Наше завтра

- И что в итоге? – Эдмунд уже почти полностью перелëг на мягкое и тёплое тело возлюбленного. Тёплая грудь вместо подушки,  стук сердца в унисон и пальцы вплетены в белые пряди с цветочно-мускусовым запахом. Счастье. - Ну и в итоге получилось что ему отрезали руку по плечо – ту самую, куда он ширялся. Мать его окончательно свихнулась и превратилась лишь в оболочку. Подружка его пошла по рукам. Друг попал в тюрьму. И там ещё финал такой эпичный: все они лежат, свернувшись как эмбрион, и звучит эта музыка, что ты слышал. Вот так. Высказав этот монолог Марат крепче прижал к себе партнёра. Они чуть помолчали, Эд переваривал услышанный пересказ фильма и думал стоит ли теперь смотреть его. - Да-а. - протянул он. – Вот это судьба. Сначала думаешь что жизнь прекрасна, а потом оказываешься без руки, без девушки, без друга, без матери и без будущего. Вот это судьба. - Эд, судьба – это дилентантизм, - Марат откинул с глаза упавшую прядку волос, - нет никакой судьбы, каждый человек делает свою жизнь сам. - Ну Марат, - протянул Эдмунд, поднимая голову, - ну неужели ты будешь отрицать что наши жизни не подчинены случаю? - Нет, конечно. - Корчемный ласковым жестом опустил голову любимого обратно на свою грудь. – Если ты начинаешь колоться, то ты должен понимать что в конце концов тебе отрубят руку. Всё просто. Эдмунд не нашёл что возразить и выразил своё несогласие лишь тихим вздохом. - А если и есть эта самая судьба, - вновь заговорил Марат, - то я знаю какая у меня. Сейчас я усну обнимая мужчину, которого я люблю, через неделю мы с ним поедем с концертами по нашей прекрасной Родине, через две недели мы вернёмся, а через месяц я с ним уеду в Финляндию и устрою ему прекрасный отдых в домике у озера с пасторальным пейзажем. И что эта самая судьба мне противопоставит? - Ого! – только и ответил Эд. – Ты знаешь свою судьбу заранее, Солнце, это талант. Засыпали оба со счастливыми улыбками. Марат улыбался оттого что судьбы не существует, потому что он сам себе судьба. Эдмунд улыбался потому что предвкушал прекрасную поездку в Финляндию в домик у озера. До исчезновения Эдмунда оставались сутки… «Судьба явно надо мной насмехается» горько думал Эдмунд, полусидя на жёсткой койке и наблюдая как на экране кардиомонитора высвечивается синусоида биения его сердца . Он не был фаталистом до костей мозга, но тут любой задумается о кознях судьбы… Отношения с Маратом установились на том же уровне что и были до рабства. После дня рождения они ещё пять дней провели на даче, наслаждаясь друг другом, наверстывая упущенное, пока не вернулись в Питер. И тут на Эдмунда свалилась новая напасть – едва выздоровев ментально, он вдруг начал болеть физически. Сначала заболели зубы – они начали ныть, затем начали гнить. Боль была настолько зверская что Эд не мог спать, не мог есть и, честно говоря, не хотел жить. Марат потащил его (против его воли, разумеется) в самую лучшую частную стоматологию. Осмотрев многострадальные зубы Эдмунда врач решил что тут нужен капитальный ремонт всего рта и выставил семье такой счёт, что обалдели все. И пока «воскресшему» Эдмунду ещё не разблокировали доступ к его банковским счетам, расходы по ремонту родительского рта великодушно взял на себя Стас. - Ну ничего, ничего, потерпи немного,- укачивал Марат возлюбленного,- скоро у тебя будут новые зубы и голливудская улыбка и будешь меня кусать, я буду только рад. Эдмунд молчал. Ему после удаления двух зубов было трудно говорить… Едва вылечив зубы и привыкнув к россыпи золота у себя во рту Эдмунд вновь заболел – после вечерней прогулки с Маратом под приятным питерским дождём Шклярский набрал полные ботинки воды и на следующий день слёг с сильнейшей простудой. Ситуация абсурднее некуда – он не подхватил простуду когда пешком добирался домой, он не подхватил простуду когда замерзал холодными ночами в заброшенных коровниках, а подхватил простуду погуляв с любимым человеком полчаса возле дома и насладившись дождиком. Температура три дня не опускалась ниже 38. Эдмунд плыл в каком-то горячечном бреду. Ему виделись рыбы с пёсьими головами , мыши с реактивными пятками, какие-то абстрактные пятна, которые он пытался поймать руками, а Марат тем временем не отходил от него не на шаг, тщетно пытаясь сбить температуру. Помимо температуры Эдмунда мучал страшный кашель – он издавал страшные грудные звуки как слон в брачный период и кашель не проходил ни днём ни ночью. - Бху-уу! Бху-уу-уу-бх!! – подрывало Марата среди ночи. Эдмунд рядом с ним издавал страшные грудные хрипы, дрожал и зарывался под одеяло. Но даже будучи в состоянии полного нестояния, плавясь от температуры собственного тела Эдмунд умудрялся проявлять особенности своего характера, присущие именно ему. - Ненавижу таблетки! – с трудом ворочая языком бормотал он, смотря осоловевшим взглядом на горсть противовирусных таблеток перед носом. - Эд, давай,- упрашивал Марат,- или я запихну их в тебя против воли. Сопротивляться своему более сильному и здоровому возлюбленному было бесполезно и Эд покорно глотал таблетки.