Наше завтра

Жара стояла невыносимая. От нее плавилось всё: земля, небо, даже сам воздух сгорал от невыносимого зноя. Эдмунд поднял голову в небо. Высоко парил ястреб, выслеживая добычу, он казался подвижной точечкой в безоблачном небе. - Эй,- его больно толкнули в отбитый бок,- работай давай, чего башкой мотаешь. А то опять достанется. Эдмунд послушно опустил руки в иссушенную жарой землю. Но вертеть головой не перестал. Одно сплошное поле- поле, поле, поле, на сколько простирается взгляд и лишь там, где небо соприкасается с землей виднелся пояс гор, опоясывающий бескрайнее поле. Кныш сказал, что там начинается Чечня. Сам Кныш рядом с ним втыкал лопату в похожую на гранит землю с таким рвением, будто протыкал кого-то насквозь. Пот лился с Эдмунда рекой, заливая глаза и свежие царапины на лице. Все лицо стало щипать и жечь, и Эд вытер его грязным рукавом своей когда-то белой рубашки. - Работать!- раздался громкий крик и Эд, как и Кныш, стал копать картошку с двойным усердием. Рядом, щелкая кнутами и ища кого бы избить им ходили Надзиратели- верные псы Хозяина, готовые убить любого за любые косяки. Вчера эти два мордоворота в кожаных сапогах (и не жарко им!) избили женщину-доярку, которая случайно пролила молоко. Ее били кнутами и ногами, несчастная кричала так, что слышала вся ферма и ее крики долетали и до поля, где работали Эдмунд и Кныш. Но сделать они ничего не могли, оставалось только стиснуть зубы и работать. Вдоволь натешившись, изверги намотали волосы женщины на руки и потащили ее в дом Хозяина, где она еще долго истошно орала и молила о пощаде, а затем все стихло. Не трудно было догадаться что там делали с несчастной. С тех пор эту доярку никто не видел… Вечером, лежа на плоских и твердых полатях, напоминающих полку в морге, он потирал отбитый бок (позавчера один из Надзирателей, от скуки, врезал Эдмунду своим сапогом в бочину, когда тот проходил мимо с ведром картошки; ударил, потому что ему стало скучно!) и вспоминал. Вспоминал свою жизнь, которая стала болезненным прошлым. Шклярский, зная и слыша о зверствах в Освенциме и Бухенвальде, Равенсбрюке и Собиборе только из рассказов и книг, представляя этот ад только мысленно, никогда не думал что попадет в этот ад сам. Такая она жизнь- легко можно попасть из рая сразу в ад. Эдмунд был тут не один. Тут было много таких несчастных. И у всех одна и та же история, как они очутились тут. Такая же как у Эдмунда. Наука говорит что женщины более продуктивны чем мужчины, потому что у них всегда задействуются обе полушария головного мозга, а у мужчин- одно. Поэтому женщины могут делать несколько дел одновременно, в отличии от сильного пола. Эдмунд мог бы в лицо посмеяться этим корифеям науки, на полном серьезе считающим так. У него оба полушария мозга работали постоянно, даже во сне работа не прекращалась. Многозадачность Шклярского была такая, что Юлий Цезарь обзавидуется. Мысли в его голове вертелись бесконечным колесом, которое и без белки прекрасно работало само. Вот и сейчас, выходя из дома он думал несколько десятков мыслей одновременно и собирался сделать множество дел одновременно: «Надо зайти в музыкальный магазин и узнать насчет моего заказанного кото. И в банк надо. И на почту посылку забрать. Купить хлеба. Маратка вечером обещал какой-то сюрприз. Что задумало это любимое чудо? Внукам надо сладости купить. У Эльки уже два зубы, а у Евы пока еще ни одного. Непорядок. Стас на концерт зовет, не забыть бы. Яника забрать на выходные, пусть Галя в тишине побудет, ей это сейчас важно. Кто ж у них все же родится? В гараж забежать обязательно. Позвонить Володе. А еще…» - Добрый день!