My evil, my love

Аято Мори был гением. Именно это и отличало его от остальных беспричудных людей. Закончивший слишком рано школу, он поступил в Токийский университет на специальность, хоть как-то связанную с его способностями, но инженерия была всего лишь поводом для того, чтобы хоть что-то начать делать. У Аято не было причуды, зато был пытливый ум и жажда экспериментов — и он стал героем благодаря тому, что конструировал технику, которая в будущем начала заменять ему множество причуд. Аято Мори стал первым беспричудным гением, использовавшим тысячи способностей. Знаете о стимпанке, распространенном жанре, в котором описывается механизированное будущее? Аято мог бы слепить его собственными руками, если бы прожил чуточку больше, чем тридцать пять лет. Хииро не передался этот пытливый ум. Аято называли новым да Винчи, потому что к математическим и инженерным способностям добавлялись и гуманитарные: он знал английский и французский, учил немецкий, мог играть на скрипке и фортепиано не хуже Моцарта, четко видел перспективу и знал анатомию тела. Но, да, самым любимым хобби его была именно игра на скрипке. Хииро помнит, пускай и размыто, как он играл долгими вечерами, чтобы разгрузить мозг — и не всегда это были выученные произведения. Что-то он выдумывал сам. Но его дочка — не гений. Хииро повезло только с родословной — и, в общем-то, все. Хииро едет в метро и скроллит ленту новостей, большим пальцем свайпает прочитанные статьи и незаметно для всех скрипит зубами. Сейчас только все и говорят о нападении злодеев на Юэй, выдумывают самые разные небылицы о том, что это была проверка от руководства или государства, потому что не во все школы наведывается Символ Мира, чтобы вести уроки. Некоторые пишут, что все было спланировано. Никакого нападения не было, все это выдумки для того, чтобы привлечь внимание журналистов и повысить рейтинги. Рейтинги, рейтинги, рейтинги, все упирается в рейтинги, и даже жизнь Хииро давно превратилась в колонку «лучших» и «худших». И Хииро, зная, что вся жизнь — очередной тест на выносливость, притворяется лучшей, чувствуя себя при этом худшей. Вот только нападение не было тестом. Деку, видимо, не тот человек, который будет проводить исследование на тему: «Как поведут себя школьники в чрезвычайной ситуации». Уже прошла неделя с этого инцидента, обсуждение возможной подставы не прекращается, а у Хииро все еще на душе кошки скребут. Хииро одновременно и пусто, и горько, а когда она вспоминает, что при ней больше нет отцовской скрипки — вообще невыносимо. Хорошо, что об этом не знает общество. Хииро привыкла стойко выдерживать общественный резонанс, она знает, что это не сильно ударит по ней, но все равно — приятного мало. Путь до школы занимает не так уж и много времени — или это Хииро так кажется, потому что она слишком погружена в себя. Во время битвы пострадали учителя и больше всего досталось Айзаве. У них достаточно сложные отношения, Стерка ее не то, что не любит — видимо, терпеть не может; такая бывает ненависть у преподавателей к нерадивым, вечно докучающим студентам. Но даже так Хииро не хотела бы, чтобы с ним случилось… что-то серьезное. То существо перемололо в кашу его лицо. Будет чудом, если он сохранит свои глаза. На самом деле, вторая новость, потрясшая интернет, произошло через три дня после нападения на школу героев. Это было убийство: весьма изощренное убийство. Жертву нашли сидящей в местном концертном зале, прямо на сцене — им оказался местный виолончелист. Вся его поза говорила о том, что убийца специально постарался над уже мертвым телом — он сидел так, будто бы играет на своем инструменте для невидимых слушателей. Концерт одного человека, этюд перед воображаемыми членами жюри. Только голова его была неестественно закинута назад, обнажая разрез на глотке. В его горле отсутствовали гланды. Кому могли понадобится человеческие гланды? Маньяк, да и это слабо сказано; Хииро прочитала новость, но решила не зацикливаться на этом. Это уже работа взрослых, опытных героев и детективов, а ей бы подумать, что делать дальше… без причуды. Хииро в школе открывает шкафчик с обувью, но почти сразу о нем забывает, когда замечает, как мимо нее проплывает знакомая фигура. Айзава Шота упорно делает вид, что ее не замечает, пытаясь скрыться в пестрой толпе школьников, но Хииро, вообще-то, только его и ждала, честно говоря. — Айзава-сенсей, Айзава-сенсей! — Хииро бросает шкафчик открытым, даже не удосужившись его прикрыть, и бросается к учителю, осторожно огибая учеников. Ей показалось, или от ее голоса Сотриголова вздрогнул? Не важно; важно то, что Айзава понимает, что его раскрыли и останавливается, чуть повернув перебинтованную голову в сторону