My evil, my love

Электрический разряд проходит по телу, мышцы сводит скупой болью, ударной волной — в солнечное сплетение, так, что не вдохнуть, не выдохнуть; Хииро отбрасывает назад, она спиной проезжается по рыхлой земле. — Мда, все намного печальнее, чем я думал. Молнии — кислотно-зеленые, разъедающие кожу не хуже серной кислоты — сверкают, искрятся на пальцах будто бы языками пламени. Хииро морщится — она рассекла себе руку при падении — и поднимается на ноги. Поднимает скрипку, внимательно оглядывает корпус: он поцарапался, но хорошо, что не треснул. — Итак, это был пятнадцатый, — Деку вытаскивает из рюкзака, лежащего на траве, тетрадь и черную ручку, а потом безжалостно зачеркивает нужный пункт. Хииро, отряхивая штаны, подходит ближе, чтобы заглянуть ему через плечо: из всего перечня «Как перебороть психологические блоки, пробудить и усилить причуду Хииро» осталось только два последних абзаца — это смертельная опасность и шоковая терапия. Что Деку подразумевает под «шоковой терапией» и «смертельной опасностью», Хииро узнавать не хочется. — Такими темпами будет чудом, если твоя причуда вновь вернется через скрипку к Спортивному фестивалю, — Мидория захлопывает тетрадку, и Мори отходит от него на шаг назад, сделав вид, что ничего не успела прочитать. — О том, чтобы использовать ее без постороннего предмета, пока не может быть и речи. Хииро неопределенно водит плечами, потупив взгляд. Смеркается; фестиваль близится, наступает на пятки как и жаркий июль, пока июнь пестрит солнцем, пахнет клубничной газировкой и отдает приторно-сахарным — у Хииро от этого во рту вязко и пить хочется. Она подходит к своему рюкзаку, чтобы достать бутылку воды. Отстраненно смотрит куда-то за горизонт, на то, как под легким ветром покачиваются колосья пшеницы. — Пора возвращаться, — комментирует она. В их общежитии скоро начнется комендантский час, и у Ииды, как у старосты, возникнет тысяча с лишним вопросов, если она опоздает. Тот факт, что она никак не может вернуть себе причуду, ебет Хииро больше, чем сам Спортивный фестиваль. Спортивный фестиваль из них двоих с нетерпением ждет только Деку, потому что он следил за этим мероприятием год за годом, и, что уж тут лукавить, мечтал оказаться на месте школьников Юэй. Хотя, честно признаться, Хииро кажется, что он быстрее нее выйдет на поле — так уж ему не терпится, да и в таком он расположении духа находится, что прямо светится. Хииро, в свою очередь, понимает, что это шанс для Лиги Злодеев узнать причуды каждого ученика лучше. Трансляция по телевизору сыграет с ними злую шутку, но кого это, собственно, волнует (не считая саму Хииро, конечно)? До остановки они идут в молчании. Поле находится за городом, Деку специально подобрал это место, чтобы никто не мог их побеспокоить, и чтобы никого не травмировать случайным потоком энергии Хииро. Впрочем, травмы пока никому не грозят, потому что как бы ни старалась Хииро — психологический блок не сходит. Деку считает, что должна быть точка отсчета. Заданная формула, от которой можно отталкиваться. Действие, которое станет триггером для пробуждения ее причуды, осталось только найти его, и тогда удастся решить это уравнение. Деку — ботан по своей натуре, даже после того, как воскрес, и Хииро для него — не больше, чем задачка со звездочкой. Он бубнит себе под нос, усаживаясь на лавку под навесом, что-то чиркает в тетрадке и высчитывает какие-то формулы. Теорию вероятностей, что ли? Хииро смотрит на рыжее солнце, вечное лето отпечатывается поцелуями на ее лице. Хииро думает, что здесь особенно уместна теория хаоса, но она решает не говорить об этом Деку, который и так все прекрасно знает и без нее. Резкое и неожиданное событие, в корне меняющее ход истории. — Эй, Деку. От ее голоса он вздрагивает — прямо как когда-то давно, когда он был зашуганным Изуку, когда с ним невозможно было нормально разговаривать — Мидория от волнения постоянно заикался, его речь казалась заторможенной, и некоторые гласные он просто проглатывал. Но почему-то сейчас Хииро ощущает ностальгию, когда Деку нервно сжимает в своих пальцах помятые листы тетради. Хииро садится рядом с ним, на лавку. Мимо них проезжает одинокая тачка и скрывается в жарком мареве уходящего