Такая упорность Марата дала плоды – через три дня температура пошла на спад, ещё через три дня Эдмунд практически выздоровел, а ещё через три дня на Скорой был доставлен в отделение кардиологии центральной больницы. Не выдержал моторчик Эдмунда бесконечных стрессов… А ведь ещё утром всё было хорошо и Эд чувствовал себя превосходно. Днём он снова был у Попова и следователь пообещал ему что возбудит уголовное дело против кого-то, проживающего где-то с обвинениями в насильственном удерживании Эдмунда в рабстве. Фоторобот Хозяина Шклярский не смог составить – мозг просто заблокировал информацию о внешности мучителя и Эдмунд смог вспомнить только плеть… Вся эта дневная нервотрёпка  поспособствовало тому что вечером Эдмунд как обычно отправился делать чай, и спустя несколько мгновений Марат услышал страшный грохот, звук падающего тела и звон разбивающейся посуды. Вбежав на кухню он увидел страшное: его любимый человек корчился на полу среди осколков, одной рукой Эд держался за сердце, второй за горло, словно ему не хватало воздуха для дыхания. Ночью его доставили в больницу и прямиком в операционную. Марат снова остался один, снова наедине с одиночеством и страхом потерять любимого человека. Опять. И пока за жизнь Эдмунда боролись врачи, он делал то что будет менее всего правильно в этой ситуации – пил горькую. А проспавшись, поехал вместе с Алиной и её мужем в больницу. В кардиологию пустили только родственников больного, а Марата отказались пускать, поскольку он «не является представителем фамилии», что ещё более усугубило состояние Корчемного. Но он, трезво рассудив, решил, что нажираться до скотского состояния это тоже не дело и по пути из больницы вновь заехал в церковь. Вновь стоял у иконы святого Николая Чудотворца, вновь молил не забирать у него его любовь, обещал совершить что угодно, принять любую кару, вытерпеть любую пытку, лишь бы Эдмунд был жив. Получив у иконы временное успокоение он поехал домой…и снова нажрался до зелёных чертей. …Эдмунд думал что это всё – конец. Но всемогущая Судьба решила что он не всё ещё отмучал и отвела Костлявую от него. Сидя опершись спиной о холодную стену палаты (так менее болезненно дышать), Эдмунд думал о превратностях судьбы и о своей жизни. Что он сделал? Что он должен был сделать, но не сделал? Что успел? Что не успел? Его отец часто говорил о бездарно потратившим свою жизнь человеке: «Не жил давно и прожил как говно». Что ж, Эд мог бы смело применить эту фразу и к себе. И дело тут было совсем не в перенесённом кошмаре. Он даже был благодарен своему рабству: так много всего сразу стало понятно. Понятно стало что мир всегда будет лишь чёрным и белым, а все прочие цвета – это лишь воображение и игра мозга. Понял что каждый человек лишь игрушка в руках судьбы, как бы Марат это не отрицал, но судьба есть и она просто капризное разыгравшееся дитя, которое швыряет свои игрушки в разные стороны. А ещё Эдмунд нашёл ответ на вечный вопрос: что будет после него. Оказалось что ничего не будет. Мир останется прежним, трава всё такой же зеленой, люди такими же злыми. Вот он «умер» и ничего не изменилось. И как теперь это всё понятно и просто, и как легко на душе от этого. Эда лишь грызло чувство вины за то, что он не рассказал Марату о том, что с ним произошло. Почему он не хотел говорить? Может быть, побоялся реакции любимого. Может быть, не захотел снова трогать эту гниль в душе – пусть лучше лежит там кучей, гниёт, смердит и отравляет его разум и сердце. Сейчас он жив, но что будет потом? Он должен рассказать Марату всё, пока у него ещё есть время… Эдмунд закрыл глаза. Ему виделись снова обширные поля, уходящие к горизонту, горы-великаны, виделись овцы и коровы, виделась Малика с глазами точно бриллианты («как она там, касатушка, наверное совсем отец затиранил бедную девочку»), виделся Кныш – спаситель его, Эдмунд до сих пор чувствовал свою вину перед ним что убежал один. Он пытался искать в Интернете информацию о Кнышенко Павле Павловиче, поиск пропавших без вести выдал пять мужчин с фамилией Кнышенко, но среди них не было ни одного Павла и внешне они были совсем не похожи на его спасителя. И даже его последний завет «Живи» он не выполнил, не смог просто взять и ж и т ь. Все эти видения не вызывали у Шклярского нечеловеческий страх, как раньше, а вызывали что-то тёплое и ностальгическое в его душе. Нет, он точно сошёл с ума… У них произошла взаимная симпатия с первого взгляда. Эдмунд и Нона. Он – человек, она – корова, рыжая с чёрным пятном на правом боку. С первого же дня работы в коровнике Эд как-то прикипел именно к этой тëлочке. Её широкие и умные глаза завораживали и казалось, что она всё понимает, да вот сказать не может. Нона давалась доиться только Эдмунду, и если к ней подходил не он, то начинала брыкаться и норовила боднуть не желанного ею человека. Естественно, такие взаимоотношения между коровой и рабом заметили Надзиратели и сам Хозяин. Эдмунд был обеспокоен- Нона вот-вот должна была отелиться, и он боялся, что роды придётся принимать именно ему. Так и произошло, в одну из ночей его растолкали Надзиратели, вытащили из-под тулупа и, сонного, поволокли в коровник, добавляя по пути мотивирующие пинки и тумаки. У Ноны начались роды… В восемь утра рядом с коровой уже стоял здоровый телёнок, рыжий как мать, только чёрное пятно не на боку, а вокруг глаза. Очень симпатичный бычок. Эдмунда поощрили двумя морковками (он предусмотрительно спрятал их в сено, чтобы вечером разделить со всеми рабами) и оставили следить за коровой и приплодом. - Хороший, хоро-о-о-ший, - поглаживал Эд телëнка, - у тебя глаза