Мори. Сквозь тонкий разрез между бинтами Хииро замечает, как сильно покраснели его глаза от лопнувших капилляров. Хииро останавливается напротив него. У них с Айзавой сложные отношения, потому что Хииро за словом в карман не полезет, если ей что-то не нравится — она прямо об этом скажет в той же манере, что и собеседник. Между ними возникало много споров, у Хииро было множество дополнительных штрафных заданий, но все это меркнет перед лицом реальной опасности. И Мори, как ни в чем не бывало, решает спросить: — Как вы себя чувствуете? Она сама, своими глазами видела, как Айзава защищал учеников — и ее в том числе — от Шигараки. Тодороки и Бакуго оказали неоценимую помощь. А Хииро ничего не могла сделать. Но сейчас не об этом. — Ого, Мори, удивительно слышать от тебя каплю сочувствия. — Зря вы считаете, что я лишена эмпатии, — в другой ситуации Хииро бы ответила ему в тон не менее саркастично, но сейчас не тот случай. — С чем тебя глубоко и сердечно поздравляю. Между ними висит тяготеющее молчание. Айзава, видимо, сам в шоке, что их диалог не превратился в словесную перепалку — он давно привык к тому, что периодически на Хииро накатывает и она не может остановиться, но сегодня она ведет себя удивительно разумно и любезно. Хотя — почему удивительно? Она же без пяти минут герой, дочка удивительного Аято Мори. Аято тоже был сложным человеком, как о нем отзывались многие; и Айзава вздыхает, отвечая коротким: — Сносно. Я чувствую себя сносно. Спасибо за беспокойство. На самом деле, он лукавит. Не договаривает. Травма, пришедшая прямо на глаза — на основной источник его причуды — оказалась слишком сильной, и через пару лет такой же долгой и непрерывной работы ему грозит полная потеря зрения. Айзава сам для себя решил, что он выпускает свой нынешний класс — и завязывает с геройством. Это больно и мерзко — он же любит свою работу — но по-другому никак. — Ничего страшного, Айзава-сенсей, — говорит Хииро, опуская взгляд. — Мне можно не врать. Я все понимаю. Ну, да. Глупо было скрывать это от нее: Хииро не была на миссиях, но в геройские тонкости посвящена довольно хорошо. Она умная девочка; жаль только, что ее до сих пор гложет смерть собственного отца. Она тянет ее на дно. — Я никому не скажу. — Не то, чтобы это было секретом. — Это все равно ударит по ученикам. Я буду молчать. Айзава прячет в вороте куртки кривую улыбку. Хииро права: она не лишена эмпатии. Тошинори говорит, что она все больше и больше начинает походить на своего отца: внешность, характер, привычки. Это могло бы быть милым, если бы каждый взрослый не знал, что она просто копирует его образ. Примеряет на себя, как новую кожу. — Я бы еще хотела спросить… — Хииро мнется, но пересиливает себя. — Вы не знаете, нашли ли мою скрипку? Айзава знает о тонкостях ее причуды. Ну, читал же документы своих учеников, когда они проходили отборочные испытания. У Хииро колоссальная сила, которую она почему-то прячет в одном предмете. Вернее, Айзава понимает, почему, но, черт возьми, прошло десять лет после смерти Аято. Дети не должны такое помнить. Это оставило настолько сильный отпечаток? — Понятия не имею, — отвечает он спустя несколько секунд. — Сходи к механикам, может, они чего знают. Айзава не знает, почему Хииро так яро цепляется за образ своего отца — но это сильно, сильно мешает ей жить. — Хорошо, спасибо, — отвечает она быстро, чеканя каждый слог, а потом, немного подумав, добавляет. — Я рада, что вы снова с нами. И уходит. Вернее, взбегает по лестнице, скрываясь за поворотом. Айзава вздыхает. Он знает, что скрипка Аято Мори разъебана в хлам, и починить ее не удастся даже самому умелому мастеру — если только сделать новый инструмент, но для Хииро это будет не то. Он не решился сказать ей этого в глаза.

***

— А, твоя скрипка? Нет. Ее невозможно починить. У Хииро что-то переворачивается от этих слов. Хатсумэ Мэй покачивает ногой, и голос ее все такой же звонкий, как будто она не говорит вещей, выбивающих из колеи. Ну, понятно: для Мэй скрипка Хииро — просто скрипка, в то время, как для самой Мори это — целая жизнь. — И что… Совсем ничего нельзя сделать? Хииро нравится Хатсумэ Мэй, в ее рвении к изобретениям она узнает характер своего отца. Мэй с Аято похожи, но Хииро специально не спрашивает у Хатсумэ, был ли беспричудный герой для нее музой, или же это обычная случайность. Некоторые вещи должны оставаться за кадром, и у каждого человека должны быть свои секреты, сокрытые под замком. У Хииро, вообще-то, они тоже есть. — Хииро-чан, если бы ты попросила усовершенствовать ее, я бы сделала это без колебаний! — восклицает Мэй, срывая обертку с клубничного чупа-чупса. — Я занимаюсь механикой, а не конструированием скрипок. Я тебе не