солнца. — Правда или действие? — Ну… — Деку не понимает, к чему такой вопрос, а Хииро просто не хочется молчать, пока они ждут автобус. — Допустим, правда?.. — Ты ненавидишь меня? Хииро прекрасно знает: ему, как участнику Лиги Злодеев, просто на руку держать при себе героя. Рано или поздно он вонзит ей в спину нож и даже не почувствует сожалений. Может быть, будет бесконечно прав. Изуку прячет от нее взгляд. — Иногда. Хииро понимающе кивает: сколько бы он ни отрицал, обида останется. Быть героем — это приходить на помощь даже тогда, когда о помощи никто не просит. Хииро не пришла. Не помогла. — А ты?.. — Деку осекается, проглатывает что-то, что постоянно требует быть озвученным, но так и не решается развеять эту недосказанность между ними. — Правда или действие? — Действие. — Трусиха. Хииро снова кивает. Да. Трусиха. Деку ожидал от нее правды, но этой правды Хииро боится; боится того, что кто-то будет вытягивать из нее эту правду, как признание, боится того, что кто-то раскроет ее личность и поймет, что она не такая уж и сильная, не такая бесстрастная и не такая уж хорошая. Деку верно подметил, но от этого ей становится не лучше. — На, — он бесцветно срывает проросший под ногами лопух и вручает его Мори. — Прожуешь и выплюнешь первому встречному под ноги. Хииро послушно забирает у него из рук лист размером с две ее ладони, пытается сложить, но получается плохо — и в итоге действительно запихивает себе в рот. — Да что ты!.. — забавно наблюдать, как у Деку округляются глаза от шока; иногда Хииро кажется, что в таком состоянии у него натурально могут дыбом встать волосы. — Да я же не серьезно, ты!.. — ему, видимо, не хватает слов выразить свое удивление; да что там, Деку вообще не представляет, что теперь делать в такой ситуации, и он поспешно подскакивает, хватает Хииро за плечи, начиная трясти. — Я же от балды сказал! Выплюнь! Выплюнь это немедленно! От резкой смены положения головы Хииро начинает казаться, что ее сейчас стошнит. Впрочем, другого выхода из этой ситуации действительно не было, и она наклоняется к стоящему недалеко мусорному ведру. Во рту теперь — горько, кисло и вязко, как после горючих слез. Мори снова тянется к рюкзаку, чтобы достать бутылку. — Да что ты орешь, ты же сам мне это задание загадал. — Я не думал, что ты так сразу будешь его выполнять! — Это же игра, — отвечает Хииро, одним глотком допивая оставшуюся воду. — Если я не выбрала правду, значит, должна выполнять действие. Иначе в чем же смысл? Только сейчас до нее доходит, что у Деку никогда не было друзей, чтобы с кем-то играть в эту игру. Ну, не то, чтобы и у Хииро были, на самом деле: чувствуя себя обособленно от системы, она старалась хотя бы делать вид, что находится внутри нее. Чувство пустоты, которое со временем появилось вместо Зла, усиливалось с каждым разом, когда Хииро смотрела на Деку. В обществе не приято быть собой, в него принято вклиниваться и втискиваться, насильно заставляя себя принять, подгонять себя под известные рамки. И, на минуточку: все это нужно было делать в обществе, которое позиционирует себя как толерантное после появления различных причуд. Вот только Хииро знает: по статистике преступные умыслы посещают именно мутантов, потому что они не такие, как все, в том числе и внешне. — Ладно, давай еще раз, — Деку вздыхает, но теперь в его глазах Хииро видит что-то теплое, похоже на надежду. — Правда или действие? Хииро решает рискнуть. — Правда. Выбрать правду — значит, доверять человеку. Стянуть толстый слой панциря вместо кожи, раскрыться, обнажиться, но Хииро не то, чтобы и доверяет Деку, но почему-то решает попробовать и понять, какого это. Это как с огромной высоты броситься в бездонное море — не факт, что ты не разобьешься о бездонную гладь, не факт, что ты не наткнешься на острый шип. — Какого это — быть на вершине? Деку спрашивает, не задумываясь, но лицо его постепенно приобретает более напряженный, мрачный вид. Деку сцепляет пальцы, глядя в никуда, и жаркий ветер поднимает рядом с ними столб удушающей пыли. Хииро понимает, почему он спрашивает, и опускает взгляд. Чтобы занять свое место в общественной иерархии, нужно идти по головам. — Это как ходить по канату. Рано или поздно все равно сорвешься.