- бесконечный поток мыслей прервал оклик. Из машины, остановившейся возле Эда высунулась голова в кепке. - Добрый. -Утонув в своих мыслях Эд не заметил как возле него остановилось авто, чуть не наехав ему на ноги. - Давайте подвезу?- предложила голова, улыбнувшись. Во рту сверкнула целая пещера золотых зубов. - Спасибо, не надо, мне недалеко. - Ну что вы,- не унимался товарищ,- смотрите, погода портится. Я с вас по минимуму возьму. - Ну ладно,- не чуя неладное Эд прыгнул в авто . Помимо него и кепконосца, в машине было еще двое, они сидели на пассажирском сидении: один с «ёжиком» на голове и второй молодой пацан с огненно-рыжими волосами. Эд сел рядом с водителем, назвал куда ему надо. Пока ехали двое сзади молчали, а вот золотозубый не унимался, спрашивал Эда куда он едет, как у него дела, правда погода дрянь и прочее. Эдмунд отвечал кратко, явно недовольный этим щебетанием. Почему нельзя ехать молча? Вдруг кепконосец резко дал по тормозам. Машина остановилась. - Мы что, приехали?- спросил Эд. - Ты- да,- улыбнулся водила. В этот момент к лицу Эдмунда прижалась тряпка с резким тошнотворным запахом. Запершило в горле, глаза стали слипаться. Пару раз дернувшись Эд затих. Последнее что он слышал это слова золотозубого «Тащи этого в багажник» и тихий всхлип рыжеволосого пацана… Очнулся он уже здесь. Маленькая ферма на границе с Чеченской республикой. Маленький ад на земле. В первый же день Эдмунд увидел Хозяина. Страшные глаза его горели демоническими огнями, лицо серое от злобы. Здесь же были и те самые личности, к кому он сел в машину- кепконосец отвечал за поступление новых рабов, а второй был Надзирателем над теми рабами что уже тут были. Был здесь и тот рыжий паренек. С первого дня Эдмунд сдружился с Кнышом. Высокий, сухой, с лицом похожим на чернослив, но добрыми глазами Кныш взял Эдмунда под свою защиту. Никто не знал как его зовут, он всем представлялся коротко и ясно- Кныш, так его и называли. От других работников на ферме Эд узнал что Кныш живет тут уже семнадцать лет и пользуется каким-то особым расположением Хозяина. Каким? Никто не знал. Эдмунд делил с Кнышом одну полку в их бараке. Холодной ночью Кныш укрывал Шклярского и себя своим тулупом. Он работали вместе на картошке, на бахче и их уже привыкли видеть вдвоем. Подсознательно Эдмунд видел в этом мужчине свое спасение и свою единственную возможность убежать. В бараке, деревянном, продуваемом со всех щелей они все спали, мужчины и женщины, вперемешку, вповалку, здесь же они ходили в туалет- одно ведро на всех, здесь же болели, здесь же умирали. Работники (хотя если правильно говорить- рабы) умирали каждый день. Смерть стала настолько обыденной, что ее не боялись, многие ее ждали. Но только не Эдмунд. Он не смирился, слишком многое звало его обратно. Семья, группа, любимый человек. Нет, скорее бежать! Домой. Бежать было бесполезно, считал Кныш. И он был прав. Вокруг одни поля, за полями леса, а за лесами пояс гор, а за одной из этих вершин совсем другое государство. Куда бежать? Полететь бы за леса-горы Полететь бы за горы-леса Где с хрустальным звоном небеса Празднуют рассвет Страх, отчаяние и безысходность довели Эдмунда до рискованного шага. На третий месяц своего пребывания в рабстве он решился бежать. Ночью, когда в бараке все уснули, он вылез из под тулупа Кныша, открыл тихо дверь, пригибаясь, на цыпочках дошел до высокого забора- границы фермы, перелез через него и побежал через картофельное поле, на котором утром еще работал. Сзади