второй Страдивари, так что, давай ты купишь какую-нибудь новую, а я сделаю ее в точности такой же, как оригинал? Смысл все равно не изменится, звук будет таким же, а у меня столько идей, я прямо не знаю, куда все выплеснуть! Хииро сутулится. Она считает плитку у себя под ногами, и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Все думают, что для ее причуды подойдет _любая_ скрипка, но, на самом деле, ей нужна только одна. Впрочем, ничего страшного: пусть думают. Для всех Хииро останется сильной. — Понятно, Мэй. Спасибо. — Эй, ну ты чего раскисла? — Мэй поняла, что что-то не так только тогда, когда Хииро круто разворачивается, чтобы уйти из лаборатории. — Ты что, расстроилась из-за этой скрипки? Да брось, таких в нашем мире куча, это ж… — Спасибо. Мэй, — Хииро чеканит каждый слог, дав понять, что она не настроена на разговор — и закрывает за собой дверь. Кафельная плитка под ногами как будто плывет. Раз, два, три. Раздается звонок, коридоры пустеют. Хииро знает, что бессмысленно возвращаться в класс, потому что у Айзавы железная дисциплина, и если ученик приходит на занятие позже него, он автоматически оказывается за дверью. Айзава не пускает, даже если зашел на минуту позже, и Хииро отлепляется от ручки двери, чтобы скрыться за углом коридора — в женском туалете. И там ее прорывает. Она включает холодную воду и остервенело трет лицо. Умывается, раз за разом, с таким рвением, что краснеет кожа, и Хииро бы сорвать ее к чертям со своего лица, чтобы взглянуть на с е б я, а не на жалкую пародию мертвого человека, но маска настолько приелась, слилась, приклеилась, что вместе с ней придется сорвать куски мяса. Она выдыхает и опирается о бортики раковины. Смотрит на свое отражение — на заплаканные глаза, искривленный в плаче рот, и, боже, слава богу, что этого никто не видит, слава богу, что этого не видит мама, которая всегда твердила ей: «Будь сильной, Хииро, чтобы не случилось — никто не должен видеть твоих слез. И я — тоже». Но сейчас другая ситуация. Может, позвонить ей? Хииро так сильно нуждается в совете опытного, взрослого про-героя (или просто в совете родного человека?), учитывая, в какую ситуацию она попала. Хииро не знает, что делать дальше, не знает, как долго ей придется скрывать и не знает, когда именно Айзаве надоест наличие в классе бесперспективного ученика с заурядными способностями, у которого даже причуды нет. Здесь уже не поможет родословная — ничего не поможет, если ты ничего из себя не представляешь. — Не плачь, — шипит Хииро самой себе, чувствуя, как трясутся ее руки. — Не плачь. Не смей реветь. «Ты слишком строга к себе.» Хииро в зеркале видит не свое отражение, а своего отца. Аято смотрит на нее, смотрит печально, в его карминовых глазах — скупая боль, и Хииро не понимает: это он так жалеет ее? За что ее жалеть? «Показывать слезы — это нормально.» — Это признак слабости. «Тот, кто способен показать свои эмоции, сильнее любого опытного героя.» Да, он бы наверняка так и сказал. Образ отца всплывает в голове, воспоминания, размытые акварелью, мелькают на периферии сознания: Хииро зажмуривается, пока слезы капают, не останавливаюсь, и в голове все также набатом отдается голос отца: «Ты сделала все, что могла.» — Я делаю недостаточно. «Ты просто себя изводишь. То, что произошло, не зависит от тебя. Не страшно просить у кого-то помощи, даже если ты считаешь себя бесконечно сильной.» — Ты никогда не просил ни у кого помощи. «Почему ты сравниваешь себя и меня?» Хииро замирает. А действительно, почему? Потому что вся ее жизнь была предопределена из-за родословной? Из-за того, что она скучает по своему отцу? Из-за того, что хочет одобрения общества? Из-за того, что хочет славы? Из-за того, что хочет быть таким же героем, как ее отец? Рефлексия — всего лишь способ гораздо изощреннее причинить себе боль. Самоистязание внутри себя. Рай для мазохиста. «Я мертв, Хииро, и мертв уже давно. Пора бы тебе меня отпустить.» Аято хотел бы, чтобы его дочь жила счастливо, а не примеряла бы на себя его маску. Хииро скрипит зубами и со злостью хлопает по воде. Капли попадают на зеркало, но там уже ее обычное отражение — с заплаканными, злыми глазами. Хииро отходит от раковины, чтобы оторвать бумажное полотенце и вытереть лицо. Она успокаивается; когда Мори выходит из женского туалета, она некоторое время стоит в коридоре, не зная, куда ей податься. Урок еще не закончился, Айзава ее не пустит в класс, а бесцельно бродить по коридорам — себе дороже; можно наткнуться на Всемогущего или других учителей, а еще, не дай бог, на директора. Со всеми придется вступать в диалог, а Мори пока что не хочет придумывать отмазки о том, почему она не на уроке. Единственный хороший вариант — крыша: учителя заходят туда редко, ученики — тоже, потому что большинство учащихся в Юэй гиперответственные трудоголики, никому и в голову не придет прогуливать занятия. Хииро кивает самой себе. Погода сегодня — ветреная, с осадками в виде слез и жалости к себе. Хииро пробирается на крышу, осторожно прикрыв за собой дверь, подходит ближе к бортикам, чтобы посмотреть вниз. Юэй большая — здание в пять этажей раскидывается в ширину длинными коридорами, просторными залами для тренировок и лабораториями для классов поддержки. В нее, наверное, много бабла вложено, и… — …будет, наверное, очень грустно, если неожиданно школа взлетит на воздух. Хииро застывает. Она не сразу соображает, что происходит: почему _он_ вдруг оказался _здесь_? Хииро не хочет оборачиваться, но Деку подходит ближе и опирается об ограждение. Он буквально перевешивается — еще немного, и камнем рухнет вниз — но выглядит настолько беспечно, что аж боязно. За спиной у него — длинный футляр от скрипки. — О, дай угадаю твои следующие вопросы: «Что ты здесь делаешь, как ты пробрался сюда, тебя кто-нибудь видел, как тебя впустили» и бла-бла-бла, — Деку смеется, глядя на ее выражение лица, смеется так, будто, черт возьми, ничего не происходит. — Давай, Хииро-чан, включай если не логику, то фантазию. Вопросы такие скучные, если бы ты хоть немного пошевелила мозгами, то сама на все смогла бы ответить. Хииро отходит на него на несколько шагов назад, раздумывая, есть ли на крыше кнопка тревоги. Но она должна признать — Деку отчасти прав: если злодеи смогли пробраться на школьный полигон, значит, и путь в школу им заказан. Даже с наличием охраны и репортеров. Это что, очередное нападение? Вот черт, Хииро не знает, что думать и что делать, она без причуды и в полной растерянности, а Деку подпирает голову рукой, и смотрит на нее так открыто, заинтересованно, как будто ожидая, что она и дальше будет делать. Хищник ждет, когда его жертва предпримет попытки к бегству, чтобы наиграться с ней вдоволь; Хииро, понимая это, зло вдыхает носом воздух, сжимая кулаки. — И все-таки, на первый вопрос я не могу ответить. — А я так надеялся, что ты скажешь о том, как рада меня видеть, — хохочет Деку. — Да брось, к чему такая холодность? Мы же с тобой не чужие люди. Хотя, понимаю: ты, наверное, хочешь мне прямо сейчас врезать, как никак, я лишил тебя причуды… — И как же ты угадал? — мрачно усмехается Хииро, прерывая его поток слов. Да, ударить Деку — лучший вариант для нее. Мори не сомневается — он знает тонкости ее квирка, потому что особенности каждого героя Изуку Мидория любовно фиксировал себе в тетрадочку. — … и будешь бесконечно права! Но, прежде, чем это сделать, посмотри, что я тебе принес, — Деку быстро снимает с плеча чехол и протягивает его Хииро. — Это тебе подарок. Открывай, не бойся! Даю честное слово, я предельно чист и не собираюсь подрывать Юэй вместе с тобой. Хииро ошарашенно моргает. Она смотрит на руки Деку — обтянутые черными перчатками — переводит взгляд на его лицо, широко улыбающееся, и улыбка на этот раз — знакомая, добрая. После того, что он сделал, Хииро опасается верить ему — не дура ведь — но Деку не меняется в лице. — Ну ладно, если ты боишься, я сам открою. Он садится на корточки, тянет за молнию. Как и ожидалось — в чехле лежала скрипка. Новая, отполированная, блестящая на солнечном свете лаком и отливающаяся золотисто-медовым цветом. Хииро смотрит на нее и не понимает, что это значит. — Я, вообще-то, не хотел ломать ее слишком сильно, — Деку опять начинает болтать, и Хииро подмечает, что сейчас он выглядит намного живее, чем тогда, когда она только-только встретились. — Ну, так получилось, такое бывает, когда я… в общем, не важно. В общем, это не входило в мои планы, и мне очень стыдно, поэтому я решил извиниться перед тобой и заказал вот эту скрипку! Она, конечно, не такая, как у Айрона, но работа тоже хорошая, и… — Я не возьму ее. Ну хоть что-то прерывает его бесконечный поток слов! Как только Хииро говорит это — очень, очень спокойно, но вкрадчиво и четко — Мидория вылупляется на нее огромными изумрудными глазищами. Хииро все еще надеется увидеть в них блеск, присущий всем людям, надеется увидеть отражающееся золото солнечных лучей и хоть каплю человечности — но не находит ничего, кроме пустоты. — Не пойми меня не правильно, — от того, что Деку молчит, Хииро становится не по себе, и это не то неловкое чувство, когда вы не знаете, что сказать друг другу — Хииро кажется, будто это молчание обволакивает, взгляд Деку утягивает ее, как болотная трясина, и сколько бы Мори не барахталась — ей не выбраться. — Есть две причины. Во-первых — это не поможет мне. Это не та скрипка, «какая-нибудь» здесь совершенно