Fire&Gasoline

             Лора зажимает рот ладонью, чтобы удержать в стенках горла протяжный стон.              Двигает бёдрами вперёд, притираясь ближе и горячее. Чужое тело под коленями твёрдое и распалённое ответным возбуждением. Чернота глаз напротив затягивает, топит и пьянит не хуже вина в жаркое лето.              Трэвис смотрит на неё неотрывно, в упор и глубину, так, что стираются грани и забываются обстоятельства, почему Лора, чёрт возьми, не должна делать то, что делает.              Она кусает чужой подбородок, царапаясь о короткую щетину, и шумно выдыхает, когда пояс шорт грубо оттягивают. Приподнимается, позволяя, и на широкие напряжённые плечи давит, пригвождая лопатками к стене. Шериф шипит ей в губы и срывает ещё один поцелуй, толкаясь навстречу.              Он контролирует весь процесс, но Лора сверху. Её узкая койка жутко неудобная, прижиматься приходится к сырым кирпичам позади и к друг другу. На коленях шерифа Хэкетта оказывается до одури хорошо. С его пальцами в белье и языком во рту — тем более.              — Ох, блять...              Их игры через решётку в пинг-понг испытывания терпения друг друга переходят всякие границы.              И им действительно стоит быть тише.              Макс заражённый, а не глухой.              Лора жмурится здоровым глазом от боли: левая сторона лица кипит, разливаясь белой шипящей пыткой. Транквилизаторы спасают через раз: от них она чумная, вся в бреду и тумане, покорная...              ...и жаждущая.              Непослушными руками дёргает ремень, вытаскивая его из шлёвок, и тянет в стороны ткань штанов. Припадает к шее мужчины, кусая в тлеющей обиде. Его вина, всё это — его вина.              Трэвис несдержанно поднимает бёдра, резкий и грубый, он свободной рукой за поясницу опускает ниже, заставляя раскрыться сильнее и прижаться беззастенчивее. Его пальцы проходятся по скользкой от возбуждения плоти, внутрь проникая издевательски и совсем немного.              Лора рычит, превращаясь в оголённый нерв, и рвёт пуговицы на чёрной рубашке. Забирается ладонью под ткань, проводит по холке, царапает ногтями и сдавленно визжит от прострелившей голову боли, когда очередной поцелуй приходится в кромку пропитанного кровью бинта.              Трэвис убирает руку, тащит вверх шорты, врезая шов в чувствительное и мокрое. Отпускает, обводит мягкий живот, грудь, шею и закрывает чужой непослушный рот, надавливая на щёки. Коротко приказывает, косясь на стену, за которой должен спать Макс:              — Тише.              Лора возмущённо сопит, сводит брови к переносице, буравя его злым взглядом. Дразнится, когда облизывает ладонь и принимает указательный палец до укуса, выдерживая давление на язык и собственный вкус. Капризная, как в вечер полнолуния, когда о помощи в рацию вякнула не потому что надеялась на неё, а потому что хотела из себя вывести и отомстить за ожог от трубы.              Её влага блестит и холодит кожу, распахнутая хлопковая рубашка трепыхается мёртвыми крыльями. Тоска по чувству наполненности дребезжит надрывным скулежом, когда мужские пальцы снова забираются под джинсовую ткань и грубо сжимают зад.              Избавиться от одежды сейчас та ещё пытка, и Кирни благодарна, что шериф отказался от наручников, в невиданной щедрости позволяя ей практически всю свободу касаний, которую она хочет. Пистолет и ключи от камеры далеко у стены в коридоре, ей их не достать. Лора стелется несвойственным послушанием, льнёт вплотную и ёрзает, мечтая, чтобы дурацкая одежда исчезла сама по себе.              Трэвис вдруг хватается обеими руками за расстёгнутую ширинку на её шортах и с силой рвёт в стороны до треска. Вздрагивает, когда девушка с его колен слетает на пол за долю секунды и шипит раздраконенной кошкой. Проверяет, как сильно распоролась джинсовая ткань, и торопливо снимает её вместе с бельём, бурча себе под нос что-то неразборчивое и весьма нелестное.              Снова забирается на него, елозя коленками по скомканному матрасу в попытке удобнее устроиться. Трётся обнажённой плотью о низ его живота, раскрытым ртом проводит по линии челюсти и кусает за ухо. Дико и голодно урчит, нетерпеливо царапая плечи:              — Давай, ну же.              В дрожи удовольствия она кажется Трэвису самым красивым существом в мире. Он выравнивает плоть к плоти и опускает пылающее тело до упора. Толкается навстречу, глухо рыча под чужим подбородком и теряется в шёпоте своего имени из искусанных губ.              Лора хнычет, пытаясь ускорить медленный и вдумчивый ритм, но остаётся ведомой сильными руками и поддаётся контролю движений. Тонет от хлюпанья собственной влаги и звуков столкновения тел. Отводит на задний план все мысли, когда рывком выбрасывается вперёд и в плотно сжатые тонкие губы вжимается ртом со всем остервенением.              Зажмуривается, принимая внезапно напористые движения горячего языка, чертыхается и за хвост ловит мысль, что ей бы, на самом деле, хотеть в своём любимом сплошном купальнике играть с детьми в «Марко Поло», рисовать цветочки в йодовой сетке на сбитых маленьких коленках, коптить у кострища дурацкий зефир до резинового состояния, обгорать до прожарки медиум велл и слезающей кожи, по-тупому шутить с другими вожатыми все эти два месяца, а не трахаться с угрюмым шерифом, пока её парень спит в соседней камере.              Ненависть к себе вспенивается и бурлит, но ноги лишь расставляются шире и глубже встречают рваные толчки.              В качестве искупления для себя самой и — совсем немного, совсем чуть-чуть, совсем незначительно — для Макса, как будто бы он действительно хоть что-то понимает, Лора вгоняет шерифу на следующее полнолуние шприц в стык шеи и плеча. Движение быстрое и отточенное, словно она готовилась к этому всю жизнь. От смирения и тоски в чёрных глазах хочется выть волком.              Кирни, опьянённая внезапной свободой и тяжестью ружья в ладонях, срывает все свои тормоза. Отсутствие контроля творит с ней поистине ужасные вещи.              У неё пули летят гончими псами и в бугристую волчью плоть вонзаются безжалостно, разрывая серебряными клыками насмерть. Ведомая своей выстроенной карточным домиком целью, она как никогда раньше сначала делает, а уже потом — когда пиздец достигает каких-то невообразимо вселенских масштабов — думает.              За одну ночь Лора творит столько херни, сколько не творила за всю жизнь и даже не надеялась сотворить за прошедшие два чёртовых месяца.              Ей почти не стыдно за то, что руки по локоть в чужой крови.              Распоротая челюстями монстра плоть пульсирует и горит. Внизу тянет, внутри зовёт. Подпитывается собственным голодом и дикостью, насыщается страхом стайки перепуганных вожатых, что могли стать ей хорошими друзьями в каком-то далёком и неосязаемом прошлом, и заполняется предвкушением скорой расправы во имя самопровозглашённой справедливости на костях невиновных.              И на пороге особняка Хэкеттов пальцы лишь крепче сжимают ружьё, обводя холодящий кожу металлический рельеф.              Ну, ничего-ничего, решает Лора, пока делает шаг в неизвестность напополам с пробуждающимся и голодным до крови зверем.              Сегодня она их всех перехуярит.