представляют абсолютно никакой угрозы: их совсем немного, а Рюноске не настолько известен, чтобы те бежали за ним вслед. Тем не менее, совсем скоро в интернете опять появятся новые фотографии.       Ацуши найдёт их позже.       — И всё же лучшие свидания — дома, — улыбается Рюноске.       Он садится на диван, откидывается на спинку и прикрывает глаза в блаженстве.       Ацуши кидает беглый взгляд на камеру, а затем подходит к Рюноске и садится рядом, откидываясь так же. Алкоголь в крови заставляет слегка всё вокруг плыть перед глазами.       Затем он чувствует, как Рюноске садится к нему на колени и обхватывает его шею руками:       — Хочешь трахнуть меня? — шепчет он на ушко, а затем отстраняется, чтобы увидеть реакцию.       — О боже, да, — умоляюще шепчет Ацуши.       У него нет никакой выдержки, чтобы снова отказывать. И нет вообще никаких грёбаных для этого причин.       — Тогда сделай это, — ухмыляется Рюноске, но затем вопреки своим словам встаёт с его колен и берёт Ацуши за руку, чтобы отвести в спальню.       Как только они заходят туда, Ацуши целует его — страстно, самозабвенно. Руки не слушаются, пытаясь снять чужую одежду, Рюноске улыбается и начинает раздеваться сам. Ацуши тоже раздевается, но всё своё внимание держит на человеке перед ним — то, что он видит прямо сейчас, не идёт ни в какое сравнение с тем, что было в его скудных, блеклых фантазиях.       Молочная чистая кожа, тонкие изгибы, острые углы. Ацуши ощущает себя голодным, смотря на это, поэтому то, что он буквально заваливает Рюноске на его же кровать, становится понятным.       Поцелуи, поцелуи, поцелуи.       Ацуши, нависая сверху, вновь и вновь проводит по тонкой коже и не может насладиться — насытиться — ощущениями под кончиками пальцев. Чужой стояк упирается в бедро и Ацуши сразу же касается его, слыша стон.       В глазах Рюноске виден восторг, ему нравится, что его желают настолько сильно.       Раздаётся тихое «подожди», Ацуши отстраняется, давая пространство, а Рюноске быстро дотягивается до тумбы, чтобы взять всё необходимое. Ацуши протягивает руку, сжимая бедро Рюноске, хочется рычать от всех ощущений. То, что было между ними раньше — минет и петтинг — не давало и половины подобного.       — Ложись, — почти приказным тоном говорит Рюноске.       Ацуши непонимающе смотрит на него, но делает так, как его просят. Мыслей на то, чтобы обдумывать такие приказы, нет. Абсолютно.       Рюноске перекидывает одну ногу через него и седлает его бёдра, а затем, выдавив смазки из тюбика себе на пальцы, заводит руку назад. И у Ацуши, кажется, останавливается сердцебиение. Рюноске выгибается, чтобы было удобнее растягивать самого себя, тяжело дышит, пытаясь сдерживать стоны.       Ацуши хочется застонать вместе с ним всего лишь от этой картинки перед глазами.       Капелька пота скатывается по его шее и груди, бёдра дрожат от ощущений от растяжки, губы покраснели от поцелуев.       — Ацуши… — выдыхает Рюноске, активно двигая рукой. — Чёрт возьми…       Сдерживать себя всё труднее. Каким бы не было прекрасным это представление, участвовать хочется намного больше.       — Рюноске, пожалуйста, — просит Ацуши.       Он держит его за бёдра, сжимая пальцами нежную кожу, но этого уже давно мало.       — Терпение, прелесть, — прерывисто отвечает Рюноске, а затем ухмыляется.       Он вытаскивает из себя пальцы, смазывает член Ацуши, а затем направляет его в себя и медленно садится. Ацуши стонет от его узости и того, как горячо это выглядит. Он не закрывает глаза в блаженстве — он внимательно смотрит, глаза в глаза, следя за любой деталью.       Рюноске тоже не отводит взгляд, смотря с вызовом и страстью.       Его медленные движения бёдрами ускоряются, пытаясь свести с ума. Он опирается на руки, поставленные чуть позади самого себя. Грудь судорожно вздымается, стоны резонируют по всему телу.       Ацуши смотрит на это с любовью и почти что недоумением — это его и для него. Целиком, полностью, без остатка.       Хочется любить, поклоняться, обожать. Выполнять любую прихоть, делать хорошо, позволять что угодно.       Ацуши оглаживает его член, и Рюноске стонет громче. Он ухмыляется ему, замедляясь, чтобы подразнить и заставить вновь умолять.       Хочется доводить до безумия и тоже сходить с ума.       Ацуши опрокидывает его на себя и берёт контроль в свои руки. Теперь это он двигает своими бёдрами, входя глубже, и направляет его тело так, как хочется. Ощущение власти щекочет нутро, хочется больше, больше, больше.       Рюноске кончает и дрожит от этого. Он ловит чужой стон губами и тоже заставляет Ацуши кончить.       Прижимать его тело к себе в этот момент — самая прекрасная на свете вещь.       Конечно, после Акутагавы Рюноске.