бесполезна. А во-вторых, — улыбочка Хииро кривится, с покрасневшими от слез глазами она кажется больной и раздражающей, — ты злодей, Деку. Думаешь, я приму что-нибудь от своего врага? Хииро до сих пор понять не может, почему она не рассказала о нем хотя бы Айзаве. Это был бы самый адекватный и самый верный вариант: у Мори так себе интуиция, но чутье подсказывает, что Деку — не просто пушечное мясо в Лиге Злодеев. Свою личность раскрыл Шигараки Томура, как лидер преступной организации, но Деку появляется только перед ней в отсутствии людей вокруг. Хииро знает, что он старательно скрывается, знает, что как только раскроет свою личность, Бакуго придется возобновить походы к психиатру и прием таблеток, подавляющих агрессию. Мидория устранит Бакуго красиво и эффектно, без лишнего кровопролития. Вопрос в другом: зачем он медлит? Почему он медлит? Для чего ему Хииро? Вся эта пресловутая забота, якобы желание ее увидеть — часть плана. Деку злится на Бакуго и злится на Хииро за ее бездействие, и самый наилучший вариант для него, как для злодея — отомстить. Месть, знаете ли, блюдо, которое обычно подают холодным. Деку выжидает — и, вероятно, надеется, что Хииро будет играть по его правилам. Вот еще, ха. «Останови меня, если сможешь» — открытый вызов, приглашение поиграть. Игра в кости, проигравшего ждет банкротство и смерть. Самая настоящая ставка на жизнь. — Ты сама себя сведешь в могилу, Хииро. Мори поджимает губы. Деку улыбается. Если Деку действительно ненавидит их с Бакуго, ему бы следовало разозлиться, но Деку почему-то очень, очень спокойно закрывает крышку футляра, проводит пальцем по молнии. Теплый ветер треплет его кудрявые волосы. — Хииро-чан, ты же сильная, ты же очень, очень сильная, — он поднимается, педантично поправляя на руках перчатки, — так почему ты сознательно прячешь свою причуду в личности давно умершего человека? — Я не прячу, — сухо отрицает Хииро и смотрит на него исподлобья — как загнанный в клетку зверь. — Нет, прячешь. И более того — прячешь себя за личностью своего отца. Оказываешь себе медвежью услугу, культивируя его больше, чем отпетые фанатики и гики, — Деку делает шаг, — и сама же этот культ порождаешь. Тебе кажется, что ты находишься не в том месте и не в то время, что ты жертва обстоятельств и общественного давления, но, на самом деле, ты самолично загоняешь себя в клетку. Ты не можешь понять, что ты обособленный человек, а не продолжение своего отца. Для того, чтобы обрести силу и выпустить свою причуду, тебе нужно его отпустить. — Да что ты знаешь обо мне? — Хииро рационально понимает: он просто пытается вывести ее из себя. Но она должна отдать должное — у Деку это получается. Злость, пульсирующая в висках, раздражение, покалывающее в кончиках пальцев, и боль, заполняющая глаза вместо привычных человеческих слез — Хииро храбрится и держит лицо, эмоционально повторяет: «Не смей, не смей, не смей», но также рационально добавляет — все, что говорит Деку — правда. И от этого больнее: потому что Деку совершенно незнакомый человек, который знает ее лучше, чем она сама себя. — Да все, в принципе, — совершенно просто отвечает Деку. — Забыла? Я записываю все, что меня интересует в героях. Записываю всех, кем я восхищаюсь. И тобой, Хииро, я восхищаюсь тоже. — Я не просила тебя лезть ко мне под кожу. — А никто не попросит, потому что это больнее, чем перемолотые кости. Деку делает два шага к ней, Хииро — три шага от него. Деку делает вид, будто это естественно, и говорит такие психологически-возвышенные речи, как будто знает личность Хииро от и до. Мори повторяет: все, что он говорит — всего лишь способ вывести ее из себя. Она не поверит ни единому слову, пока находится в здравом уме. — Хииро, я не враг тебе, — мягко и вкрадчиво повторяет Деку. — Я хочу помочь тебе. И я _могу_ помочь тебе. — С чего бы тебе помогать мне? — Хииро не узнает своего голоса: он озлобленный, свистящий, как будто змеиный, как будто все, что она так старательно прятала и скрывала, выползло наружу. Зло внутри нее пробуждается после долгого сна, шипит и бьется о клетку человеческих ребер, пожирая самое мерзкие эмоции, которые только могут у нее быть. — Потому что ты мне нравишься. И нравилась. — Это не повод. — Почему же? Мне казалось, прийти на помощь близкому человеку — обычное дело, — Деку как будто бы искренне удивляется. — Герои жертвуют собой для того, чтобы спасти мир, а кто же будет спасать самих героев? Смогу ли я считаться героем, если спасу близкого мне человека? Или человека, который нравится? Герои не просят ничего взамен. Мне, на самом деле, от тебя действительно ничего не надо. Я просто не хочу смотреть на то, как ты прячешь свой талант из-за детской непроработанной