Наше завтра

Исса́ Джаго́ев был человеком слова и дела. Он жил по вечным законам жизни- уважай родителей, люби свою женщину и своих детей, не лги и т.д. Пережив перестройку и развал страны, потеряв в Чеченских кампаниях троих сыновей, он умел ценить жизнь и то что у него есть. На его мини-ферме работали трое мужчин и Исса старался делать для своих работников все возможное: кормил их, одевал и лечил. Был типичным добрым работодателем. Сам Исса еще подрабатывал путеобходчиком на станции, скрытой среди полей. И одно смущало и пугало Джагоева- его сосед-фермер Ахмет Ибрагимов. Но соседом он был условным- между их фермами расстояние было больше километра, но Исса был наслышан об ужасах, что творятся на территории Ахмета. Слышал о том, что ему каждый день возят новых людей и не отвозят никого обратно, о том, что люди с его фермы пропадают без вести. Исса боролся против своего жестокого соседа, но небогатому старику был не под силу богатый, даже слишком богатый сосед, умеющий подкупить нужных людей. А еще Исса никогда не забывал своих друзей- сослуживцев, с которыми делил тяготы армейской жизни. И раз в год, в годовщину дембеля, он приглашал одного из своих армейских товарищей в гости к себе: пожарить шашлыки, выпить вина, просто поболтать. В этом году он решил пригласить Лёньку Кирноса, которого за угрюмый вид в армии прозвали «сурком», а теперь он живет в Питере, играет на барабанах в какой-то группе и вообще важная шишка. Леонид был только рад принять предложение дорогого Иссы. Во-первых, они давно не виделись, а во-вторых, у него закончилась подписка о невыезде, и хоть Лёня и был отъявленным домоседом, но хотелось куда-нибудь улизнуть. Все события связанные с исчезновением Эдмунда и тем, что в этом обвинили его, подорвали его и так подорванную веру в людей и в справедливость. Порядочно потрясясь в поезде, Лёня приехал на станцию «Нижние Ошелуки» (здесь и далее- названия населённых пунктов вымышленные), где его встретил Джагоев на своем мини-грузовичке. Вдоволь на обнимавшись, старые товарищи поехали на ферму Иссы. Пока ехали, вокруг открывались довольно печальные пейзажи: слева поле и справа поле и так всю дорогу одни поля. В одном месте Исса крутанул баранку и они поехали прям через поля, давя колесами вскопанную землю. На немой взгляд товарища Исса ответил что дальше ферма Ахмета и туда он не поедет, лучше сократить. На перекопанных ямах грузовичок вздрагивал так, что Лёня бился лбом об крышу, чертыхался, но терпел. Вдруг Исса дал по тормозам. Грузовичок остановился. Прям перед ним поле неспешно переходило стадо коров. Джагоев сразу узнал этих бурёнок. Лёня недовольно смотрел на коров. Мало того что он трясся в поезде, теперь трясется в машине, бороздящее бескрайние поля, а еще и коровы не дают проехать. Тьфу, деревня! Но следующее зрелище заставило Кирноса буквально уронить челюсть на пол от ужаса. Следом за стадом шли два пастуха. Ну как шли. Один пастух на себе волочил второго. Лица повисшего не было видно- его закрывала массивная шапка. Он с трудом волочил ноги, повиснув на своем товарище. Первый упрямо волок второго, успевая при этом еще и погонять коров. Лёня с ужасом проводил взглядом странную парочку. Из шока его вывело шипение Джагоева: - Совсем озверел, скотина! - Ты о ком?- спросил Кирнос. - Да об Ахмете. Это его стадо и его пастухи. Бьёт он их, страшно бьёт, а я ничего поделать не могу. Они продолжили свой путь по полю, но уже молча. Дома у Иссы был накрыт стол, как сказал хозяин, на них двоих, а по виду- на цыганский табор. От обилия блюд разбегались глаза. А какие они все изысканные. Но у Лёни почему-то кусок не лез в горло, он не мог забыть тех пастухов, увиденных им в поле. Исса налил вина и Леонид немного расслабился. И как бы между делом рассказал о том что в группе, где он играл, пропал солист. Ушел и не вернулся. И что в этом обвиняли его. Обвиняли, обвиняли, да не обвинили. - Ва-а-ай, скотины!- только и повторял Джагоев.