My evil, my love

— Русский искусствовед Соколов-Ремизов однажды написал, что японская каллиграфия больше похожа на танец. Что-то внешнее, созданное для глаз, а китайская нацелена на подсознательное восприятие человека. «Зачем ты мне все это рассказываешь?» В голове эхом происходящих событий меняется восприятие времени. В глазах Хииро — боль от потери человека, которого она долгое время считала предельно-сильным, в глазах Хииро — искры небывалой скорби и, черт возьми, сожаление. Изуку изменился. Изуку выглядит другим. Он стоит, облокачиваясь плечом о стену, скрещивает руки на груди, и взглядом скользит по исписанной стене. Его глаза — потухшие; неоново-зеленая радужка светится в приглушенном свете лампочки, но нет в его глазах того непосредственного, детского блеска, с которым он периодически смотрел на Хииро. В его глазах — пустых и бездонных — будто нет ничего. Хииро вспоминает отдаленно, что глаза — зеркало души. Он стал выше, но, видимо, намного худее. Сквозь приглушенный свет Хииро замечает его острые скулы, и предполагает, что два его запястья — как одно ее. Под глазами — синие круги, немного красным отсвечивают; тонкие полоски морщин, приходящие с возрастом, вот только Изуку, черт возьми, только пятнадцать, у него еще вся жизнь впереди. Он выглядит истощенно, и легкая улыбка — поломанная, склеенная на скорую руку. Работай, как заведенный, и даже смерть не будет поводом отключить кнопку питания. Взрослые всегда дышат монотонно. Не всегда они хотят продолжать, но все равно это делают. Он одет в гражданское: черная водолазка и темная куртка. Объемная, видимо, чтобы скрыть свою истощенность. Хииро оглядывает его с ног до головы. Изуку любил красные кроссовки, они были его практически визитной карточкой или способом показать свою индивидуальность. «Посмотрите на меня, я без причуды, но тоже могу выделяться». Теперь на ногах у него самые обычные черные кеды. Потрепанные, с наспех перевязанными шнурками. Хииро думает: нет, это не Изуку, так просто не может быть, это галлюцинация? Видимо, злодеи что-то распылили в тумане, и ей теперь мерещится всякое. Голова кружится, горло резко пересыхает, хочется пить, а еще лучше — выблевать внутренние органы. Сердце ухает вниз, когда Мидория делает шаг. Второй, третий. Хииро не может пошевелиться. Поступь Мидории — спокойная, твердая, осанка тоже прямая, немного вздернутый подбородок, будто он чувствует свое превосходство — Изуку никогда не был таковым. Изуку мажет взглядом по стене и протягивает руку. Указательным пальцем повторяет написанные иероглифы, обводит невидимыми чернилами. Каждую черточку, каждую петельку. — В графологии говорится, что если повторить написанное человеком с максимальной точностью, можно понять, какие эмоции он испытывал, когда оставлял послание, — на его лице мелькает кривая, жестокая ухмылка. — Этот несчастный был не в себе. «Зачем ты мне это рассказываешь?» Хииро честно пытается взять себя в руки, она рефлекторно отходит в бок, когда Изуку подходит ближе и упирается свободной рукой о диспетчерский столик. Ее мутит. Перед глазами — картинки прожитых дней. В последний раз, когда она видела Изуку в школе, он улыбался. Улыбался ей. Хииро хватает сил выдать что-то наподобие: — Ты мертв. Но Изуку смеется. Мягко, гортанно, обреченно. — Для того, чтобы покончить с собой, не обязательно умирать. Хииро готовится на всякий случай доставать из-за спины свою скрипку, но, на самом деле, хочет использовать только смычок, потому что… по-другому будет медленно. Нужно взять себя в руки. Хииро не замечает, как у нее трясутся руки, не замечает, как на лбу выступают капельки пота. Хииро пытается нормализовать дыхание, но ей так не хватает воздуха; Хииро думает, что мертвые не воскресают. Не поднимаются с могил, такие бывает только в дешевых бульварных фэнтезийных романах. Или