Поднося вино (перевод новеллы)

Лекарственный отвар просочился через уголки губ Шэнь Цзечуаня и пропитал его одежду . Врач был так встревожен, что обильно потел и то и дело вытирал его виски и лоб. «Он не стал глотать лекарство». Врач сказал: «Он определенно не выдержит этого!» Гэ Цинцин держал свой клинок и некоторое время стоял, глядя на Шэнь Цзечуаня, прежде чем спросил: «Ты больше ничего не можешь сделать?»  Руки врача, державшие чашу с лекарством, дрожали, отчего ложка в ней стучала о фарфоровые стенки. Он изо всех сил поклонился Гэ Цинцину и сказал: «Это невозможно! Он не сумеет выжить! Пожалуйста, приготовьте соломенную циновку как можно скорее».  Гэ Цинцин выглядел затруднительным. Он сказал: «Сначала покорми его», — и повернулся, чтобы выйти за дверь. Цзи Лэй стоял снаружи. Гэ Цинцин выразил свое почтение и сказал: «Ваше превосходительство, врач сказал, что он не выживет».   Цзи Лэй раздавил скорлупу арахиса и сдул порошок. Он спросил: «Он испустил последний вздох?» Гэ Цинцин ответил: «Он все еще держится до последнего вздоха». Заложив руки за спину, Цзи Лэй повернул голову и посмотрел на Гэ Цинцина. «Присматривай за ним. Прежде чем он умрет, заставьте его подписать письменное признание.» Гэ Цинцин кивнул и смотрел, как Цзи Лэй уходит. Он постоял во дворе с минуту, затем сказал подчиненному рядом с ним: «Иди и позови посыльного». Немного погодя явился сгорбленный посыльный, весь закутанный в грубый холст, толкая тележку. Небо уже потемнело, а Имперская тюрьма находилась под усиленной охраной. Гэ Цинцин поднял фонарь, чтобы осветить путь, и жестом пригласил мужчину следовать за ним. Врач уже ушел. В комнате горела только масляная лампа. Шэнь Цзечуань лежал на кровати с совершенно бесцветным лицом. Его руки и ноги были ледяными, как у трупа. Гэ Цинцин отошел в сторону и сказал посыльному: «Дядя Цзи… Вот он». Служащий медленно сорвал тюк грубой ткани, обнажив лицо, сожженное огнем. Он посмотрел на Шэнь Цзычуаня, сделал два шага и протянул дрожащую руку, чтобы погладить волосы Шэнь Цзычуаня. Когда он увидел, каким тощим и окровавленным был Шэнь Цзечуань, он не мог остановить слезы, катившиеся по его старым щекам. «Чуан-эр». Голос Цзи Гана был хриплым, когда он крикнул: «Шифу здесь!» Гэ Цинцин задул фонарь и сказал: «Дядя Цзи, не бойся. С тех пор, как тюремщики узнали, что он твой ученик, они обращались с ним с особой заботой. Предыдущий допрос выглядел как тяжелая пытка, но не задел его фундамента. Во время порки братья более или менее снисходительно отнеслись к нему из-за тебя. Его не покалечали даже двадцатью ударами. Однако у дворцового евнуха, надзирающего за казнью, глаза проницательные и острые, поэтому мы не смели расслабляться. К счастью, Третья Мисс Хуа подоспела. В противном случае у Пан Гунгуна возникли бы подозрения». Волосы Цзи Гана уже были наполовину седыми. С его уставшим от мира лицом, проливающим слезы, он сказал: «Я, Цзи Ган, обязательно отплачу за эту доброту в будущем!» Гэ Цинцин поспешно сказал: «Дядя Цзи! Как ты можешь так думать?! Наши братья отплатили вам за доброту и любовь, которые вы излили на нас, когда вы направляли нас и спасали нам жизни в прошлом». С этими словами он снова вздохнул. «Кто бы мог ожидать, что Чэн Яоджин так внезапно появится из ниоткуда? Второй Молодой Мастер Клана Сяо действительно пытался убить его этим пинком. Дядя Цзи, его еще можно спасти?»  