раздалось рычание и лай. Учуяли. Два волкодава, которых держал Хозяин для устрашения рабов, две, как выразился Кныш, помеси овчарки с динозавром, рыча, бежали за ним. Из пасти их текла пена, от их лая проснулась вся ферма, за собаками с криками бежали и Надзиратели. Эдмунд понял что он не добежит- эти волкодавы его разорвут на части. Ноги от ужаса подвернулись и Эдмунд закопался в землю. Собаки подбежали к нему, Эд сжался в комок. Но волкодавы не собирались на него набрасываться. Они стояли возле него, рычали, оскалив свои гигантские пасти. Стояли, пока не подбежали Надзиратели… …Били недолго, но больно. В основном кулаками по лицу. Только вмешательство Кныша, который соврал Хозяину будто они забыли на поле ведро с картофелем и Эдмунд отправился туда за ведром, а побежал от того, что испугался собак, помогло спасти Шклярского от худшей участи. - Дебил, блять! Дебил, блять!- повторял Кныш, обтирая Эду его окровавленное лицо мокрой тряпкой.- Ты чуть всех не погубил нахер. Ой, дебил, блять! - Не могу я больше, не могу,- простонал Эд. - Не можешь? Вешайся тогда.- зло сказал Кныш и ушёл. Но Эдмунд вешаться не собирался. Синяки и подтеки скоро зажили, и он снова начал обдумывать план побега. *** У жизни на ферме постепенно появился свой распорядок, свой режим. Рано утром Надзиратели будили всех с помощью кнутов и палок, орали «подъем, мрази». В этот момент необходимо было крайне быстро проснуться и спрыгнуть с полки. Если кто замешкался, не проснулся или запротестовал автоматически уже считался лишним. А лишнее принято уничтожать. Бывали случаи когда рядом с Эдмундом ночью засыпал еще живой человек, а утром Эд просыпался рядом с покойником. Дальше было построение. Всех строили в шеренгу, выходил Хозяин, смотрел кто как выглядит и давал команды. Если кто-то выглядел больным, немощным или слабым, то всё, ты лишний… Затем весь день работа. Работа или на поле, копать или сажать картошку, собирать арбузы, поливать виноград, или выпас животных (коровы и целая отара овец, неподдающихся подсчету) или на стройке- Хозяин строил себе баню. И работа на стройке считалась самой тяжелой. Из работающих на стройке умирал чуть ли не каждый второй. Их хоронили прям на территории фермы, как безродных. Обед, он же завтрак, он же ужин был один. Нечто среднее между супом и кашей, противно зеленого цвета, склизкое и мерзкое. Порой, Хозяина посещало сострадание и он «радушно» давал каждому из своих рабов по три-четыре вареные картофелины. Отбой наступал поздно ночью. Всех загоняли в барак, а собак Хозяина- волкодавов Фобоса и Деймоса выпускали в качестве охраны. Они полностью оправдывали свои клички, наводя страх и ужас на всех. И так каждый день. Каждый день непрекращающегося ада. Эдмунд не понимал как он умудряется не сойти с ума с таким обращением, не умереть от голода с таким питанием и не надорваться от такого тяжкого труда. Он считал что его поддерживает его любовь к своей семье, воспоминания о них, стремление снова увидеть родных- это давало ему внутренние силы выдержать это все. Марат, дети, внуки, где же вы? Однажды всех разбудили как обычно с помощью хлыстов и палок и погнали на построение. Эдмунд уже привычно бодро (насколько только позволяли силы) слез с полатей, следом спрыгнул Кныш. Всех кучно построили. Хозяин, попивая из маленькой чашечки кофе, обошел и осмотрел каждого, затем скомандовал Надзирателям «давайте». Двое из шести Надзирателей вытащили из коровника окровавленный тюк. Проволочив тюк по земле его бросили под ноги Хозяина. И все увидели что это не тюк, это тело. Эдмунд охнул: это