***

Когда Юэй официально объявляет о том, что теперь все студенты будут проживать в общежитии, прилетает из Китая национальный герой Сирена. Сирена — всего лишь псевдоним: и Хииро, и достаточно узкий круг остальных героев-про знают ее, как Мун Соль. Мун Соль прилетает якобы для того, чтобы помочь Хииро перетащить вещи из дома в общежитие, но на самом деле она нанимает рабочих и улыбается в камеры репортеров, когда ее неожиданно настигают на улице. Сама Мун Соль — олицетворение красоты и стати: длинное ханьфу черного цвета, расшитое золотом, длинные черные волосы собраны в высокую прическу и закреплены гребем с ярко-алыми паучьими лилиями. Цвет ее глаз — как серебро, как конец зимы, как тот цвет, которым озаряет небо вспышка молнии; ее улыбка — мягкая, теплая, как полуденное солнце — контрастом режет людские сердца. А еще Мун Соль выглядит очень молодо, несмотря на то, что под глазами все-таки видны возрастные морщинки. Одноклассники Хииро тоже в восторге от ее матери, они толпятся около окон и смотрят на них. Мун Соль и Хииро наблюдают, как рабочие перетаскивают тумбочки и столешницу, и Мори немного не по себе. Она чувствует на себе взгляды студентов и украдкой поглядывает на мать — они одного роста, но ей чудится, будто Серена со своей идеальной осанкой возвышается над ней каменным изваянием. — Я думаю продать тот дом, — задумчиво изрекает Мун Соль, пряча ладони в длинных рукавах одежд, — раз ты теперь не будешь там жить. Нет смысла держать его пустым. — Но в этом доме жили вы с отцом, — Хииро отнекивается вяло, потому что знает — мама тоже храбрится. Мама в тот день, на похоронах, повела себя слишком эмоционально, это повлекло за собой некоторые последствия. Если на Кацуки общество повесило клеймо убийцы, то на Мун Соль — клеймо вдовы. И как бы ты ни старалась, люди будут знать тебя не как первого героя Китая, а как женщину, потерявшую мужа. Поэтому Мун Соль так редко возвращается в Японию. Поэтому Мун Соль так отчаянно пытается уничтожить все, что связывало ее с Аято Мори. — И, честно говоря, — Хииро сама не понимает, почему эта фраза слетает с ее губ, — после выпуска я бы хотела знать, что мне есть, куда вернуться. — Ты всегда можешь вернуться ко мне, — в свою очередь отвечает Серена, и Мори качает головой. Нет. Это не то. Хииро и сама не понимает, почему, но она хочет остаться здесь, в Японии, хочет остаться среди этих улиц и среди этой общественной системы, которую так ненавидит, хочет остаться с тем, что ее связывает, хочет остаться со своим отцом. Мун Соль смотрит на дочь, и, если взглянуть на них со стороны, можно понять, что у них одинаковые черты лица — мягкие и плавные; у Хииро от Аято Мори остался цвет волос, цвет глаз, веснушки и личность, а от Мун Соль — каркас: нужные черты и изгибы, которые все равно блекнут на фоне чужой личности. — А-Хи, помнишь, о чем я тебе говорила? — Мун Соль кладет похолодевшие ладони на плечи Хииро, вглядывается в ее глаза — и не понимает, в какой момент она успела проворонить свою дочь. Хииро кивает. Серена все равно решает напомнить: — Никогда не показывай того, что чувствуешь на самом деле. Никогда и никому. Ни обществу, ни своим друзьям… ни мне. Хииро опускает взгляд на свои кеды. Она думает о том, что ее матери не нужно знать о ее проблеме. О том, что она теперь не может использовать причуду. Погода сегодня — аномально жаркая. — Ты останешься на Спортивный фестиваль? Улыбка Мун Соль кривится, доппельгангеровская маска трескается, на секунду — всего лишь на мгновенье — показывая суть. Серена верна своим словам. Серена не показывает своих эмоций даже единственному родному человеку. — Все зависит от того, смогу ли я продать дом в кратчайшие сроки. Продать дом, который они покупали с Аято вместе, продать дом, который обустраивала лично она, продать дом, в котором родилась Хииро, продать дом, в котором отец по вечерам