в Библии. Вот только Хииро далека от священного. Хииро думает: «Что, блять, происходит?», но не может вымолвить ни слова. Она смотрит на Изуку, смотрит изучающе, будто пытаясь залезть под кожу. Изуку смотрит на нее также. И улыбается. Снова. — Я рад нашей встрече, Хииро-чан. Внутри у нее что-то ухает и разрывается болезненно натянутой струной, потому что улыбка Мидории режет не хуже ее смычка, потому что взгляд Изуку абсолютно пустой и отчаянный настолько, что Хииро впервые за несколько лет хочется заплакать. Отчего-то это даже смешит, потому что у нее нет склонности проливать слезы, нет склонности настольгировать и поддаваться провокациям призраков прошлого. Но Изуку выбивает ее из колеи, потому что Изуку в ее памяти был предельно добрым, светлым мальчишкой, покуда он не встретил Кацуки. Теперь светлого в нем не осталось. Хииро не дура. Мозг лихорадочно прокручивает в голове всевозможные варианты. Верный, самый правильный, только один. Все это продумано. И Изуку — злодей. Они вместе с Кацуки ходили в одну школу и учились в одном классе. Они вместе с Кацуки терпели существование друг друга на протяжении многих лет, но у каждого из их троицы был свой круг общения. Кацуки — взрывоопасный ураган безумия, Кацуки одним своим взглядом может сжечь нахуй любого отбитого (как и он) придурка, Кацуки так сильно издевался над Изуку, что Мори — глупая-глупая Мори — никогда и не замечала, с каким треском ломаются такие очаровательные люди, как Мидория. Самая незабываемая боль — смотреть за тем, как ломаются бесконечно добрые. Как они теряют веру в человечество. Как они теряют веру в прекрасное. Мидория, который все время смотрел на нее с живым, искрящимся блеском в глазах, Мидория, который запинался, когда Хииро обращалась к нему, Мидория, который так свято восхищался ей и Бакуго, стоит сейчас здесь, совершенно истощенный, и Хииро прекрасно знает, что будет дальше. — Мне жаль, Мидория. — Называй меня Деку, — он говорит так (якобы)искренне, что полностью загоняет ее в тупик — это никак не вяжется с общей концепцией образа злодея. — Я не Мидория, и даже не Изуку. Не люблю свое имя. Деку мне больше подходит, ты так не считаешь? — Я считаю, что тебе совершенно не подходит быть злодеем, — вздыхает Хииро и решает рискнуть — тянется к скрипке. Что-то начинает искриться. Что-то начинает скрипеть. И взрываться. Хииро реагирует достаточно резво и уворачивается от резкого выпада Изуку. Ногой он напополам ломает стол, разделяющих их друг от друга. Хииро снова упирается лопатками в стену: она не успела достать свой инструмент. Хииро наблюдает, как под подошвой чужих кед трещат сломанные доски и искрятся неоново-зеленые электрические разряды. Причуда. Это причуда. Откуда она у Изуку? — Пожалуйста, не пытайся меня атаковать сейчас, — он все еще спокоен, словно хищник, и опускает ногу на пол. Искры вокруг него утихают. Руки он все это время держит в карманах брюк. — Тебе меня не одолеть. Хииро подмечает про себя, что Изуку известно об издержках ее причуды. Плохо. Как много ему еще известно? — Неужели? — ухмылочка Мори ползет вправо — так обычно улыбаются нашкодившим детям, но слова ее, как и голос, едкие достаточно, чтобы расплавить металл. — Очередной самонадеянный мальчик. Действительно, в Юэй ты бы почувствовал себя своим. «… в отличии от меня». Деку смеется: тихо, как-то очень натянуто, и Мунлайт подмечает, что выглядит так, будто не спал несколько суток, так, будто все время Изуку-злодея мучили издержки прошлого, издевательства одноклассников, ее, Хиировское безразличие и собственные мысли. Хииро сожалеет; Хииро Мидорию действительно жаль, и она действительно чувствует свою вину в том, что мальчишка, восхищающийся героями, по итогу стал злодеем. — Что с тобой случилось? Два года назад в газетах писали, что ты прыгнул с крыши. — Да, прыгнул. Каччан