травмы. — Хватит. — Это даже не сотрудничество, а еще можно считать, что я существую обособленно от Лиги Злодеев. Никто не узнает о нашем договоре. Я могу научить перебороть тебя эту проблему — я, знаешь ли, спец в этом, ха-ха. Твоя причуда не связана со скрипкой, ты просто это выдумала, чтобы тебе легче было пережить смерть своего отца. Твоя причуда сильнее, чем у Символа Мира, если правильно научиться ей пользоваться, конечно. А еще это решит множество проблем: как долго Юэй будет держать ученика, не способного показать свою причуду? Как долго ты будешь скрывать, что, на самом деле, не такая уж и сильная? Когда люди узнают, что герои — такие же люди, и у них тоже есть чувства и слабости, как у любого? — Хватит! Хииро со свистом вдыхает воздух и еле сдерживается, чтобы в действительности не врезать Деку по его осунувшейся мордашке. Думай прежде, чем говорить, думай, кому и что ты говоришь, думай, нужна ли твоя никому не всравшаяся психология, думай, действительно ли ты хорошо знаешь людей, думай, думай, ДУМАЙ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ЧТО-ТО СКАЗАТЬ. Думай, даже если все, что ты говоришь — чистая правда. Ты можешь говорить бесконечно верные вещи, но это абсолютно бессмысленно, если человек к твоей правде не готов. Они смотрят друг на друга. Хииро и сама не замечает, как тяжело дышит; рыжие кудри спадают ей на лицо, и взгляд — бешеный, озлобленный, в ней пробудилось Зло, Зло ликует, Зло пожирает стенки плоти и обвивает кровоточащее сердце. Не сердце, а кусок плоти; жидкая, склизкая субстанция, к которой с упоением протягивает руки Деку. — Я не просила тебя о помощи. — Я еще не помогаю, а только предлагаю. Деку смотрит на нее внимательно и серьезно. Осторожно, будто действительно находится в клетке со зверем, отступает на шаг. Он сдался? — Я оставлю скрипку здесь. Подумай о моем предложении, Хииро-чан. Будет очень плохо, если ты закопаешь свой талант в одну могилу со своим отцом. Он прячет руки в карманы брюк. Позволяет ей уйти первой. Хииро не медлит: она круто разворачивается и пулей убегает с крыши, неосознанно хлопнув дверью. Надо рассказать Айзаве. Или Всемогущему. Сущему Мику, да хоть Исцеляющей Девочке — кому угодно, но Хииро особенно остро чувствует потребность не в том, чтобы сдать Деку, а в том, чтобы… … поговорить хоть с кем-нибудь. С кем-нибудь, но не с ним. Нормально поговорить. О том, что было. О том, что ей пришлось пережить. О том, что прячется внутри нее. Раздается звонок с урока. Хииро на ватных ногах доходит до своего класса; она открывает дверь, и в голове у нее удивительно пусто — она даже не думает о том, как удивились одноклассники, увидев ее. — О-о, Хииро-чан! А почему тебя не было на первом уроке? — Проспала, что ли? — Да не, я же видела тебя сегодня утром у школы. — Ты пропустила такое, ТАКОЕ! Щас расскажем, офигеешь. Хииро бросает взгляд на учительский стол. Айзава лениво поднимается с места, чтобы уйти из класса, сделав вид, что видит Хииро впервые за этот день. Мори поджимает губы. Она понимает: Айзава знал, что ее скрипку невозможно было починить. Хииро проходит за свою парту. Садится. Смотрит на гладкую поверхность стола, пока рядом заливается в объяснениях Каминари: — Ну, во-первых, Тодороки и Бакуго дали пиздюлей за то, что рисковали своими жизнями в битве с Лигой Злодеев! И одновременно похвалили, — Хииро даже не будет спрашивать, как это вообще возможно, — а еще похвалили Ииду, вон, смотри какой важный весь сидит, прям светится, я не могу. — Также, как ты, когда слишком долго используешь причуду, — фырчит Джиро. — Ой, да брось ты! Между прочим, в битве я был очень полезен. — Не сомневаюсь, Денки. — В смысле?! Мы же с тобой вместе работали! Яойорозу, скажи ей! Хииро отфильтровывает пустую болтовню. Она не разделяет веселья Каминари, но чувствует, что не может выдавить ни слова. Джиро замечает это, наклоняется к ней. Тихо спрашивает: — Эй, все нормально? Ты не важно выглядишь. Хииро молча кивает, старательно не поднимая на нее взгляд. — А что, что-то случилось? — Каминари сразу отвлекается от Момо — и, кажется, он вспомнил что-то очень важное. — Точно! Даже если что-то случилось, сейчас я подниму тебе настроение! Итак, на повестки дня две главные новости: первая — Юэй обустраивает общежитие для своих студентов! Хииро поднимает голову: — Общежитие? — Заинтересована, да? А то! Теперь мы будем каждый день видеть рожи друг друга и каждый день пытаться не сдохнуть от ультразвукового ора Бакуго. — Чо спизданул? — мрачно комментирует Кацуки, но Каминари на него, кажется, не реагирует. — И вторая не менее прекрасная новость: официально объявили о проведении Спортивного Фестиваля! Сердце Хииро ухает вниз. Каминари не