играл на скрипке, продать дом, в котором мама училась готовить пирог, чтобы порадовать своих близких, хотя никогда в своей жизни не стояла у плиты, продать дом, в котором на расписных стенах были высечены их общая боль и общее счастье. Мун Соль не скажет, но Хииро знает: Серена тоже хочет избавиться от своего клейма. *** «Вершина», о которой спрашивал ее Деку, на самом деле называется «социальной лестницей». Во всяких школах есть популярные ребята, рядом с которыми хочется находиться просто потому, что они — сила. У них могут быть разные оценки, от удовлетворительных до высших баллов, но вся соль заключалась не в этом: такой тип людей умеет зарекомендовать себя в обществе определенной манерой поведения, это одновременно и сила, и безграничная опасность, потому что когда ты взбираешься на самый верх, считай, все дороги перед тобой открыты. Бакуго в их классе средней школы был именно таким типом: у него были превосходные оценки, превосходная причуда, к нему тянулись люди, ощущая силу, и Кацуки чувствовал вседозволенность. Выросший в атмосфере постоянного, почти слепого обожания, он знал: что бы он ни сделал, никто не посмеет его остановить, потому то он лучший. Поэтому своей жертвой он выбрал самого слабого, человека, который в это общество никак не вписывался, — Изуку Мидорию. С Хииро была другая ситуация: Хииро хотела добиться всего сама. Ни своей причудой, ни своей родословной, она хотела как можно сильнее походить на отца, который своей славы тоже добился сам. Аято Мори, как и Изуку, прогнозировали посредственное будущее максимум механика или инженера в геройском агентстве, но он силой протолкнул себя на вершину иерархии и даже сам основал свою геройскую организацию. Аято Мори добился успеха, не имея рядом с собой единомышленников, и Хииро хотела так же. Хотела сама пробиться к славе, чтобы никто ей не помогал — хотя возможностей было тысячи. Хииро могла поступить в Юэй по рекомендациям. Хииро могла улететь в Китай и уже начать геройскую деятельность в агентстве Мори, которым теперь руководила ее мать. Хииро могла бы встретиться с несколькими героями-про и обучаться у них «по старой семейной дружбе», но она выбрала Японию, Юэй и вступительный экзамен. Выбрала жить так, как мог бы жить Изуку Мидория. Для Деку жизнь Хииро, даже такая — уже вершина. А Кацуки с этой вершины слетел. Сейчас ей приходится на некоторое время выйти из класса, чтобы оформить заявку на Спортивный фестиваль. Хииро, в частности, надо было подать заявление о том, чтобы пронести дополнительный инвентарь — скрипку, поэтому в пункте регистрации она задерживается достаточно надолго. Благо, следующим уроком их ждет не Айзава, а всего лишь английский с Сущим Миком, который и сам-то не особо горит желанием слишком сильно акцентировать внимание на дисциплине. Мик больше раздолбай, чем преподаватель, и благодаря этой своей особенности он легко находит общий язык с учениками. Когда Хииро возвращается обратно в коридор, то видит, как вокруг ее класса выстраиваются ученики. Толпы студентов кучкуются около класса 1-А, что-то оживленно обсуждая, и в гуще этой толпы Хииро не может рассмотреть абсолютно ничего. В класс приходится пробираться чуть ли не с боем. Хииро вежливо твердит «извините» каждому второму, когда задевает локтями бока учеников, и в конце концов она вваливается в помещение, поправляя на плече сползшую лямку от футляра скрипки. — Что происходит? Такое ощущение, будто я только что прошла полосу препятствий Спортивного фестиваля. Хииро оглядывает одноклассников. У Урараки вид очень озабоченный происходящим, Иида педантично поправляет очки на переносице. — Собственно, они здесь из-за фестиваля, — отвечает он, окидывая взглядом толпу. А. Так вот оно что. Иерархия на геройском курсе не такая явная, как в типичных муниципальных школах, но она есть и будет всегда в любом обществе. Общество — это