Цзи Ган пощупал пульс Шэнь Цзечуаня и сказал с натянутой улыбкой: «Хороший парень. Он хорошо справлялся с техникой, которой его научил Aй-Му. Это еще не точка невозврата. Не бойся, сын мой. Шифу здесь!» Шэнь Цзечуань начал следовать за Цзи Ганем в возрасте семи лет и обучался у него боевым искусствам вместе с Джи Му. Каждый удар из боксерского стиля Цзи Клана вначале был жестким и яростным. Это должно было быть дополнено методами умственного совершенствования клана Цзи. Те, у кого не было непоколебимой воли, не могли практиковать это. Цзи Ган много пил, когда вернулся домой. Он научил старшего и забыл о младшем. Как старший брат, Джи Му должен был учить своего младшего брата стойке каждый раз, когда тот изучал ее. Никто не ожидал, что Шэнь Цзечуань за эти годы достаточно хорошо овладел им. Гэ Цинцин наклонился, чтобы посмотреть, и сказал: «Но он все-таки еще молод. Я боюсь, что его тело будет в плохой форме после прохождения через это.» «Дядя Цзи, я послал кого-то приготовить лекарство, которое прописал врач. Пожалуйста, посмотри, сможешь ли ты накормить его». Шэнь Цзечуань так горел, что во рту пересохло. У него болело все тело. Это было так, как будто он лежал на главной улице Куду, придавленный отъезжающими конными повозками. Боль была похожа на бесконечный ад, пожирающий тело Шэнь Цзечуаня. В темноте ему снились тяжелый пляшущий снег, кровь Цзи Му, холод воронки и удар, который он получил от Сяо Чие. Цзи Лэй был прав. Остаться в живых сейчас означало страдать. Он получил плоть и кровь, которые дал ему Шэнь Вэй, и поэтому ему пришлось терпеть такие наказания. Он взял на себя грехи Шэнь Вэя и стал грешником, каким его нарекли преданные души тех, кто умер несправедливой смертью. Надев эти кандалы, ему всегда придется нести это бремя по мере продвижения вперед.  Но лежать он не мог! Кто-то вдруг раздвинул его зубы, и теплая струя хлынула ему в горло. Горький вкус лекарства заставил глаза Шэнь Цзечуаня заслезиться. Услышав знакомый зов, он заставил себя открыть глаза. Цзи Ган накормил его лекарством и вытер слезы Шэнь Цзечуаня своими грубыми пальцами. Он прошептал: «Чуан-эр, это шифу!» Рыдание застряло в горле Шэнь Цзечуаня, заставив его выдавить лекарство вместе со слезами. Он протянул пальцы, чтобы зацепить край одежды Цзи Гана, и стиснул зубы, опасаясь, что это всего лишь сон, приснившийся ему в оцепенении от болезни. Лицо Цзи Гана было уродливым. Он слегка повернул голову, чтобы избежать света масляной лампы, и сказал: «Чуан-эр, перестань питать желание умереть! Ты единственный, кто остался у шифу в этом его гнусном существовании.» Шэнь Цзэчуань не мог сдержать слезы, которые тут же потекли по его щекам. Он отвел взгляд, чтобы посмотреть на черную как смоль крышу, и прошептал: «Шифу…»  Его глаза постепенно сфокусировались среди вихря ветра и приобрели намек на недоброжелательность. «Я не умру». Он сказал хриплым голосом: «Шифу, я не умру». На следующий день император Сяньдэ наградил Три Армии пиршеством. Помимо бронекавалерии Либэй и войск гарнизона Цидун за городом, во дворце также был устроен банкет, и все министры и официальные лица пригласили развлечь главнокомандующего армией. Переодевшись в свою придворную одежду, Сяо Чие затмил деликатность окружающих его ученых, когда занял свое место. Вышитый лев на фоне облака на нем излучал силу и благоговение. Но его легкомыслие вышло наружу, когда он сел за разговор. Запойные чиновники то и дело поглядывали на него украдкой. Как говорили, отец-тигр не родит сына-собаку. Но как получилось, что только потомственный принц Сяо пошел в отца? С молчаливым пониманием они придирались к каждому шагу и действию Сяо Чие. Они чувствовали, что это чувство своеволия и легкомыслия ударяет им прямо в лицо. Он сильно отличался от Сяо Цзимина, который сидел прямо на почетном месте. «Не отвлекайся слишком ». Лу Гуанбай сел рядом с ним, чтобы убедить его: «Поскольку Его Величество наградил вас, он обязательно позвонит вам позже». Сяо Чие погладил грецкий орех на ладони, оторвавшись от него. Лу Гуанбай повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на него, и сказал: «Вчера вечером ты ходил пить с другими, да?» «Веселись, пока можешь». Сяо Чие