был тот самый рыжий парень. Он работал на стройке и Эдмунд видел его только в бараке перед отбоем. Хозяин сказал что рыжик ночью пытался его убить. Он влез ночью в его окно с ножом. Тот самый нож плюхнулся на песок рядом с телом. Рыжик не подавал никаких признаков жизни. - Запомните, твари,- выкрикнул Хозяин, швырнув чашку себе под ноги, та естественно разбилась,- ваши жизни в моих руках. А тот кто хочет эти руки отрубить, тот будет наказан. Надзиратели подтащили к телу железную канистру. У Эдмунда все оборвалось внутри. - Сейчас жечь будут,- мрачно шепнул Кныш. ...Запах дыма и едкая удушающая вонь витали воздухе весь день. Эд физически не мог открыть глаза, чтобы глянуть на то что осталось от парня. Так закрыв глаза руками, он тяжело шел на очередной день тяжелого труда. Внутри все тоже выгорело, как тот костер. Костер тлел долго… Довольный Хозяин удалился в свой дом… Это был какой-то кошмар. В деле наказания своих рабов Хозяин изощрялся все больше. Но любимым его наказанием было избить рабов своей любимой плетью с тремя хвостами. Перед избиением он с особой любовью вымачивал концы плетки в уксусе, чтобы было больнее. Но был в этом аду один лучик света, от которого становилось теплее и лучше. Этим лучиком была она- ясноглазая красавица Малика́- дочь Хозяина. Вечно молчаливая, тихая и робкая, она не разделяла садистских наклонностей своего папы и помогала его работникам чем могла: залечивала их раны, носила в барак солому, чтобы люди спали не на голых досках и просто улыбалась, отчего становилось чуть легче. Малика явно симпатизировала Эдмунду и тот отвечал ей взаимностью. Она улыбалась ему и тот улыбался ей в ответ. Это заметил и Кныш. - Нравится бабёнка?- спросил он Эдмунда, когда они пололи морковь. Проходящая мимо с молоком Малика снова улыбнулась Эду и тот ответил тем же. Девушка смущенно спрятала лицо в платок. - Не могу понять как у такого чудовища мог родиться такой ангел. - Он не всегда был чудовищем,- сказал Кныш, выдрав пучок сорняков с особой жестокостью. - То есть? - Как с Маликой беда случилась, он и озверел. - Какая беда?- Эд посмотрел вслед девушке. - А ты знаешь почему она молчит все время? - Нет. - А когда ей было пятнадцать сюда пришла банда. Их еще со времен Чеченских войн полно в этих краях. Эээх.- кряхтя Кныш вырвал еще пучок сорняков.- Так вот они ворвались сюда и испортили девчонку. - Как испортили?- не понял Эд. - Как обычно. Как мужик бабу портит, так и они испортили. У тебя баба-то была, чай не идиот, знаешь как это происходит. Она с тех пор и молчит, а он и зверствует. У Эдмунда ком встал в горле. Бедная девочка, какие ужасы она пережила. - А у них по их законам,- продолжил Кныш,- порченную никто замуж не возьмет. Вот она и живет с отцом, прячется от всех, а тот срывает зло на нас. Злится что не защитил. Вечером Эдмунду, несмотря на усталость и ноющую боль в теле, не спалось. Он думал о Малике, о ее отце и вспоминал. Вспоминал счастливые моменты своей жизни, вспоминал сына и дочь, внуков и внучек. И вспоминал его- своего Марата. Он уже стал забывать его черты, на губах выветрился вкус его поцелуев, теперь на них лишь обветренная корка и раны, руки, иссушенные солнцем и тяжкой работой уже не ощущали изгибы любимого тела. Эдмунд заплакал, зажимая себе рот, чтобы никто не услышал. Выплакав остаток сил, он уснул. Утром Хозяин самолично выпорол двух пастухов и выгнал всех на работу. На этот раз Эдмунда и Кныша отправили пасти овец, вместо провинившихся бедолаг. Эд воспрял душой- это еще один шанс на побег. Пастбища на западе от фермы простирались