система; система нынешних первогодок дала трещину, когда класс 1-А пережил нападение Лиги Злодеев. О классе 1-А говорят по телевиденью, их приглашают на ток-шоу и за ними ведут охоту репортеры. А еще негласно всем известно — после _такой_ битвы путь в геройство им заказан. Каждого ученика возьмут без собеседования в любое агентство просто потому, что он пережил эту катастрофу. У каждого из них уже появился опыт, а опыт — ценная валюта в системе поиска кадров. Хииро провожает взглядом Бакуго, небрежно закинувшего рюкзак на плечи. Он останавливается напротив этой толпы, медленно вынимая из ушей наушники. Хииро думает, что он как будто бы специально это делает, когда мажет взглядом по хмурым и осуждающим лицам. — С дороги, отбросы. — Бакуго, в приличном обществе говорят: «Отойдите, пожалуйста», — вежливо напоминает ему Мина, хотя Хииро сомневается, что в лексиконе Кацуки существует слово «пожалуйста». Как и «спасибо», собственно, но об этом она решает промолчать. — Какая разница? От них не останется ничего после фестиваля, — удивительно, что он вообще отреагировал на выпад Мины, но отчего-то Хииро кажется, что дальше будет только хуже. — Тот, кто рискнет потягаться со мной, немедленно проиграет. Я уничтожу каждого, кто встанет у меня на пути, и если уж эти отбросы высказали желание назвать себя противниками, то стоило бы начать экзекуцию прямо сейчас. О, нет. Хииро противно морщится. Кацуки опять лезет на рожон. — Ой-вэй, а я и не ожидал, что вы будете такими высокомерными! Толпа расступается, показывая своего негласного лидера. Лицо мальчишки, стоящего в дверях, Хииро не знакомо. Она с уверенностью может сказать: с этим человеком они никогда не виделись, не пересекались и никаких дел она с ним не имела; в усталых, мутно-фиолетовых глазах читается всепоглощающее безразличие, да и выражение лица у говорящего очень, очень спокойное, Хииро бы сказала — непроницаемое. — Не думал, что класс 1-А настолько зазнался, что даже не воспринимает остальных как потенциальных конкурентов. Ну, да. Общество — система. То, что говорит один, автоматически проецируется на остальных. Бакуго только что подставил их всех. — Закрой пасть и съебывай отсюда, — Бакуго смотрит на него исподлобья, вся его поза — со спрятанными ладонями в карманах — выражает мнимое превосходство. Мнимое, потому что Мори узнает это поведение: Кацуки специально лезет на рожон, чтобы… Чтобы «что»? Здесь нет тех, перед кем он мог бы покрасоваться, большая часть класса его недолюбливает из-за скверного характера и гуляющих среди газет и репортеров слухов, Кацуки ни к чему показывать напускную агрессию, если он только специально не хочет оттолкнуть от себя людей. Мори задумывается: вероятно, у него снова заиграло шило в жопе, и он вообразил, что способен в одиночку противостоять целой толпе. Бакуго загоняет себя в угол, чтобы почувствовать себя героем, когда он завершит войну длиною в год. Агрессия — просто способ самоутвердиться. Показать, что он способен находиться на вершине без посторонней поддержки и помощи. Вот только Хииро теперь знает, к чему это может привести. — А иначе что? — ухмылка незнакомого мальчишки становится шире, в его глазах — напускной азарт. — Мне тоже придется прыгнуть с крыши? О, нет. Нет, нет, нет. Хииро шипит про себя, в ее глазах полыхает пламя, и, вообще-то, в другой ситуации она бы не вмешивалась, но произошедшее с Деку научило ее одной простой вещи — тому, что безразличие тоже своего рода убийство. И она вмешивается: Хииро резко возникает рядом с Бакуго, хватая его за локоть, и предупреждающе сжимает пальцы, почти впиваясь ногтями в его кожу. — Кацуки-кун хотел сказать, что конкуренция на фестивале важна. Будем с нетерпением ждать противостояния с вами, так что выложитесь на полную. Бакуго напряженно сжимает челюсти, пялясь на невзрачного паренька, а тот ухмыляется противно так, мерзотно, явно