знает, но этими словами он ее уничтожил. Окончательно и бесповоротно. Спортивный фестиваль — своего рода ток-шоу школьников для героев-про. Голодные игры, где проигравшего ждет нечто похуже смерти. Вся Юэй строится на рейтингах, во всяких школах есть своя иерархия. На вершине — сильные, популярные; претенденты на первенство среди героев, юные таланты с чистыми сердцами и железными принципами. На последнем месте — слабые, своего рода «класс коррекции», те, кто выделяется из толпы лучших тем, что они именно такие, какие есть. Иерархия есть и в классе 1-А, пускай и незримая, но Хииро чувствует ее спиной и кончиками пальцев: она покалывает электрическим током, напоминая, что Хииро недолго будет дрейфовать в пунктике нейтралитета. На Спортивном фестивале решится, изгой она, или достойна существовать в числе лучших. Спортивный фестиваль представляет собой раунды, во время которых ученики борются за первенство. Рейтинг, рейтинг, рейтинг и еще раз рейтинг. Люди жаждут хлеба и зрелищ даже от пятнадцатилеток, и они его получают. Спортивный фестиваль будет транслироваться по всей Японии по всем каналам. О способностях каждого узнает вся страна. Хииро поднимается. — Пойду прогуляюсь немного, — сухо бросает она прежде, чем выйти из класса. Среди пестрой толпы учеников, среди бетонных стен ей постоянно видится лицо Деку. Она видит его за углом коридора, на лестничной клетке, в классах, около преподавательской, она видит его в лицах учеников из параллели и в некоторых малочисленных компаниях, она видит его в е з д е. И в голове повторяется его же вопрос, которым она задавалась еще до того, как приехала в школу: «Как долго Юэй будет держать при себе бесперспективного ученика?» Иерархия геройского курса совершенно другая. Чем выше твой рейтинг — тем круче ты смотришься для остальных учеников. Чем круче, тем сильнее. Баллы за школьные предметы становятся перспективой, превращаются в сквозное «если бы» и почему-то от баллов зависит, как много людей ты сможешь спасти при чрезвычайной ситуации. Хииро никогда не гналась за оценками, но теперь она понимает: в действительности она никогда не хотела спасать. Деку на крыше устроил ей целые эмоциональные качели. Хииро не то, чтобы разбита, но озадачена, потому что она, как дочка великих героев, тоже имеет некоторые обязанности. Мама смирилась с тем, что она пойдет по стопам своего отца, но это не значит, что она должна ее разочаровывать. Как бы ей не нравилась система Спортивного фестиваля — она не должна быть на последнем месте. Хииро плевать на иерархию в классе, но ей не плевать на единственного дорогого человека. То, что делает Хииро, автоматически проецируется на ее мать. Хииро останавливается около подоконника, чтобы восстановить дыхание и пульс. Ей кажется, что на нее смотрят все ученики академии, ей кажется, что смех направлен в ее сторону, ей кажется, что на бетонных стенах разлепляются глаза и смотрят на нее, смотрят, смотрят осуждающе, смотрят жалостливо, и ей кажется, что каждая, КАЖДАЯ компания в коридоре обсуждает ее. Пульс бьет по вискам, в ушах как будто шум от помех, и сама реальность перед глазами Хииро сбоит, искажается картинкой на телеэкране неудавшегося ток-шоу. Хииро тянется рукой к сердцу, которое остро бьется в груди, пытается вдохнуть воздух, и… … у нее это получается, когда кто-то касается ее плеча. Хииро вдыхает болезненно, со свистом, и оборачивается резко. Это Тодороки. Он осторожно отпускает ее плечо, и смотрит так вкрадчиво и внимательно, что Хииро становится не по себе вот уже который раз за сегодняшний день. Ну и что же золотому мальчику Юэй понадобилось от нее? Добить ее решил? — Извини, я хотел кое-что спросить. Они, вообще-то, не разговаривали, даже после произошедшего на полигоне. Не разговаривали еще с тех времен, как их детская дружба прекратила существовать: после смерти Айрона маленькая Хииро перестала приходить в гости к чете Тодороки, Старатель не поддерживал связей с Сереной и канул в лету вместе со своей недодружбой. Наличие Шото и Хииро в одной академии и в одном классе — всего лишь небольшое совпадение, и ничего более. Они не друзья и даже не знакомые. Они никто друг другу. Детская дружба — она такая. Сначала кажется, что вы одни в целом мире и ничего не может вас разлучить, а потом ваши ожидания разбиваются о реальность. — Ты что, из класса за мной шел? — Да. — Я не совсем настроена на разговор. Рационально Хииро понимает: она даже не сказала Тодороки «спасибо» за то, что спас ее от Деку, но почему-то слова благодарности не лезли. Сейчас вообще какие-либо слова не лезли, но у Тодороки эмоциональный диапазон сравним с зубочисткой. Вот у кого нет эмпатии — так это у него. — Что с твоей скрипкой? Конечно, он