сказал мне это сделать, а я не видел смысла противиться его желанию, — просто отвечает Изуку, и в сердце у Мори ухает что-то вновь, разбиваясь осколками вины, потому что она бы точно смогла не допустить такого расклада — смогла, если быть хоть немного приняла во внимание чужие чувства. — Но, пожалуйста, не вини себя, — Деку будто мысли ее читает; Хииро становится некомфортно. — Ты ни в чем не виновата. Многие не замечают страдания других, предпочитая оставаться в стороне. Для людей это нормально, — пауза. — Но не для героев. Хииро поджимает губы, вслушиваясь в громкие взрывы и общую хаотичную битву их запланированного экзамена. Лига Злодеев подготовлена лучше, Лига Злодеев сильна; Мори думает лихорадочно и считает, что Изуку хоть и ее старый знакомый, возникший буквально из-под земли, но определенно точно злодей. Злодей, которого она, герой, должна победить, злодей, которого она, Хииро Мори, победить не сможет. Вид Мидория создает подавленный, вид сломанной игрушки, движимой только на постоянно крутящемся механизме. И это — ее вина. Она не смогла спасти. Не смогла заметить. Не замечать чужие страдания — нормально для людей. Но не для героев. — Что ты хочешь… Деку? — новое имя режет язык острием ножа и в осадок выпадает пеплом, перекрывая дыхание. — Убить Всемогущего? — Не только, — Деку смахивает невидимую пыль с плеча. — Вообще-то я еще хотел увидеть тебя. Хииро Мори — дочка легендарных героев, воистину талантливая сука, пошедшая несладким характером в своего папашу. Хииро Мори одета с иголочки, выдает саркастичные и высмеивающие комментарии и скрупулезно выбирает себе друзей — Изуку с ней никогда не заговаривал, а она никогда не стремилась ни с кем заговаривать первой. Не стремилась и стать его другом, не стремилась спасти его, и, вообще-то, Мидория должен был к ней охладеть еще давно-давно, когда понял ее гнилую злодейскую суть, сокрытую под маской добродетели. — Деку, в твоем восприятии я просто красивая картинка. Ты даже не знаешь моей сути, — никто не знает ее сути. Хииро напрягается, когда Деку делает шаг к ней, переступая через деревянные обломки. — Может быть, стоит пересмотреть свое отношение ко мне? Мидория-сан на похоронах сказала: «Ты ему нравилась». Но Хииро не тот человек, в которого стоит влюбляться. Хииро Мори — самодовольнаяи эгоистичная тварь, Хииро Мори настолько утонула в своем эго, что даже терпеливый и спокойный Айзава Шота ее не переваривает. Наверняка он также, как и большинство в классе, считает, что из нее не выйдет героя. И, в принципе, он будет прав — просто Хииро не может этого признать. Хииро Мори не тот человек, который может всех спасти. — Ты пытаешься изменить мое мнение о тебе? — Деку, кажется, спрашивает действительно удивленно. Он делает еще шаг. — Не понимаю этого. Разве герои не должны играть общую роль? Разве они не должны быть светом для остальных? Или… Скрежет, раскат молний — он исчезает. Деку оказывается за спиной в одно мгновенье призрачным наваждением, и Мори чувствует, как на ее плечи опускаются руки в белых перчатках. — … ты винишь себя? Хииро не успевает дернуться, когда ей выворачивают руку — пальцы рефлекторно роняют смычок. Деку теперь силен, и рыжая чувствует, как наизнанку выворачиваются ее мышцы, так, что и не пошевелишься. Наизнанку выворачивают чувства, капают ядом медленно, обнажают все потаенные мысли, сожаления и скорбь, буквально силком вытаскивают притупленные годами эмоции. Ломают, плавят и лепят что-то другое, отличное от изначального варианта, создают фальшивку, и Хииро понимает — давят на психику. Умело манипулируют, дергая за ниточки, потому что осведомленность в человеческих эмоциях — самое опасное оружие в руках человека. Потому что именно слова решили их судьбу. Механизм работы ее причуды удивительно прост: музыка, исходящая от скрипки, образует