как у моего старшего внука Иоанна, такие же лучистые. Шаги за спиной раздались неожиданно и Эд сперва их не услышал. В страхе он отпрянул от телёнка, но это были не Надзиратели или Хозяин. На него смотрела Малика. Девушка одарив Шклярского нежной улыбкой поставила на пол пустой бидон из-под молока, а сам взяла полный, который Эд надоил утром. Зрительный контакт между ними длился несколько секунд, и Эд чувствовал как эти прекрасные глаза выжигают ему нутро. - Вот…разговариваю с ними. – произнёс Эдмунд, указав на Нону и её телëнка. – Мне кажется, они нас понимают, но вот только сказать не могут. «Также как ты» мысленно закончил фразу Эд. Малика ответила улыбкой, кивком и на прощание взмахнув ресницами, взяла полный бидон, пошла к выходу, сгибаясь, словно берёзка при сильном ветре, под весом посудины. В Эдмунде заговорило его естество более сильного пола и чувство вины: - Малика! Подожди, давай я помогу. Девушка поставила бидон на землю, показывая что она не отказывается от помощи. Эдмунд сам взялся за бидон и пошел вместе с девушкой, уже сам сгибаясь от тяжести. Они вышли из коровника и обогнув его побрели в сторону сарая. У забора кучкой сидели Надзиратели, курили и ржали как лошади. Эдмунд понял что у него дрожат коленки, но продолжил путь. Когда они поравнялись с мучителями, один из них – самый лысый и широкоплечий – окликнул спутницу Эдмунда: - Малика! Тебя отец искал. Малика от услышанного, встрепенулась всем телом, её глазки наполнились испугом и волнением, они забрала из рук Эдмунда бидон и поспешила в противоположную сторону, к дому. А Эдмунд получил от Надзирателей несколько сильных ударов в лицо и в солнечное сплетение. Чтоб на чужих дочерей не засматривался. - Я не знаю даже как назвать что я к нему чувствую. – Тёплая кружка с приятно пахнущим чаем грела заледеневшие руки. – Люблю? Недостаточно. Обожаю? Тоже недостаточно. С ума по нему схожу? Наверное, но всё равно не то… Марат замолчал и сделал глоток, после водки чай показался ему нектаром жизни. Галина молча слушала его и молча добавляла ему в кружку кипяток. Он сам не знал зачем пришёл к дому Стаса. Просто шёл, шёл, наобум, ни о чём не думая и очнулся только у их порога. Галя, хоть и не ожидала гостя, но приняла его радушно, видя его подавленное настроение и немного помятое состояние. На счастье Марата Галя была одна, без мужа и детей, и значит полностью готовая стать жилеткой, куда Марат может от души поплакаться. - Оно и видно что между вами чувства,- сказала девушка, бросая гостю в кружку ещё кусочек сахара,- между вами такой огонь, что, наверное, видно на Луне. Уж поверь мне, это настоящая любовь. - Любовь – опасная стезя.- процитировал классику Марата, смотря как в чае растворяются крупинки сахара. - Любовь – упорство до конца. – ответила цитатой Галина. И тут Марат заметил что его собеседница нарядно одета в красивое чёрное платье в пол. - Извини, я не сразу заметил. Ты куда-то собираешься? - На день рождения одноклассницы. - Так мне может… - Нет-нет, что ты! Ты можешь остаться на сколько пожелаешь! Я всё понимаю. Располагайся и чувствуй себя как дома, я совсем не буду против. «Ты то не будешь против», - подумал Марат, - «а вот он...», но согласился остаться. Проводив хозяйку на праздник, он решил последовать её совету и почувствовать себя как дома, потому что, как это ни странно, у себя дома он не чувствует себя как дома, без Эдмунда. Найдя в холодильнике у Шклярских тарелку оливок, Марат устроился на диване перед телевизором, пытаясь заглушить переживания за любимого бесполезной информацией из ящика. Хотелось водочки, но Корчемный решил не поддаваться на провокацию своего организма. Как бы не было плохо, но падать до состояния животного – это ещё хуже. И не успел он в полной мере побыть как у себя дома, как услышал щелчок замка входной двери, стук ботинок и писклявый оклик из коридора: - Есть кто дома? - Ну бля-я-а!! – простонал Марат. «Надо было к Алинке идти». Капец, как водится, явился нежданно. Стас очень удивился гостю. Марат же остался сидеть недвижим, не меня положение тела и эмоции на лице. - Привет,- первым поздоровался Шклярский-сын. Марат ответил кивком. – А ты чего это… - Да вот, зашёл внуков проведать, а их оказывается к бабушке отправили. Но мне жена твоя разрешила остаться и чувствовать себя как дома, чем я занимаюсь. - Ясно.- ограничился одним словом Станислав, снимая с головы шапку. - Ну как твоя группа поживает? Что записываете? - Песню,- последовал ответ. - Свою? -  Стас услышал в этом слове нескрываемую усмешку. - Да, свою,- ответил он с раздражением. Марат не стал дальше провоцировать и вновь уставился в телевизор, выказывая к хозяину полное равнодушие, Стас ходил по квартире туда-сюда, случайно или специально чересчур громко хлопал дверьми и звенел посудой и отвечал гостю тем же, но воздух между ними начал накаляться. «Сегодня тут переночую как-нибудь, а завтра видно будет» решил Марат. Станислав крутился вокруг него и Корчемный спинным мозгом чувствовал что парень хочет ему что-то сказать. - Я сегодня у папы был,- вдруг прожгло ушные раковины Марата, сердце ёкнуло. Стас, произнеся это, замолчал, наблюдая за реакцией. А её не последовало, Корчемный даже не повернул голову на голос, продолжая внимать болтовне телевизора. - Ему уже лучше после операции. Снова никакой реакции, Марату