далеко. Загнав свою отару на сочную траву Эд поднялся на небольшой холмик и огляделся. И вновь одни поля. Никакого намека на цивилизацию. - Это просто какой-то Форт Боярд,- произнес Эд про себя. Вечером пригнав все стадо и посчитав его, Кныш не досчитался двух овец. Это была катастрофа. Хозяин считал своих работников вещью, недостойной сочувствия, но над своими стадами трясся. И потерю какой-нибудь овцы или коровы считал своим личным оскорблением, за которым всегда следовало наказанием. Новость о пропаже овец тут же дошла до Хозяина и его верные Надзиратели силой привели Эдмунда и Кныша к нему. Хозяин спокойно ужинал за столом. На краю стола тихо сидела Малика, на Эдмунда она даже не глянула. - Ну…- чавкнув и отложив ложку Хозяин посмотрел на мужчин. Эд вздрогнул: его глаза горели злостью,- твари, кто не углядел за стадом? Эдмунд посмотрел на бледного Кныша и сразу понял кто не углядел. Кныш сам же предложил ему разделить стадо и следить каждый за своими овцами: все белые- Кнышу, все рыжие- Эдмунду. И не хватало именно двух белых овец. - Кто???- рявкнул Хозяин. Малика вздрогнула. Кныш собирался открыть рот, но Эд опередил его: - Я не досмотрел. Хозяин смотрел с яростью на Шклярского, но Эд смотрел прям ему в глаза, сам удивляясь своей смелости. Он отдал свой долг Кнышу. Они теперь квиты. - На двор,- по-змеиному прошипел Хозяин. Это означало одно: конец. Эд напоследок увидел только испуганные глаза Кныша и Малики и звериную ярость Хозяина. Двое Надзирателей вели его двор, осыпая его ударами. Пинок под зад не оскорбил, а только приблизил Эдмунда к экзекуции. На двор снова согнали всех. В толпе Эд видел бледного Кныша. Эда привязали к столбу, разодрали на нём рубашку, животом он касался острой деревянной поверхности. Хозяин пару раз взмахнул плетью, прицеливаясь куда будет больнее. Эдмунд мысленно попрощался со всеми, прошептал последнее "люблю", адресованное Марату... Взмах! Трехвостая плетка, будто гидра о трех головах со свистом разрезала воздух, готовясь разрезать и плоть... Через час истерзанное тело вволокли в барак и бросили на пол. Все окружили его. - Ничего себе отмутузил!- охали и ахали люди. - Бедный, из-за каких то овец так избить! - Совсем озверел, урод. Кныш, заливаясь слезами, гладил Эдмунда по голове. - Эд, не умирай, пожалуйста. Не давай, старик, очнись! Прошу! Люди вокруг засуетились. Женщины сняли с головы платки, мужчины оторвали от своих лохмотьев куски ткани, смочили в воде и обмыли страшные продольные раны на спине Эдмунда, не переставая охать. Кныш заливался слезами, виня себя и повторяя что никогда себя не простит. И вдруг разом все стихло. В барак зашла Малика, как всегда неслышно. Люди замолчали и расступились. Девушка подошла к едва живому Эдмунду, погладила его по голове, тоже сняла с головы платок и вытерла кровь с его шеи, лица, рук. Наврядли она знала о святой Веронике*, но сейчас она напоминала людям именно эту святую. Она поднесла к его губам пиалу с водой. Эд сделал слабый глоток спасительной жидкости. Все вокруг выдохнули: вроде жив. Кныш обтер свое грязное заплаканное лицо и с надеждой смотрел то на Малику, то на Эдмунда. - Аля…- искусанные в кровь губы шевельнулись, выдавливая из горла слова. Веки чуть приподнялись.- Алина… Доченька… Малика поднялась и быстро ушла. Двое мужчин аккуратно положили Эда на его полку, Кныш укрыл его свои тулупом. - Аля…- прохрипел Эд. - Тихо, тихо,- ответил ему Кныш,- какая тут может быть Аля, когда ты вообще непонятно как выжил после такого. Сознание покинуло Эдмунда и он погрузился в болезненную тьму.