расслабился на своем месте. «Если кто-нибудь посмеет позже исполнить Танец с мечами Сян Чжуан, я сделаю Фан Куай в состоянии алкогольного опьянения. Это было бы лучшим из событий обоих миров, не так ли?» — Это тоже хорошо. Лу Гуанбай налил вина. «Но пить вредно для здоровья. Если хочешь быть хорошим главнокомандующим, то измени эту свою дурную привычку.» «Я родился не в то время». Сяо Чие бросил Лу Гуанбаю грецкий орех. «У меня не будет шанса сыграть героя сейчас, когда места в «Четырех генералах» заняты. Если вы больше не сможете сделать это когда-нибудь, не забудьте сообщить мне заранее. Тогда мне еще не поздно бросить эту привычку». Лу Гуанбай сказал: «Тогда, боюсь, вам придется подождать». Оба мужчины на мгновение рассмеялись и выпили половину вина. Они слушали, как тема обсуждения на банкете сменилась на клан Чжунбо Шэнь. Сжав грецкий орех в руке, Лу Гуанбай некоторое время внимательно слушал, а затем спросил: «Разве вчера вечером не говорили, что этот человек не выживет?» Позади него Чжао Хуэй ответил приглушенным тоном: «Правильно. Разве Молодой Мастер не сказал, что удар должен был отправить его в Подземный мир?» Сяо Чие отрицала это. "Я это сказал?" Двое других молча смотрели на него, что побудило его спросить: «Что?» Лу Гуанбай сказал: «Он не умер». Чжао Хуэй подтвердил: «Он не умер». Сяо Чие на мгновение обменялся взглядами с двумя другими и сказал: «Это не мое дело, он крутой.А Король Ада- не мой старик.» Лу Гуанбай поднял глаза и сказал: «Давайте посмотрим, что Его Величество приготовил для него. Он действительно крутой орешек». Встав на колени позади, Чжао Хуэй опустил голову, чтобы наложить себе еду. Он небрежно сказал: «Кто-то, должно быть, тайно помогает ему». «Даже если он не умрет, он будет покалечен». Сяо Чие холодно взглянул на место клана Хуа неподалеку. «Вдовствующая императрица уже в преклонном возрасте. Все, что она может сделать сейчас, это ломать голову, пытаясь ухаживать за бездомной собакой». «Какой грех». Чжао Хуэй бесстрастно засунул в рот ребрышко. Увидев, что атмосфера была достаточно удовлетворительной после трех раундов выпивки, император Сяньдэ сказал: «Джимин». Сяо Цзимин выразил свое почтение и встал, чтобы выполнять его приказы. Выглядя так, словно он не мог удержаться от вина, император Сяньдэ прислонился к Трону Дракона и сказал: «Когда все сказано и сделано, нет убедительных доказательств поражения войск Шэнь Вэя и того, вступил ли он в сговор с врагом. Этот Шен…” Пан Жуги наклонился и прошептал: «Ваше величество, это Шэнь Цзэчуань». Император Сяньдэ сделал паузу на мгновение, но вместо того, чтобы продолжить, он повернулся к вдовствующей императрице и спросил: «Что думает Императорская Мать?» На банкете воцарилась торжественная тишина, весь двор гражданских и военных чиновников склонил головы, чтобы слушать.  Вдовствующая императрица носила повязку Заолю с изображением дракона, роняющего жемчужину среди золотых облаков. Ряд золотых и изумрудных бусинок окружал головной убор с ослепительным множеством крупных жемчужин, свисающих с него. Она сидела — уравновешенная и с достоинством — высоко на своем месте. Ее аккуратно причесанные блестящие волосы были цвета инея. Никто во всем банкетном зале не осмелился поднять головы, чтобы посмотреть прямо на нее. Вдовствующая императрица сказала: «Наш моральный дух пострадал в битве при Чжунбо, и все из-за того, что Шэнь Вэй запаниковал и потерял присутствие духа. Но теперь, когда он принес себя в жертву из-за страха перед наказанием, а все его потомки погибли в бою, остался только этот сын простого происхождения. Уничтожение всего его клана противоречит доброжелательности и праведности. Нет причин, по которым мы не можем оставить его в живых, чтобы он чувствовал к нам благодарность». В банкетном зале было тихо. Внезапно