казалось, совсем не нужна была эта информация, его поза, его выражение лица чётко показывали это. - Правда, пока никого к нему не пускают, кроме меня и сестры. Марат равнодушно жевал оливки, подпирая рукой голову. Стас решился на опасный трюк – сесть рядом с ним. - Слушай, Марат я… - Кря,- произнёс Марат, не поворачивая головы. - Послушай, я знаю что… - Кря-кря. - Марат… - Кря! - Я всего лишь хочу… - Кря-кря! - Я ХОЧУ С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ, БЛИН!! – закричал Шклярский. - А Я ХОЧУ ЧТОБЫ ТЫ ПОШЁЛ НАХЕР, БЛИН! – пошёл в атаку его оппонент. - Ты посмотри на него, а? Натворил херни, а теперь бегает, думает что одного «Папа, прости меня, засранца» хватит! Да ты ему ноги целовать должен, за то что он не отрёкся от тебя! По твоей милости Эдик сейчас в больнице без денег и документов! И я ещё после всего должен с тобой разговаривать!? Да я лучше крякать буду, чем с тобой болты болтать! Мудло! Эта отповедь была равноценна удару по лицу, Стас даже отшатнулся. Марат вскочил на ноги, опрокинув миску с недоеденными оливками и бросился к своей куртке. Ноги его здесь не будет. Наспех одевшись он вылетел вон, но на улице остановился как вросший. Злоба отступила, осталась лишь щемящая тоска. Он снова ощутил её, эту тоску, уже кажется забытое чувство одиночества и беспомощности, он словно маленький мальчик, от которого оторвали маму и оставили один на один со всем миром. Задрав голову Марат увидел падающие с тёмного неба маленькие крупинки снега. Снег в этом году особенно рано выпал. Он подставил лицо под эти крупинки и закрыл глаза. Звук приближающихся шагов отвлёк Марата. К нему быстрым шагом спешил Стас. Блондин хотел сказать ему ещё что-то такое, но слова, как назло, не находились. Парень молча протянул Корчемному свой телефон. Марат взял гаджет и ещё раз ошпарив Шклярского-младшего презрительным взглядом поднёс телефон к уху. - Алло? - Солнце. Сердце вмиг увеличилось в размерах в несколько раз и громко и больно забилось в грудь. Его любовь. Голос у Эдмунда был тихий, болезненный. - Эдик!?- Марат забыл что он на улице и рядом могут быть люди. Он вскрикнул так, что, наверное, услышали и на соседней улице. – Господи, как ты? - Я нормально.- шептал голос на том конце провода. – Только очень по тебе соскучился. Марат понял намёк правильно: - Я приеду! Я сейчас же приеду! - Я дозвониться тебе не могу. Марат похлопал себя по карманам. И точно! Телефон дома оставил. Ну что за долбоящер! - Приезжай, пожалуйста. - Я сейчас же отправлюсь к тебе, Эд. Дождись меня. - Пожалуйста, скорее. - Ради тебя я преодолею силу звука. Жди, я уже еду. И швырнув в лицо терпеливо ждущему Станиславу его телефон, Марат помчался в поисках подходящего транспорта до больницы, развивая скорость взрослого гепарда. Он не обманул: преодолев силу звука и силу расстояния, спустя всего двадцать минут Марат был в отделении. Вопреки его опасениям, на его пути никто не стоял и грудью не закрывал от него вход в кардиологию. Марат мчался по длинному коридору, пугая медсестёр и пожилых больных, попадающихся ему на пути. Индивидуальную палату отцу оплатила Алина, и она была в отделении одна. Марат безошибочно нашел палату номер шесть (вот такая печальная ирония) и рванув дверь со всей силы увидел Эдмунда. Придя в себя после местного наркоза Эдмунд первое что попросил – вернуть ему его перстень. Влетев в палату вихрем Марат увидел своего любимого: бледного и ослабленного, на казённой больничной кровати в казённой больничной одежде и с его перстнем на пальце… Они целовались пока обоим хватало кислорода, Марат нежно обнимал своего мужчину с опаской стараясь не давить ему на грудь и обращаясь с ним словно с фарфоровой статуэткой – хрупкой и тонкой. Эд лишь подставлял губы под поцелуи и таял в оберегающих объятиях,  на большее сил не хватало. - Эд… родной… Эдик… - шептал Марат не в силах прекратить целоваться. - Солнце, - отвечал Эдмунд, - я так соскучился. - Я тоже скучал очень-очень. - Солнце, мне стентирование провели… У Марата всё упало вниз: душа, сердце и даже начинающаяся эрекция. Слово «стентирование» звучало очень страшно и не очень благополучно для их завтра. - Стентирование? – переспросил Марат с ужасом. Эд откинул полы тëмно-синего больничного халата. На его левой ноге ниже паха, от колена и почти до самой щиколотки красовался жëлто-сине-чëрный шов. - Отсюда мне в сердце ввели стент. Врач сказал что у меня острый инфаркт миокарда случился. Это ему показала моя коронаграфия. Марат слушал и волосы от ужаса стояли по стойке смирно по всему его телу. Эдмунд сыпал кардиологическими терминами, во всех подробностях рассказывая как его готовили к операции и как он отходил после операции, как пил ненавистный аспирин и как к нему подключали кардиомонитор. - Я сейчас себя чувствую получше, чем вчера. Могу даже немного ногу сгибать и сердце уже не так сильно покалывает. Всё хорошо. Эдмунд улыбнулся так широко как ему позволило состояние. Марат снова аккуратно обнял его, всё ещё пребывая в состоянии шока: - Любимый мой… Как ты настрадался. - Как и ты, - заметил Эд, - я знаю что тебя не пускали ко мне. - Да там, один хмырь бородатый, считающий себя то ли охранником то ли царём мира не пускал меня потому что я не член семьи. Представляешь, да? - Представляю, ты страдал не меньше моего. «Так, Эдмунд шутит, это