No-one

Попасть на борт — всегда самое сложное. Он был осторожен. Выжидал в тихом волнении солёной воды на самом уровне ватерлинии в течение нескольких дней, почти не показываясь на поверхности, осмеливаясь приблизиться только после наступления темноты. Тогда с палубы торгового судна не доносилось ни звука, а ночь скрипела струнами натянутого такелажа да жутковатым повизгиванием фонарей, качавшихся на железных крюках. Несколько дней — всего лишь коснуться гладкого киля и скользнуть обратно под воду, в очередной раз незамеченным. У него хорошее тело. Красивый юноша, умерший несколько месяцев тому назад. Кудрявые чёрные волосы, голубые глаза, белые зубы. Симпатичное лицо. Безымянный бедняжка, по которому никогда не будут скучать… Он нашёл его медленно тонущим у побережья Каролины, держал его лицо в ладонях достаточно долго, чтобы запомнить, а затем отпустил в темноту. Теперь нужно придумать имя. Шхуна спокойна на якоре в тихой бухте; вдалеке блестят огни Кингстона. На мгновение он прислоняется к борту корабля, привыкая к боли в своих новых конечностях, ждёт, когда перепонки между пальцами растают, и наблюдает мерцание берега. Ему кажется, он слышит смех. Делает последний глоток морской воды и наконец поднимается на поверхность. Прошло много времени с тех пор, как он был рядом с такими огнями в последний раз… Но медлить нельзя; придётся подумать об имени, пока он лезет. Он находит верёвку, свисающую за борт, ощупывает в темноте влажные перекладины лестницы и выскальзывает из воды с тихим журчащим плеском. Доски скользкие, и он на мгновение останавливается, туго натягивая верёвку и прислушиваясь к скрипу дерева, к звукам людей, их шагам, голосам. Всё тихо. Готовится, дышит. Воздух ощущается непривычно сухим. На языке приятно-солоно — в самый раз. Вперёд. Перебирая руками, сцепляя и разжимая пальцы на грубом канате, ударяясь незнакомыми коленями и пальцами ног о борт корабля, он карабкается выше и выше. Замирает как раз перед тем, как его голова коснётся перил — висит там, медленно дыша, глядя сверху вниз на ночную воду. Всё тихо. Можно ступить на палубу. В сумраке ему приходится прятаться. На носу корабля, на ящике, храпит караульный. Рыжие отблески фонаря выхватывают его усталость и контрастом ложатся на сутулые плечи. Мерно покачиваются тени. В «вороньем гнезде» другая фигура; но палуба темна, и у него есть шанс. Нужно лишь пройти эти пару минут, отделяющих его от безопасности. Этот корабль — любой другой корабль. Он проскальзывает на нижнюю палубу, минует спящих в гамаках людей. Вдоль стен расставлены морские сундуки — достаточное количество, чтобы отыскать всё необходимое. Он выбирает полосатую рубашку, некогда явно считавшую себя белой, брюки и ремень. Вытаскивает голубую куртку с четырьмя светлыми пуговицами. Двумя пальцами тянет из-под чьего-то гамака ботинки. Никто никогда не узнает, что что-то из этого пропало. Никто никогда не спросит, откуда он взялся. Этот корабль — любой другой корабль. Имя. У него так долго не было имени. Он находит пустой гамак и растягивается в нём. Человек, которому он принадлежит, — думается, — сошёл на берег, либо погиб, либо с ним сталось что-то ещё. Он делает глубокий вдох. Выдыхает в такт качке. Взгляд ловит холодный отблеск — у изголовья неизвестного моряка лунным светом играет не для него важная безделушка. Нитка зацеплена за торчащий гвоздь, мягкая прохлада отражением ложится на дерево. Серебро делится своим звенящим звучанием.

***

Они давно миновали Ямайку; он всегда был частью этой команды. Временами на него смотрят с неуловимым недоумением, будто пытаются вспомнить что-то, чего знать не могут, но эти взгляды довольно скоро увядают и крошатся. Ему доверяют работу. Его избегают; он вызывает у них беспокойство, хотя они и не знают причин. В конце концов он втирается в доверие ровно настолько, чтобы быть удостоенным улыбки, колкости или простого похлопывания по плечу. Ему этого достаточно. Он ухмыляется. Занимается делами. Позволяет ладоням огрубеть, натягивая просоленные канаты. Набивает пальцы занозами. Наслаждается чувствами больше, чем кто-либо из них может себе представить. В первый раз, когда подхваченный ветром трос рассекает его ладонь, он молча смотрит на собирающиеся каплями рубины человеческой крови, пока кто-то не подаёт ему платок — перевязать рану. В портовых городах он держится особняком — он всем нравится, но никто ему не друг; покоряет улыбкой, но не подпускает близко. Он наблюдает — видит мужчин, идущих на двух ногах по освещённым рыжим огнём переулкам, видит детей, спешащих заработать тусклые покоцанные монеты любыми оправданными способами. Он обожает женские волосы. Ему нравятся цвета лёгких хлопковых юбок. Он жадно вдыхает коктейль из запахов горелой пыли, лошадиного навоза и человеческого пота. Он никогда не уходит дальше, чем звук окутанного бризом прибоя, как бы то ни было. Когда они швартуются в Гаване, он впервые сбегает поплавать среди скал. Ныряет только после наступления темноты в полном одиночестве там, где никто не сможет его увидеть. Быть человеком под водой… странно. Соль обжигает ему глаза. Тяжелеют и путаются волосы. Вода кажется слишком шёлковой, насквозь пропитанной тёплой ночью и тайной. Чуть позже он забирается на скалистый уступ и наблюдает, как на волнах дрожит и подпрыгивает луна. К ним с океаном мерно возвращается дыхание.

***

Капитан Пэрриш глупо и самоуверенно настаивает на необходимости следовать текущим курсом вопреки песням восточного ветра, разносящим ржавые слухи о пиратах. «Этот корабль не обогнать», — отмахивается от вопросов Пэрриш. На нижней палубе не верят. Темноволосый юноша всегда полезен. Не жалуется. Помогает крепить концы. Ставит парус. Улыбается. И неизменно держит нос по ветру, щурясь и выглядывая силуэты на горизонте. Когда он видит их на третий день, он молчит. Когда их замечают остальные, он проскальзывает на нижнюю палубу и исчезает из виду. За ночь они теряют преследовавшее их судно, но воздух уже пряно попахивает переменами. Он вызывается нести вахту на корме и всем телом тянется к ощущениям, жадно вцепившись пальцами в перила. Волны хлещут в кильватере, вздымая брызги и обдавая лицо свежестью. Пьяный шум моря желает принять его обратно, но ещё не время, ещё рано. Он пока не успел наглотаться воздуха, не успел испить острый сок приключений до дна, не насытился. Когда на далёком флагштоке вздымается чёрное, он думает только о том, кто ведёт приближающуюся стихию. С первым пушечным залпом он бросается к кладовой. Разглядеть флаг не получается из-за дыма и съедающей время суматохи, но это не страшно. Он всё узнает, как только закончится абордаж. Когда появится другая команда — а пираты, конечно, одержат верх, — он увидит. Это вполне вероятно станет началом чего-то нового. Врывается в кладовую, отбрасывая вглубь полное глотающее воздух тело. Толстяк-кок, красный от страха, недовольный, захлопнуть дверь просто не успевает. И прижимает к себе что-то в кожаном футляре. Хранит тайну.

***

«Знаешь, кто они такие? …На том корабле флаг капитана Флинта».