зная — задел за живое. Специально подобрал слова, чтобы не сломать, но вывести из равновесия, которое у Бакуго и так шаткое. Никто в классе не говорил при Бакуго и Хииро об Изуку Мидории и о трагедии, произошедшей год назад — это своего рода негласное правило, потому что напоминать об этом будет только конченный кретин. Каждый имеет право искупить свои грехи, и, как бы необыкновенно это ни звучало, людям свойственно меняться. Бакуго меняется. Пытается жить дальше, даже, черт возьми, пытается совершать добрые поступки, но Хииро знает: он руководствуется собственным чувством вины. То, что произошло, не отпустит его никогда — даже если общество вдруг забудет об этом инциденте. Хииро чувствует, как под пальцами напрягаются мышцы Бакуго, видит, как на его запястьях вздуваются вены, как он сжимает кулаки и как мрачнеет его взгляд. В глазах Кацуки — чистая, нефильтрованная ярость. Еще секунда — и бомба замедленного действия взорвется. Но он молчит. Он не лезет в драку, хотя это было бы в его духе. Сдерживается, хотя внутри все полыхает. — Я думаю, мы пойдем, — Хииро надеется, что она поступает правильно, когда уводит Бакуго. — Но честно говоря, — когда они проходят мимо зачинщика, Хииро немного тормозит, — сыпать соль на рану своего предполагаемого противника — дерьмовый способ самоутвердиться. Подумай об этом на досуге. — Ты совершенно меня не знаешь, — юноша прищуривается, и Хииро замечает в уголках его глаз мелкие морщинки, приходящие с возрастом; вот только они одногодки, — и смеешь выстраивать обо мне какие-то предположения? — Смею. Первое впечатление, знаешь ли, очень важно. — Мне чудилось, что на геройском курсе расценивается сила, а не умение чесать языком. — Пусть так, — Хииро решает сгладить углы, потому что понимает: парень это делает специально. Такой вот тип энергетических вампиров, которые за любую фразу смогут ухватиться и вывернуть все так, как нужно им. С ним разговаривать бесполезно. Когда она выходит из класса, толпа перед ней расступается, но Бакуго провожают тысячи пар горящих глаз. Даже Мори чувствует их спиной — чужие взгляды жгут лопатки, но она только поджимает губы. Они петляют по коридорам, и Хииро специально выбирает длинный путь, чтобы пар Кацуки немного поутих. Хииро рефлекторно затаскивает его на крышу — туда, где ее недавно развинтил Деку — и с силой толкает Бакуго к стенке. Хииро сама не понимает, почему так получилось, но, видимо, из-за происходящего разозлилась и она сама. — Ты опять за старое. Бакуго разворачивается на пятках, избегая столкновения со стеной, на развороте заносит ногу, чтобы ударить Хииро по колену, но она ловко хватает его за лодыжку. Бакуго зависает, стараясь сохранить равновесие; Хииро радуется, что достаточно хорошо натренировала свою реакцию. — Если так и будешь себя вести, то пострадает весь наш класс. — Они просто отбросы, с чего бы мне думать о них? Кацуки нужно выпустить пар, и он с силой бросает в Хииро рюкзак, чтобы переключить ее внимание. Хииро приходится отпустить его ногу и чуть наклониться в бок, чтобы увернуться. Она вздыхает. Не стоило нарываться на неприятности с другими классами, не стоило Бакуго говорить такие вещи в их адрес. Хииро никого не считает отбросами, но элементарная соперническая этика должна быть присуща таким школьникам, как они. Бакуго снова об этом забыл, спустя год. — Ты ведешь себя, как маленький избалованный ребенок. Прекращай. Даже если ты уверен в победе, это не повод принижать остальных участников. Кажется, будто Бакуго нападает на нее. Искры из его ладоней летят в глаза, становится жарче, чем прежде, рядом с Бакуго в принципе опасно находиться, потому что, ну, кто знает, что взбредет в его поехавшую башку — и Мори продолжает отходить назад, уклоняясь от всех ударов. Вообще-то драки в Юэй, как и во всех школах, запрещены, но Хииро знает — Бакуго просто нужно куда-то