сгусток энергии, в зависимости от красоты мелодии и чистоты звука он классифицируется по силе. Это достаточно неудобно в пределах ближнего боя, как, например, сейчас, и смычок специально переделывали под непредвиденную ситуацию, когда враг оказывается ближе, чем нужно. Чтобы в случае чего у Хииро был шанс защититься. Деку на протяжении нескольких лет записывал к себе в тетрадку тонкости причуды одноклассников. Естественно, он знает, как работает ее скрипка. Хииро не знает, почему звук так привязан к скрипке: Сирена, ее мама, например, спокойно может сформировать энергию из голоса — из пения, если уточнять, и это намного удобнее, чем то, что досталось Мори. Сколько бы она ни старалась, энергия сформировывалась только из скрипки, которая… … раньше принадлежала ее отцу. Хииро пытается развернуться, пусть и пожертвовав костями своей руки, пытается вырваться, но Деку подрезает ей любые пути отступления: он с силой ударяет по ноге, и Хииро с трудом удерживает равновесие, но этого хватает, чтобы вытащить из ее крепления на спине скрипку. Деку ее отпускает резко. Отходит на несколько шагов к стене. Слышится треск. Деку со всей силы ударяет корпусом по стене. Удар, второй, третий: торчат лопнувшие струны, корпус раскалывается, как фарфор, или черепная коробка, когда так упоительно бьют камнем по чужой голове. Хииро не может поверить: нет, она правда не верит в то, что скрипка, на которой играл ее отец, так глупо была уничтожена — даже не чужой причудой. Деку равнодушно вытягивает остатки инструмента в руке, а потом почти брезгливо отшвыривает в сторону. На лице у него — ничего. Ни грамма эмоций. До Хииро начинает доходить. Ее лишили не причуды. Ее лишили памяти об отце. Образ Аято Мори, которого она запомнила, плывет в голове, исчезает за горизонтом среди бескрайнего моря. — Ну вот. Теперь мы можем спокойно поговорить, — голос Деку — эфемерный, он как будто не здесь, а где-то там, в сознании. Хииро смотрит на то, что осталось от ее скрипки, и на удивление голова ее — пустая и ясная. Оцепенение — битое стекло под кожей; любое движение ощущается морозной болью. …Морозной болью от настоящего льда. Лед протекает медленно, опутывает сознание, ползет от щели между полом и дверью туманной дымкой от перепада температуры. Хииро знает, что это за способность; она наблюдает за тем, как ноги Деку примерзают к полу прежде, чем металлическая дверь превращается в замерзший кусок льда. Одного удара носителя причуды хватит для того, чтобы расколоть ее на две части. Деку замедляется: ему приходится прикладывать колоссальные усилия, чтобы сдвинуться с места, а Хииро чувствует, как на бешеной скорости, но плавно, скользя на льду, к ней подлетает Тодороки, отталкивается пятками от стены, разворачиваясь, а потом вновь устремляется к единственному возможному выходу. Хииро замечает, что и на стене — там, где он оттолкнулся — остался крупный кусок льда. Деку кривится в лице, как от зубной боли, и от его рук отлетают электрические разряды. Вспышки молнии ударяют прямо по периметру, там, где секундой раннее находился Тодороки, они раскалывают лед и тот превращается в крупные осколки. Молнии не задевают Тодороки благодаря его скорости — и Хииро сама не замечает того, как он вылетает через окно первого этажа. — Что с твоей причудой? — он спрашивает спокойно, когда ставит ее на ноги, но Мори замечает, как он выдыхает облако пара. — Почему ты не защищалась? Хииро опускает взгляд на свои руки. Сглатывает ком в горле. Деку в буквальном смысле лишил ее причуды. Ее причуда базировалась на скрипке отца. Психолог однажды сказал, что это какой-то психологический фактор, у Хииро не то травма, не то еще что, и она сможет перебороть это со временем, когда вырастет. Хииро выросла, но так и не поборола. — Я не могу. — Что значит «не могу»? — Не могу и все