уже положительный знак». Но Эдмунд мялся и Марат заметил это: - Родной, ты как? - Я…я хорошо. Помоги мне лечь. Поддерживая своего мужчину за талию и локоть, Марат помог ему принять горизонтальное положение и чтобы оно было ещё и максимально удобным. Но Эда всё равно что-то корëжило, Марат видел это по мечущимся зрачкам и напряжённым скулам возлюбленного. Эдмунд собирался с силами чтобы рассказать любимому всё. - Солнце, и ещё кое-что… Ты не мог бы… - и Эд многозначительно посмотрел вниз, на пол. Марат поймал его взгляд и понял что Эд имеет ввиду пластиковую «утку», стоящую под койкой. - О, Господи, - Марат правильно понял намёк, - да конечно, сейчас. - Стыдно то как, - Эд закрыл лицо руками и всхлипнул. - Ну что тут стыдного, Эд? Ну что стыдного? Со всеми может случиться. И мне совсем не стыдно за тобой немного поухаживать, это же мой долг. Я же твой парень. Ну-кась, давай аккуратно… Закатав рукава по локоть,  Марат начал ухаживать за возлюбленным как заправская сиделка. Он не только помог удовлетворить первостепенные потребности, но и обтëр любимое тело влажным полотенцем, стараясь сильно на него не пялиться, покормил Эдмунда с ложечки обезжиренным творожком, напоил молочным коктейлем и взбил ему подушку. И когда все манипуляции над ним завершились, Эдмунд, чистый, сытый и довольный блаженно произнёс: - Я так горжусь что ты мой парень. - Нет, Эд, - Марат мотнул патлами, возражая, - это я горжусь тем, что я твой парень. И оба засмеялись да так громко что привлекли внимание сидящего за окном на ветке воробья. Он перестал чистить свои пëрышки и удивленно глянул в окно, мол, над чем смеются эти человеки, уж не надо мной ли!? Когда они насмеялись вдоволь вновь установилось молчание. Марат смотрел в окно на воробья, поправлял волосы и по-мальчишески болтал ногой. Эдмунд томился, ëрзал на постели, жамкал одеяло и несмело поглядывал на возлюбленного. Он решил вновь заговорить первым: - Солнце, завтра же твой день рождения, - сказал он несмело. - Да? – воскликнул Марат, крайне удивлëнный этой новостью. - Да. У меня для тебя подарок есть. Возьми этот синий пакетик. Да-да, этот, это тебе. Марат взял с тумбочки синий бумажный пакет с золотыми ручками. При быстрой пальпации он почувствовал внутри что-то круглое. - Открой его завтра, хорошо? - Хорошо. - И ещё кое-что… Мне надо тебе всё рассказать. Я не говорил потому что ждал когда переболит, успокоится, но не переболело, не успокоилось… Но я не знаю что будет завтра и буду ли я… Но я хочу чтобы ты всё знал… Сжимая изо всех сил одеяло, будто бы сдавливая свой страх Эдмунд начал рассказ о самых страшных четырехстах днях в своей жизни. Как это часто бывает в жизни – комическое и трагическое переплетается. Эдмунд и Кныш с удивлением разглядывали новенького, вихляющей походкой вошедшего в барак. Невысокий щуплый мужчинка с жидкими волосами цвета человеческих отходов жизнедеятельности, глаза с прищуром взглядом коршуна смотрят прямо и уверенно. На обеих руках мужчины, на костяшках татуировки – на правой «ГРОМ», на левой «МАМА». Мужчина взглядом Понтия Пилата обсмотрел и Кныша и Эдмунда, перекрестился и с придыханием заговорил: - Мир вам, православные. Зовут меня Архип Громов, кликуха моя Гром, временно освободившийся, временно не женат. - Я Кныш. - Я Эдмунд. - Эдмунд? – хрюкнул Архип. – Зачëтное имя. Буду называть тебя… мм, Цыпа. Лады? Эдмунд лишь кивнул, не решаясь возразить. А сам злился внутри себя – какие тут могут быть клички, когда желудок от голода прирос к спине!? Громов, он же «Гром» по-хозяйски прошёл по бараку. Потрогал руками полати, надавив ладонями проверил их на прочность. - Ничë так нары. А «Прасковья Фëдоровна» у вас где? Эд и Кныш снова недоуменно посмотрели друг на друга. «Временно освободившийся», цыкнув, пояснил: - Параша где, фраера? - Там, - Эд указал на ведро для потребностей. При всей его интеллигентности значение слова «параша» он знал и знал, что это не только уменьшительная форма имени Прасковья… Выбрав себе более удобные нары Архип с ловкостью кузнечика запрыгнул на них и толкнул лежащее на них недвижимо тело: - Эй, друг, я тут приземлюсь? Ничё? Эй? Фраерок? Он чё, спит? – последний вопрос был адресован Архипом его новым знакомым и соседям по нарам. - Угу, - ответил Кныш, - вечным сном спит. - Каким вечным? Пускай ползёт к параше. - Да дохлый он. - с жаром выкрикнул Эд. Вся уверенность временно освободившегося тут же стекла под нары. Испуганно айкнув он соскочил с полки ещё быстрее, чем он на неё забирался. А Эдмунд и Кныш спокойно занялись тем для чего их и отправили в барак – убрать трупы. Сегодня их было особенно много – восемь человек. Архип привнëс в жизнь несчастных рабов элемент веселья. Днём он таскал на тележке кирпичи на стройку и пел блатные песни, а вечером рассказывал истории из жизни многократных сидельцев разных эпох (из одной такой истории Эдмунд узнал, что если бы он сидел в царские времена, то имел бы неофициальное звание «маргаритки»), рассказывал о бандитских «малинах» и о том как он не забудет мать родную. Тяжёлая жизнь продолжалась. Эдмунд с раннего утра работал в коровнике. Вчера он помог Малике донести бидон молока и получил за это несколько сильных ударов. Всю ночь у него болел нос и резало в животе, и утром резь не прошла, но Эдмунд на построении не посмел показать что ему