- Надеюсь ваш солист найдется. Спустя три дня, сажая на поезд разомлевшего от каждодневных застолий бывшего сослуживца, Исса вновь выразил надежду что их солист найдется... *** Кныш силой стащил Эдмунда с полки: - Вставай, старик! Давай! - Не могу! - стонал Эдмунд.- Не могу! Иди один, оставь меня. - Ну уж нет!- Кныш буквально взвалил на себя хрупкого Эдмунда. Если он не встанет, то превратится в лишнего, а Кныш этого не допустит. Так, на себе, он притащил его на построение и поддерживал, чтобы он не упал. Потом он пробежался по товарищам по несчастью, раздобыл теплую одежду, облачил Эдмунда в «новые» обноски, взамен разорванных, и на голову нахлобучил шапку-ушанку. На ферме наступила зима. Зимой она называлась условно и обозначилась только низкой температурой и легким инеем на покрытой бороздами поле. Работы стало чуть меньше, урожай был собран, поля удобрены на зиму и Эдмунда и Кныша отправили пасти коров. Недавно Эд освоил профессию повитухи- самолично принял роды у коровы. Зрелище было страшное и даже омерзительное, но если бы он не справился, то…страшно было представить что бы с ним сделал Хозяин. Родился совершенно здоровый телёнок и Эдмунда поощрили двумя огурцами, которые он, вернувшись в барак, разделил между всеми обитателями. Но даже в этих нечеловеческих условиях, в атмосфере тяжелой работы и каждодневных издевательств, Эдмунд не превратился в безмолвную рабочую машину, он остался, в первую очередь, именно Эдмундом Шклярским. Достав немного краски, Эд разрисовал деревянные стены барака разными забавными рисунками: человечками, солнышком, нарисовал странный город и бредущего по нему таинственного незнакомца. Рисунки согревали и утешали несчастных людей. Но Хозяин эти художества не оценил. Надзиратели выволокли Шклярского на двор, растянули его прям на голой земле, Хозяин достал из уксуса свою любимую плеть, мысленно решив что за третий косяк накажет этого обнаглевшего раба уже пожестче. Иголки под ногти и утюг на спину- как вариант. Следы от прошлого избиения плеткой еще не успели зажить, как уже появились новые. На этот раз экзекуция была недолгой, но очень тяжелой. Эдмунд дважды терял сознание от боли. А на следующее утро не смог встать с полки… Кныш тащил его через поле, успевая одновременно и вести коров, не упуская ни одну из них, и волочить Эдмунда. Краем глаза он увидел как через поле тащится грузовик. Поправив шапку на голове обмякшего Эдмунда, чтобы его лишний раз никто не увидел, Кныш шагал вперед, погоняя тёлок. Вечером Малика смазала Эдмунду спину какой-то вонючей мазью, от которой стало чуть легче. Кныш сидел рядом и курил самодельную папироску. - Вот зачем, спрашивается, я тебя на себе волочу?- размышлял он, пуская дымные кольца.- Вот нужен был бы ты мне. Ну сдох и сдох бы, так мне то что. Нет! Я тебя тащу, спасаю и ничего за это не получаю. Они сидели возле барака на тюке сена. Эдмунд сильнее кутался в порванный свитер, который был ему великоват. Спина горела от боли, запекшаяся кровь прилипла к ткани и теперь свитер снимешь только вместе с кожей. - Спасибо тебе, что выручаешь меня,- тихо сказал Эдмунд. А что еще он мог сказать? Он держался за этого мужчину и чувствовал себя как утопающий, которому кинули во спасение нож, и он хватается за его острие, лишь бы не утонуть. - Да что мне твое спасибо… - Мне надо бежать Кныш. У меня семья. Помоги мне, в последний раз. - Семья? - Да. Я тебе расскажу все, но умоляю давай без брезгливых выражений лица. Эдмунд рассказал Кнышу в с е. Про детство и юность, про сына и дочь, про внуков, про беременную на момент его появления здесь невестку, и рассказал про своего Марата. Не упомянул он только Пикник, сделав его своим главным секретом. Отношения с Маратом- это не секрет, а Пикник- секрет. Кныш выслушал все спокойно, даже без эмоционально, не дрожал ни один мускул на его сухом лице. Затем он встал и прошел туда-сюда, заложив руки за спину: - Значит сын и дочь, говоришь? И внуков полный мешок. И Макар этот твой. - Марат… - Без разницы. Что ж…- Кныш замолчал и молчал долго. Опустились сумерки, пора было уже идти на отбой. По ферме уже разносились вой и рычание- Фобоса и Деймоса выпустили на свободу. - Ладно.