спросит у нее об этом, учитывая, что Хииро сама проговорилась. Она мысленно дает себе затрещину. Надо было сдерживаться, НАДО сдерживаться, какими бы сложными обстоятельства не были. — Все отлично. Ее чинят, — Хииро врет, не дрогнув ни одним мускулом. — К Спортивному фестивалю я снова буду в строю. Скрипка, которую оставил ей Деку, так и лежит там, на крыше. — Это хорошие новости. Тогда ты можешь не сдерживаться. Это открытый вызов? Хииро морщится, как от зубной боли, переводит взгляд от Тодороки на окно. Ну, конечно, это своего рода азарт среди учеников геройского курса — победить каждого, кого видишь. Бакуго тоже этим горит, они с Тодороки отчасти похожи, но Хииро даже не знает, как на это реагировать. Потому, что на геройском курсе они должны думать о другом. Например, о том, как спасти как можно больше людей при катастрофах и убийствах, или о том, как не сделать из потенциального героя самого опасного злодея. — Что-то еще? — Да, — и, не дав Мори опомниться, Шото продолжает. — Ты рассказала Айзаве-сенсею о том парне? Сердце Хииро — в очередной раз — пропускает удар. — О каком парне? — Который был на полигоне с туманом, — отвечает Шото, задумчиво переводя взгляд на потолок. — Он, кажется, особо-то ничем не выделяется. Невысокий, с растрепанными кучерявыми волосами. Он был с тобой, когда я оказался в диспетчерской, но я не видел его, когда мы дрались с Шигараки. Я думаю, он опасен. Дело плохо. Тодороки запомнил Деку. Хииро надеялась, что он забудет, надеялась, что он не успел его разглядеть, надеялась, что ее обойдёт участь подобного допроса, и она даже не придумала правдивой лжи для того, чтобы что-то ему объяснить. Единственное, что она сейчас может — держать лицо; Хииро снова врет, делая вид, что не понимает, о чем говорит Шото, и лихорадочно соображает, как бы ей выкрутиться из этой ситуации. С другой стороны — а для чего ей покрывать Деку? Но Хииро вспоминает о скрипке, лежащей на крыше, и думает… что Айзава-сенсей пока переживет без знания об Изуку Мидории. — Да, — Хииро снова врет, пытаясь закопать в себе как можно глубже чувство стыда. — Сказала. Мне сообщили, что сейчас просматривают базу данных по нему, чтобы опознать его личность. — Разве вы не были знакомы? Я слышал по обрывкам фраз, будто вы однажды пересеклись. Хииро сглатывает ком в горле. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Тодороки хмурится — на шраме от ожога особенно ярко заметна морщинка. Тодороки чувствует интуитивно, что его пытаются наебать. — Он действовал так, будто точно знал, как работает твоя причуда. Численностью их было много, но никто, кроме него, не знал о наших квирках. Создается впечатление, что он хотел просто обезвредить тебя, а не убить. — И что? — Хииро устало потирает переносицу. — Тодороки, он просто застал меня врасплох. — И поэтому решил устранить не тебя, а всего лишь твою скрипку? — Я не понимаю, на что ты намекаешь? — Хииро решает идти ва-банк со своим враньем, и, честно говоря, не сказать, что ей очень стыдно. — Кажется, я ответила на большинство твоих вопросов, Тодороки-кун, и, кажется, в самом начале сказала, что не настроена на разговор. — У меня создается впечатление, будто ты не хочешь говорить именно о нем. Будто ты его покрываешь. У Хииро перехватывает дыхание — не то от наглости Шото, не то от того, что он, черт возьми, прав. — Тодороки Шото, — шипит в ответ Хииро, — будь добр запомнить одну вещь: думай, что и кому говоришь. Того и глядишь, к тебе потянутся люди. Хииро разворачивается, дав понять, что на этом их разговор закончен. Через пять минут ожидается звонок на урок: ученики из коридора растекаются по классам, пространство вокруг них пустеет. Хииро направляется к лестнице, но не для того, чтобы вернуться в класс. Когда она хочет скрыться за лестничным пролетом, то слышит стальной, холодный голос, рикошетивший от бетонных стен: — Я сюда не в друзей играть пришел. — Да что ты? — Хииро оборачивается, натягивая улыбочку, и — да, она тоже может быть ядовитой. — Как видишь, я тоже. И уходит. Хииро закусывает внутреннюю сторону щеки, когда взбегает по лестнице и распахивает дверь, ведущую на крышу. Деку здесь уже нет, но футляр со скрипкой остался нетронутым. Хииро подходит к нему, тянет замочек на молнии и раскрывает крышку. На солнце отполированный корпус инструмента блестит золотом. На скрипке своего отца Хииро помнила каждую царапинку, а эта явно была абсолютно новой. Идеальной в своей красоте. Хииро поджимает губы. Она обещает себе, что больше не ударит в грязь лицом. Если Тодороки так хочет, чтобы она не сдерживалась — она не будет. На Спортивном фестивале она устроит шоу, которого до этого не видел ни один год обучения. Зло уже пробудилось.