плохо, чтобы не стать лишним. Утешением Эду служил лишь телёнок его любимицы – коровы Ноны. Малыш бычок неуклюже топтался возле мамы, пока его мать лениво жевала сено. Эд вилами перекидывал сено коровам и убирал навоз и старался не замечать своё плохое состояние. Тишину коровника и идиллию Эдмунда среди сена и куч навоза прервал Громов. Он фурией влетел в коровник и заметался, давя своими сапогами коричневые лепёшки: - Воды! Воды дай! Пить хочу. Пи-ить! О! Эд не успел и слова сказать как временно освободившийся и временно не женатый схватил ведро с водой возле стойбища Ноны и припал губами к жидкости, проливая её на себя. - Стой, Архип! – Эд бросил вилы и ринулся отбирать у Грома ведро. - Отзысни на три лапти, Цыпа! – и грубый толчок в грудь от Архипа положил конец попыткам Эдмунда отобрать ведро. Выпив всю воду, Громов довольно вздохнул, ойкнул и с довольной миной сказал: - Ох, бля… Ну как будто Господь по душе босиком прошёлся. От души, Цыпа. Будь здоров. И ушёл, оставив Эдмунда с пустым ведром. Шклярский с грустью посмотрел на ведро. Вчера он этой водой, которая теперь в Архипе, мыл новорождённого телёнка… Через минут пятнадцать Эдмунда привлёк шум с улицы. Преодолев страх он высунулся на улицу. Увиденная картина заставила его обомлеть: Архип Громов, по кличке Гром, временно освободившийся и временно неженатый метался по ферме зигзагами, охал, стонал и держался одной рукой на живот, а другой за зад. Вышла боком Архипу выпитая водичка с отходами родовой деятельности коровы! Скрутила его жёсткая диарея. Надзиратели смотрели на мечущегося Громова и умирали со смеху. Эд и сам засмеялся от жалости к несчастному и от комичности ситуации. Даже когда вечером рабов согнали в барак, Архип неистово тряс деревянные ворота и молил: - Лю-ю-юди! Люди добрые, ну пустите меня до ветру сбегать! Ну мóчи нет терпеть! Вы слышите? Вертухаи, сволочи! Ну будьте людьми! - Ты заткнешься или нет? – не выдержал Кныш. – Вон иди на «Прасковью Фëдоровну». - Да не могу я, - Громова лихорадило, - тут дамы вообще-то. Не могу я при них… Архип долбил ворота всю ночь. А выйти не решался: у ворот, привлечённые шумом сидели Фобос и Деймос. Утром Громова куда-то увели. Больше Эдмунд его не видел. Жизнь снова стала невыносимо тяжёлой и страшной… С застланными туманом глазами Марат ехал домой. Рассказ Эдмунда просто не укладывался в голове. И крутилась в мозгу лишь одна мысль: К Т О? Кто посмел его Эдмунда похищать, заставлять тяжело работать и самое главное – бить. Кто эта тварь? Марат не видел от ярости дороги и ехал наобум, мимо проносились с громким гудением другие машины, Марату в спину летела трёхэтажная брань, но он, ослепший от гнева, не видел и не слышал ничего. Всё ещё слепой от зашторившей его глаза дымки гнева он доехал до дома, чудом не угодив в аварию, на автомате припарковался, на автомате зашёл в подъезд. Из почтового ящика их квартиры торчал белый краешек письма. На автомате Марат взял его и вскрыл. И гнев его от прочитанного увеличился в геометрической прогрессии. Это было письмо из следственного комитета: Шклярскому Эдмунду Мечиславовичу отказано в возбуждении уголовного дела по статье 126, статье 127 и статье 127.2. УК РФ. Люди в погонах, хорошо подумав, решили что Эдмунд Мечиславович Шклярский сам нанёс себе все травмы, включая следы от плети на спине. Это было уже за гранью. Марат влетел в квартиру, отчаянно ища выход своему гневу. Пнул банкетку, перевернул столик, швырнул на пол банку с манкой и только тогда гнев уснул. Марат опустился в уголочке на корточки и зарыдал. От злости. Не на следователя он злился, не на эту мразь, заставившую его возлюбленного страдать. Он злился на себя. Не уберёг, не спас, не защитил. Только он виноват, только он… Всю ночь не смыкая глаз Марат читал всё что есть в Интернете про случаи пропажи люди, где присутствовала машина такси. Он искал всю ночь и не нашёл. Надзиратели специально искали тех людей, которых не хватятся. Отбросов общества. Нищим и бездомным предлагали кров и деньги, наркоманам- дозу, алкашам – бутылку. И только с Эдмундом они прокололись. Посчитали что этого человека тоже никто искать не будет… Эдмунд тоже не спал. Лежал, слушал шаркающие шаги старушки с деменцией, весь вечер болтающейся по отделению, и ж д а л. Ждал чего-то ужасного. Ждал что сейчас позвонит сын или дочь или ещё кто-нибудь и скажет что с Маратом случилось что-то нехорошее, или он совершил что-то ужасное. Зная натуру возлюбленного Эд ждал и корил себя за несдержанность. Зачем он это рассказал? Эдмунд не стал рассказывать партнёру всё, так как часть воспоминаний уже превратились в прах, а часть он оставит в себе. Пусть гниёт. Эд не рассказал про Малику, боясь что любимый подумает что Эд испытывал какие-то высокие чувства к девочке, но рассказал о Кныше и Звонцовых. О пережитых ужасах он тоже говорил мало, видя как с каждым сказанным словом на лицо Марата падала завеса ужаса и гнева, как до хруста костей сжимались его кулаки, как сгибалась его спина и глаза зажигались страшным огнём. С затаённым страхом Эдмунд уснул только под утро… Утро началось у Марата в десять часов. Он проснулся и понял что уснул сидя возле ноутбука. Болела голова, а всё тело отчаянно хотело мести. «Месть!» вопила селезёнка. «Месть!» вторила ей двенадцатиперстная кишка. «Водки!» верещала печень громче