тут! — Хииро шипит, но ей хватает ума и выдержки не повышать голос, хотя руки у нее заметно дрожат. Мори очень, очень надеется, что Шото просто спишет это на холод. — Нам нужно уходить, — добавляет она, чтобы хоть как-то попытаться сгладить ситуацию. Начать думать о чем-то другом. — Я нужен Айзаве, — Тодороки отвечает холодно. — Раз ты не можешь использовать причуду, нужно найти для тебя безопасное место. — Я не бесполезная! — Хииро и сама не понимает, почему именно эта фраза срывается с губ. Наверное, потому что отсутствие причуды она рефлекторно списывает на «бесполезность». Деку тоже был бесполезным, когда у него не было причуды. Так откуда она вообще взялась? Тодороки сверяет ее непроницаемым взглядом. Он спокоен, но при этом холоден; рядом с Тодороки буквально никак — не чувствует ни опасности, ни безопасности. От того, что Хииро не понимает, о чем он думает, ей становится тошно. На безысходность накладывается раздражение, и из-за непонимания своих чувств она чувствует, как к горлу подступает ком. — Заметь, Мори, что я этого не говорил. Хииро держит лицо, но она не находит, что ответить. — Где твоя скрипка? — А ты как думаешь? — Хииро не получает ответа, кроме равнодушного пожимания плечами, и ей приходится уйти следом за Шото. Вообще-то она бы предпочла лишний раз не высовываться из укрытий, но он предпочитает другую тактику: за льдистым спокойствием — непомерная сила; Хииро знает, что он без труда просто заморозит всех противников. И дело с концом. Вообще-то, они с Шото знакомы друг с другом с детства. Пока Хииро дурачилась со своим отцом, Шото Тодороки каждый день проводил в изнурительных тренировках, как единственный отпрыск Старателя, в которого он вложился буквально полностью. Унаследовавший обе причуды — и от матери, и от отца — Шото был и есть дорогой инвестицией, а не ребенком; ему пророчили светлое будущее героя, пока не такой уж и светлый папаша устраивал в своем доме насилие разного рода. О том, что на самом деле из себя представляет семья Тодороки, Хииро, конечно же, узнала не сразу: она поняла это сама, когда стала старше и научилась анализировать и рефлексировать. Она помнила Шото достаточно тихим ребенком, но не лишенным детского энтузиазма; нынешний же Шото, кажется, не чувствует ничего, кроме морального давления от жестких принципов, вбитых в голову. Они изменились. Изменился Тодороки, изменилась Хииро. Их отцы находились в приятельских, но не сильно-то и дружеских отношениях. Но она помнила: Старатель тоже явился на похороны Аято Мори. Хииро по спине чувствует, как пробегает холодок, отчего-то чувствует на себе долгий пристальный взгляд — и оборачивается. Деку смотрит им вслед, опираясь об оконную раму. Улыбается. Хииро думает, что он наверняка хочет их догнать, а потом спохватывается: ему это не выгодно. Тодороки явно не рассмотрел его лица, а Деку важно сохранять анонимность хотя бы первое время, иначе Бакуго… Бакуго. Точно. Тогда наоборот все становится очень запутанней: что будет, если Бакуго узнает о том, что Мидория жив? Год терапии — коту под хвост, Бакуго снова не то разозлится, не то еще что, но понятно будет одно: вина, и без того сжирающая душу, эволюционирует во всепоглощающую черную дыру. За год невозможно оправиться от травмы, которую нанесло общество. Когда Деку афиширует всей Японии, что мальчишка, умерший по вине якобы будущего героя, выжил, на Кацуки снова польются помои. Без разницы, по какой причине: общество просто ничего не забыло, и обществу нужен козел отпущения. Хииро сглатывает, когда понимает одну простую истину: Деку ждет подходящего момента. И он пока не настал. Деку отсалютывает ей двумя пальцами от виска, и Хииро, прищурившись, замечает, что он что-то говорит. Она не может разобрать движения губ, но может покляться что это что-то вроде: «Останови меня, если сможешь».