заговорил Лу Гуанбай. «Этот субъект 12 не считает это уместным». Он сделал три шага из рядов официальных лиц, встал на колени в зале и продолжил: «Ее Величество доброжелательна. Но битва при Чжунду отличается от прошлых сражений. Хотя нет никаких доказательств того, что Шэнь Вэй вступил в сговор с врагом, тем не менее, его все еще подозревают в этом. Этот парень — его оставшийся потомок. Если мы позволим ему жить, я боюсь, что в будущем он станет опасным зверем на заднем дворе». Вдовствующая императрица на мгновение посмотрела на Лу Гуанбая и сказала: «Граф Бяньша десятилетиями находился в пустыне, чтобы защищать ее, и он не выходит победителем из каждой битвы». Лу Гуанбай ответил: «Хотя мой отец не непобедим, никакие внешние враги никогда не могли проникнуть вглубь территории командования Бяньцзюнь на протяжении десятилетий». Большие жемчужины рядом с ушами вдовствующей императрицы мягко покачивались. Она сказала: «Именно поэтому еще более уместно научить его протоколу и добродетели, чтобы он мог понять катастрофические последствия этой войны. Легко убить человека. Лошади кавалерии Бяньша вошли в Чжунбо и убили десятки тысяч простолюдинов Дачжоу. Нам еще предстоит искать компенсацию за унижение нашей Империи. В каком преступлении может быть виновен ребенок?» «Этот субъект также считает это неуместным». Заместитель старшего великого секретаря Великого секретариата Хай Лянъи, который все это время хранил молчание, поднялся из-за стола и тоже опустился на колени.  «Ее Величество доброжелательна, но это не пустяк. Даже если Шэнь Вэй не вступил в сговор с врагом, он все равно заслуживает обезглавливания после этой битвы. Более того, этого ребенка трижды судили и допрашивали, и его признательные показания повсюду. Он настаивал на том, чтобы Шэнь Вэй не вступал в сговор с врагом. Но он сын простого происхождения, которого Шэнь Вэй воспитывал в другом месте. Если он понятия не имел, что Шэнь Вэй вступил в сговор с врагами, то как он мог знать наверняка, что это не так? Видно, что он хитер по натуре, ему не хватает доверия. Как и сказал генерал Лу, если мы оставим в живых последнего потомка клана Шэнь, однажды он станет зверем на нашем заднем дворе!» Вместо того чтобы рассердиться, вдовствующая императрица сказала: «Старейшина секретариата Хай, пожалуйста, быстро вставайте». После того, как Пан Жуги помог Хай Лянъи подняться, вдовствующая императрица сказала: «Все так, как сказали мои дорогие министры. Я была предвзята в своем мышлении. Я оставлю принятие решения по этому вопросу Императору.» Под бдительным взглядом своих министров император Сяньдэ слабо закашлялся. Он взял платок, который дал ему Пан Жуги, и прикрыл рот. После долгого молчания он наконец заговорил. «То, что сказала Императорская Мать, не лишено причины. Ребенок невиновен. Однако, когда все сказано и сделано, войска Шэнь Вэя все еще были разбиты, и он действительно покинул город. Поскольку во всех девяти поколениях его клана осталась только эта родословная, я дам этому ребенку шанс задуматься о своем грехе и искупить свою вину. Цзи Лэй». «Эта тема в вашем распоряжении».  «Возьмите этого ребенка под стражу в храме Чжао Цзуй. Без моего приказа он не может выходить на улицу!» Сяо Чие бросил на тарелку осколки грецкого ореха. Чжао Хуэй спросил: «Молодой мастер, почему вы не едите?» Сяо Чие сказал: «Искалеченная и бесполезная. Кто же захочет?" Глазные яблоки Чжао Хуэя следили за вращающейся тарелкой. Он сказал, понизив голос: «Разве это не удовлетворяет всех? Мы не получили то, что хотели, и другие тоже». — Запереть его в клетке все же лучше, чем выпустить. Лу Гуанбай вернулся на свое место и сказал: "Не обязательно." Сяо Чие указал на себя. — Разве я тоже не человек в клетке? Лу Гуанбай и Чжао Хуэй сказали в унисон. "Повезло тебе."