- наконец сказал Кныш.- Помогу я тебе убежать к твоим детям и внукам и этому твоему Матвею. - Марату... - Без разницы. Помогу, так уж и быть. Ты мне очень запал в душу. - Правда?- глаза Эдмунда зажглись огоньком надежды.- Поможешь? - Помогу,- повторил Кныш,- но не сразу. Такое сразу не делается. - Хорошо. Спасибо тебе, Кныш. - Без проблем. Пошли, пора на боковую. Поддерживаемый Кнышом Эд добрел до своей полки и завалился на нее. В душе зародилась маленькая надежда на спасение. Маленькая, но такая важная. *** У рабов не было телевизора и радио, не было газет и книг, не было музыки, не было никаких развлечений. А рисунки Эдмунда со стен спешно соскребли. Лишь единожды, везя тачку с сеном, Эдмунд услышал звуки телевизора из дома Хозяина. В новостях говорили что умер Мик Джаггер*. Сердце больно кольнуло воспоминание о Марате. Лондон. Туманный, дождливый и неумолкающий даже ночью город. Они проехали такое расстояние чтобы из дождя попасть в снова в дождь. Но что не сделаешь, если на Мэдисон Сквер Гарден выступает группа, которая, не много не мало, сделала тебя. Из окна небольшого мотеля открывался прекрасный вид на Тауэр. Эдмунд лежал, смотрел на это грозное сооружение, слышал шум с улицы, а в ушах еще гремели отголоски концерта. Башня напоминала ему страшного великана, зорко охраняющего весь туманный город. А сколько жизней было сломано в застенках этого великана. На ум пришла хорошая строчка: «Мы сломанные игрушки в руках великана». Надо бы не забыть её до утра. - Как тебе концерт?- спросил Марат, прижимая к себе любимого. - Отличный. Старички отожгли. Молодцы роллинги. Вряд ли я смогу в их возрасте также. Марат удивлённо просмотрел на Шклярского. - С чего ты так решил? - А вот взял и решил. Ну еще год-два максимум и все. А там дальше уже старость окончательно. Я не смогу как Джаггер до семидесяти на сцене торчать. Придет же время когда-то сказать «стоп». Марат не знал что ответить и лишь посильнее прижал его к себе. За окном не умолкал этот город туманов… Кныш нагнал Эдмунда около коровника. Шклярский с трудом тащил нагруженную сеном тачку. После сегодняшнего завтрака-обеда-ужина у Эдмунда дико болел живот, громко скрипели колеса тачки: скрип-скрип, скрип-скрип. Эх, жизнь окаянная... - Сегодня ночью постарайся сильно не уснуть,- шепнул Кныш,- рано утром будем д е й с т в о в а т ь. Сердце забилось со скоростью космического корабля. Руки вцепились сильнее в тачку. Эдмунд смог только кивнуть и Кныш тут же исчез. Вечером Эдмунда накрыло вдохновение. Неожиданно. Как обухом по голове, словно взрыв сверх-новой произошел в голове. Забежав в барак он с трудом нашел обрывок бумажки и угольком нацарапал на ней строчки: «Что есть, то и будет Так будет и прежде Сгорают без пепла Большие надежды» И смех и грех. В таких условиях ему еще и что-то на ум приходит. Этот клочок бумажки был словно живительной влагой для его израненной души. Эд спрятал бумажку под пояс своих забрызганных грязью и навозом безразмерных штанов. Перед сном Кныш снова шепнул ему: - Не спи. - Не сплю,- шепнул Эд в ответ. Но он вскоре уснул. Проснулся резко от толчков в бок. - Вставай, пора. «Господи, помоги нам». Над фермой только занималась заря. Эд тихонько слез с полки, на цыпочках вышел из барака. Возле уже стояла телега с запряженной в нее лошадью. Кныш загружал в нее бидоны с молоком. - Залезай под брезент,- скомандовал Кныш. Эд послушно залез в телегу, спрятался между бидонов, Кныш накрыл его брезентом и Эд оказался в полной темноте. Сердце колотилось бешено и Эдмунд боялся больше всего что этот стук разбудит всех. Кныш залез на козлы и стеганул лошадёнку. Эдмунда чуть колыхнуло, но он вцепился рукой в рядом стоящий бидон. Очень быстро ферма осталась позади. Кныш выехал на дорогу, по которой возил молоко уже семнадцать лет. Вот такая привилегия- он единственный имел право выезжать за территорию фермы и знал как проехать в посёлок. Остальные? Остальные работники-рабы подобного не заслужили. - Горизонт чист, можешь вылезти,- скомандовал Кныш и Эд аккуратно вылез из-под брезента. И ахнул. Деревья! Небо! Все было другое. Он еще не понимал что ад остался позади, он не успевал за происходящим. - Куда мы едем?