всех. Заглушая их вопли матерным бормотанием Марат медленно встал и прошёл в ванну. Посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся. В таком виде ехать к Эдмунду категорически нельзя. Ну просто леший болотный, а не человек! Надо взять себя в руки. В коридоре Марат заметил тот самый синий пакетик – подарок Эдмунда. Забавно, что он не помнил что принёс этот пакетик домой. Он вообще мало что помнил о вчерашнем дне. Всё было в каком-то мареве. Открыв подарок Марат увидел внутри бархатный мешочек ярко-алого цвета, свёрнутую в квадратик  записочку. Первым в руке оказался мешочек. Перевернув его вверх дном на ладонь блондину выпало колечко. Не такое красивое как перстень, подаренный им Эдмундом, попроще, тоненькое колечко из серебра. Ладонь, на которую упало кольцо задрожала. Записочка, свёрнутая, по традиции, в квадрат была написана не почерком Эдмунда, но, очевидно, под диктовку: «Солнце, сегодня твой день рождения. И я бы хотел провести этот день с тобой, но судьба-злодейка, распорядилась иначе. Хочу чтоб это кольцо заменило тебе меня. Будь здоров и счастлив. Эд. P. S. колечко выбирал Стас» Марат читал записочку и плакал, и дойдя до постскриптума, вновь посмотрел на кольцо. Ну да, видно кто купил это кольцо. Форма ещё ничего так, но огранка просто швах. Но все равно,  какой бы он не был, но это подарок от Эдмунда. Колечко заняло предназначенное ему место на безымянном пальце блондина. Эдмунд сидел на кровати, свесив босые ноги. Ему разрешили уже вставать с кровати, но ходить ещё воспрещалось. Он сидел и развлекал себя тем, что рассматривал свой новый паспорт. Горькая усмешка мелькнула на губах Шклярского: он во второй раз в жизни родился, кто бы мог подумать. Отворилась дверь палаты и на пороге возник Марат. Радость засветилась на лице Эдмунда и камень переживания упал с его души. Его «парень» выглядел достаточно весёлым, даже побрился и расчесался, надел любимый Эдмундом, но ненавидимый им самим свитер, в обеих руках держал пакеты полные творожка и коктейлей. Они сидели рядом, тело к телу, щека к щеке, пальцы, украшенные кольцами, сплелись. Они сидели и молчали. Слова были не нужны, хватало и молчания. - С днём рождения, Солнце, - сказал Эд, несильно вжимаясь в возлюбленного, - будь счастлив. - Буду, - ответил Марат, - когда ты выздоровеешь и я увезу тебя куда-нибудь далеко. - Вчера Стас приходил, почти сразу же как ты ушёл… Марат и бровью не повёл. Эка, новость какая! Он сын, это его обязанность. Раз похоронить не удалось. - … стоял передо мной на коленях, просил прощения за то что похоронил меня. Марат удивлённо вскинул брови. Стас? Стоял на коленях? Что-то на грани фантастики. - Что ты с ним сделал? – спросил Эдмунд и слова посыпались, словно железные шарики, грохоча злостью на больничном полу. Марат вздрогнул от грохота этого вопроса, испуганно отлип от возлюбленного, замямлил: - Я? Н-ничего. - Мар, ну не надо врать мне сейчас, смотря в глаза. Краткую форму имени любимого Эд использовал когда собирался отругать партнёра, и это был первый сигнал, чтобы Корчемный готовился к пиздюлям. - Я знаю как ты приходил к нему домой, орал, напугал внуков, бил его головой об пол. Я всё это знаю. Тут Марат, обладающий сверхчувствительным копчиком, понял что сейчас ему будут пиздюля. И скорей всего, сильные. - Я знаю тебя и я знаю его. И я не пойму, что вы делите? Меня? Мою любовь к вам? Я люблю вас обоих. Его я люблю, потому что он мой сын, тебя люблю, потому что…потому что люблю тебя. Что вы делите? Почему вы не можете жить мирно? Что вы словно пауки в банке? Эдмунд сложил кулаки у груди и этим жестом напомнил самого себя раньше. Раньше он делал так в минуты сильного раздражения или злости. - Помирись с ним. - грохнул Эдмунд со всей мощи своего голоса. - Хорошо, родной. - раболепно хлопая глазами промямлил Марат. Пропесочив любимого Эд сменил гнев на милость и позволил ему вновь сесть рядом щека к щеке, рука в руке. Но их уединение нагло прервали. Открылась дверь палаты и Марат, проявив недюжинную реакцию, быстро перелетел с кровати на кресло и принял максимально положенное при крепкой мужской дружбе выражение лица. В палату зашла симпатичная медсестричка в очках и с длинной косой, сползающей с левого плеча ниже груди. В руке она держала поднос с медицинскими инструментами. - Добрый день, Эдмунд Мечиславович. - Добрый, Олечка, - Эд засиял, приосанился. - Как ваше самочувствие? - Ничего. Ещё чуть-чуть и смогу с вами даже танго станцевать. Олечка, словно лебëдушка, подплыла к Эдмунду и стала проводить над ним манипуляции: послушала сердце, проверила пульс, измерила сатурацию, затем взяла шприц. Эдмунд, поняв намёк правильно, пыхтя, перевернулся на бок, подставляя медсестре необходимое для укола место (давно приватизированное Маратом). Во время процедуры сам Марат вдохновлённо пялился в потолок. Сделав укол, Олечка положила на тумбочку три блистера с таблетками. Эд, скривился, словно килограмм лимона съел. Увидев это, сестричка начала его отчитывать как малое дитя: - Эдмунд Мечиславович, да что ж это такое! Вы выздороветь хотите? - Хочу. - Чтобы выздороветь вам надо лечиться. А чтобы лечиться, нужны таблетки. Не будете пить лекарства – мы вас выпишем, а у вас реабилитация и пока ещё остается риск повторного инфаркта. Поэтому, пейте. Сейчас же! И решительно указала тонким девичьим пальцем на блистеры. Эдмунд стушевался и покорно выпил с каждого блистера по таблетке. Марат с уважением посмотрел на Олечку. «Какая серьёзная и очень милая, но строгая, прям как Алина» возрадовался он. Когда Олечка ушла Марат вновь вернулся к возлюбленному и только сел рядом, только прижал его к себе, как дверь вновь распахнулась. Марат снова со скоростью торпеды переместился в кресло. Вновь зашла медсестричка, но уже другая. Чуть полненькая девушка, тëмно-каштановые волосы вились из-под белого колпака. Она толкала перед собой стойку капельницы. - Добрый день, Эдмунд Мечиславович. - Добрый, Симочка. - Как ваше самочувствие? - Ничего. Я еще, Симочка, с вами станцую вальс-бастон. Девушка захихикала и её лицо украсилось ямочками. Она тоже, как и предшественница, подплыла к Эдмунду и тоже начала проводить над ним манипуляции: послушала сердце и пульс, измерила сатурацию, затем стала подключать катетер. Эдмунд, чуть приглушенный предыдущей медсестрой, принимал все процедуры молча и покорно . Симочка взяла у него кровь из вены и из пальца и оставила на тумбочке рядом с таблетками баночку с красной крышкой, сопроводив коротким наставлением «сдадите утром». Эдмунд кивнул, по куриному втянув голову в плечи, но улыбаясь. Когда Симочка ушла, на последок одарив мужчин широкой улыбкой, Марат выждал пару минут, пока решился опять сесть ближе к любимому. И вот только он сел, только приобнял Эдмунда, как вновь отворилась дверь и вошла ещё одна, третья медсестричка. Марат вновь перелетел на кресло. Девушка в очках и синем халате вошла и окинула взглядом палату. - Добрый день, Эдмунд Мечиславович. - Добрый, Ксюшенька. - Эдмунд уже порядком подустал от этих визитов, но улыбался и горделиво вытягивался. - Как ваше самочувствие? - Ничего, пойдёт. Ещё чуть-чуть и как спляшу с вами ламбаду. Ксюшенька кокетливо стрельнула глазками и, в отличие от предыдущих сестричек, никакие процедуры Эдмунду не стала проводить, а поставила посреди палаты ведро с водой, стала тщательно надраивать полы. Марат забрался с ногами на кресло, внимательно наблюдая как Ксюшенька морщит свой прелестный лоб и маленький нос от усердия. Наведя в палате чистоту Ксюшенька выплыла, чуть покачивая бёдрами. Марат проводил её взглядом,  подождал немного (вдруг ещё кто зайдёт), затем встал и подойдя к койке Эдмунда, сел возле на корточки и наклонив голову подставил свою макушку возлюбленному: - Любимый, а ну глянь. - На что? – не понял Эд. - Ну посмотри, посмотри внимательно. - Да на что? – Эдмунд видел лишь россыпь белоснежных восхитительных волос. - Посмотри, у меня там рога не растут случаем? - Ой да ну тебя! – в макушку прилетел не сильный щелчок. - Ну а что? – удивился Марат подняв голову. – Ты тут с медсёстрами кокетничаешь, танцевать с ними собрался, а я, между прочим, ревную, знаешь ли. - Дурачок ты, - беззлобно усмехнулся Шклярский, - они за мной ухаживают как за маленьким и я им очень благодарен. А люблю я только тебя. И рогов у тебя никаких нет и не будет. - Я тебе верю. – Марат осветился блаженством. – И даже разрешаю с ними потанцевать со всеми, пусть порадуются… То ли атмосфера палаты и бесячее пиканье кардиомонитора, то ли содержимое капельницы, но после обеда Эдмунда остро потянуло в сон. Уже засыпая он спросил: - Солнце, а правда ты, когда искал меня, обращался к гадалке? Мне Аля рассказала. - Это Аля меня потащила к этой… Иезавели. - И ты пошёл? - Наше дело телячье – обоссался и стой. - И что сказала гадалка? - Да ничего особенного. Шарлатанка она. - Марат сглотнул шарик неприятных воспоминаний, вставший в глотке. – Я и без неё понял что судьба у каждого человека своя и она всё же существует. Вот не верил я в судьбу, а она мне вот так засадила по самое рыло – отняла на целый год самое дорогое что у меня было. Вот так вот жестоко заставила в неё поверить. Я это прекрасно понял и сам. - Я тоже много чего понял за этот год. - признался Эдмунд. Сон по кусочку забирал его к себе и на подробности сил уже не хватало. Через минуту он уже спал. Марат какое-то время смотрел на спящего возлюбленного, стерëг его сон, до тех пор пока он не стал крепким, затем тихо встал и покинул палату. План на этот день рождения был составлен и обмозгован. Сейчас домой, помыться, что-нибудь закинуть в рот и опять в больницу. Неидеальный, но прекрасный праздник. На выходу из кардиологии Марат чуть не снёс Станислава. Шклярский-сын в этот момент он больше всего напоминал бурлака на Волге. В одной руке он держал старшего сына, а в другой два пакета с вещами и продуктами для отца. Влетев в парня и не дав ему опомниться блондин спешно затараторил: - О, Стас! Ты к Эдику, а он только вот-вот уснул. Станиславыч, привет, дай пять! Ой, молодец какой! Далее следовало подробное описание какие процедуры проводили их дорогому отцу и деду, куда, кто и как их проводил, и как их дорогой отец и дед на эти процедуры реагировал. - Ну ладно, идите, может он ещё не крепко уснул. Маме и Эричку привет передавайте. А я щас домой забегу, похаваю и снова приеду. Давай! И хлопнув парня, всё это время хранившего испуганное молчание, по плечу Корчемный зашагал на выход. - Марат! – Стас наконец вспомнил как разговаривать. Блондин остановился, обернулся. – С днём рождения. Именинник усмехнулся, показал Станиславу «козу» и ответил мягко и благодарно: - Будем жить, пехота.