- робко спросил Эд. - Куда надо,- буркнул Кныш, мрачнея с каждой минутой все сильнее. Проехав еще немного Кныш снова скомандовал залезть под брезент. Они въехали на территорию посёлка «Нижние Ошелуки». Эдмунд сидел под непромокаемой тканью, сложившись пополам. Сквозь толстый слой брезента было мало что слышно. На секунду его накрыл страх- куда Кныш его везёт? Вдруг он его везёт из ада в ад? Зачем он доверился этому человеку? Край брезента отогнулся, впуская режущий солнечный свет. Эд закрыл глаза и перестал дышать. Зачем то он обнял рядом стоящий бидон. До него донёсся голос Кныша: - Два, как и договаривались. Два бидона вытащили на свет и Кныш откинул край обратно, вновь погружая Эдмунда в темноту. После этого телега вновь поехала. Монотонное стучание копыт, качание, стук бидонов друг от друга слились в одну звуковую массу. Эдмунд заснул. Проснулся он как всегда резко и от болезненного щелчка по голове. - Вылезай, быстро! Шклярский подчинился. Они были на какой-то станции. Кныш за руку тащил его вдоль путей и вертел головой как флюгер. Очевидно он искал кого-то и наконец нашел. Кныш заметил седовласого мужчину в тюбетейке и оранжевой жилетке и окликнул его: - Исса!? - Кныш!- обрадовался мужчина.- Живой? - Почти,- улыбнулся мужчина.- Вот, еще одного надо отправить.- Кныш чуть толкнул Эда вперед. - Опять? - Исса, пожалуйста, он хороший мужик, семья у него. Посади его на поезд. Исса отвел Кныша в сторону и они о чём-то зашептались. Эдмунд стоял в стороне и глядел в землю. Зря. Зря он поехал с Кнышом, зря он поехал с ним. Сейчас этот седовласый откажется помогать и что? Обратно к Хозяину? Перед глазами тут же возникла трёххвостая плеть… Наконец Кныш и мужчина договорились. Тот, которого Кныш назвал Иссой, взял Эда за руку подвел его к товарному поезду, стоящему на первом пути, затем подошел к машинисту, о чём-то долго с ним говорил, периодически указывая на Эдмунда. Машинист, выслушав, согласно кивнул. Кныш потащил Эдмунда в хвост поезда, запихнул его в последний вагон. Здесь были какие-то железные балки, бочки, ворох какого-то тряпья, обломки путей, ломы, кирки, лопаты… - Они довезут тебя до Тары́. Там узнаешь как доехать до Питера. Понял? Эдмунд вцепился в рукав товарища: - Кныш, бежим со мной! Кныш лишь усмехнулся: - Куда? - В Питер. Мужчина засмеялся: - Куда я уже сбегу? Мне уже дороги нет отсюда. - Кныш, пожалуйста, он убьет тебя. Кныш лишь отмахнулся: - Рожденный утонуть- не сгорит. А ты живи. Слушай меня внимательно. Люби своих детей. Люби, они все что у тебя есть. У меня тоже дети, семья были. - У тебя? - Да. Но я сам все потерял. А ты не теряй. Обожай детей, внуков и этого своего мужика тоже обожай. Понял? - Да. Кныш снял свой пропахший овцами тулуп и отдал Эдмунду: - На! Холодно будет- наденешь. Раздался гудок, поезд тряхнуло. Кныш развернулся, собираясь уходить. Но возле двери остановился, обернулся: - Кнышенко я. Пал Палыч. Не забывай меня. - Не забуду. Я Шклярский. Эдмунд Мечиславович. - Аристократ, значит. Ну и хорошо. Они обнялись. Эдмунд не хотел чтобы Кныш возвращался на ферму. Хозяин точно хватится его и вся злость обрушится на Кныша. - Бывай. Живи.- повторил Кныш уже когда поезд тронулся. Его последний завет. Эдмунд не успел понять, как оказался в вагоне один, в кромешной темноте. Он не успел так многого сказать Кнышу. Нет, не Кнышу, а своему другу Пал Палычу Кнышенко. Не поблагодарил, не уговорил бежать вместе. Он теперь навсегда запомнит это имя- Кнышенко Павел Павлович. Поезд набирал ход. Эдмунд в совершенно темном вагоне попробовал осмотреться, но темнота такая, что хоть глаз выколи. Он сделал пару шагов, что-то зазвенело, что-то с треском упало и Эд решил что лучше не двигаться. Он нащупал нечто мягкое, вроде как мешок с песком. Он лег на него, свернулся калачиком, укрылся каким-то тряпьём. Под монотонный перестук колес он заснул. Поезд уносил его все дальше от кошмара. Его ад закончился. Эдмунд не знал что пробыл в этом аду ровно 300 дней.