выплеснуть эмоции, мерзкие, разъедающие, ч е л о в е ч е с к и е. То, что происходит — просто его попытка успокоиться. Если бы он действительно был не в себе, все бы закончилось далеко не бездумными ударами. — Будешь мне нотации читать? — Бакуго рычит. От злости наливаются кровью его глаза и становится видна тонкая прожилка, рассекающая висок. — Схуяли ты вообще ко мне прицепилась? Не твое собачье дело, что и кому я говорю. Подумай лучше о себе, а ко мне не лезь. Хииро не воспринимает его слова. Она знает: если она прекратит лезть, то, в конце концов, потеряет Бакуго, как и Изуку Мидорию. Кацуки только на словах такой громкий, жуткий и невыносимый, но она знает — ему, как и любому другому, требуется помощь. И поддержка. Человек не может существовать в вечном одиночестве, и сколько бы Бакуго ни храбрился — ему завидно, когда он смотрит, в каких хороших отношениях находятся его одноклассники, ему завидно, когда вокруг той же Мины Ашидо собирается компания, ему завидно, потому что рядом с ним нет тех людей, которые хотели бы к нему тянуться. Все это Бакуго растерял, когда раскрылась травля над его одноклассником. Отчасти — справедливо. Отчасти — жестоко. — «Не твое собачье дело» перестало работать еще после похорон Изуку, Кацуки. Ты и сам это прекрасно знаешь. Бакуго умерит свой пыл к концу дня и сам поймет, что Хииро говорит дельные вещи. Кацуки взрывной, но не дурак: он знает, что из всего класса на его стороне только Хииро. Остальные не скажут ему этого, никто не признается, что они на самом деле боятся Бакуго. Некоторые считают, что ему действительно нечего делать на геройском факультете: слава человека, который довел своего одноклассника до самоубийства, разлетается до сих пор, для всех его рвение спасать — предмет для обсуждения. Искупление грехов, как предполагают многие. Но доверять человеку, который однажды загубил своего друга — дурное дело. — Не строй из себя спасительницу, — Хииро замечает, как опасно поблескивают искры причуды на его пальцах совсем рядом с ее лицом. — Только дурак купится на твою псевдозаботу. Ты всего лишь пытаешься заглушить чувство вины, и я повторю тебе снова и снова — не лезь ко мне. Хииро молчит. То же самое она могла бы сказать о Кацуки, но выбирает путь благоразумия, сдерживая в себе все яростно-человеческое, что по-другому можно назвать Злом. Зло существует в каждом из нас, но подавляется оно в разной степени. Бакуго действует неразумно, все его попытки ударить ее — смешны и несуразны, но в следующую секунду Кацуки натурально прорывает. Хииро знает: крыша человека может отъехать в любой момент, в данной ситуации триггером, вероятно, послужило ее упоминание Изуку. Раньше это было табу, а сегодня кое-кто сам порылся в чужой могиле и добрался до месива, которое раньше можно было назвать сердцем. Взрыв все-таки происходит, слабый по мощности, но от волны Хииро проезжается по кафелю подошвами кед, а лопатками впечатывается в ограждение. Если бы взрывная волна была чуть сильнее, ее определенно бы выкинуло за пределы крыши. Мори опирается о бортик, пытаясь вернуть себе способность дышать. Кацуки тяжело дышит — он смотрит на нее, смотрит бешено, немигающим взглядом, но постепенно его пульс успокаивается. В голове проясняется; Хииро замечает в его глазах осознание ситуации, и он медленно выпрямляется, глядя куда-то себе под ноги. В таких ситуациях принято говорить «извини», но Бакуго не извинился даже на похоронах. Следовало бы кинуть его, и дело с концом. Хииро не нужны эти больные перепады настроения, не нужна эта опасность, да и слишком уж вспыльчивых людей Мори не любит. Кацуки определенно не тот, кого бы она хотела видеть в своем списке возможных друзей, но продолжает спасать его жопу там, где это требуется, продолжает доставать его периодическими нравоучениями о том, что надо делать, а что не надо. Они и сами от этого не в восторге, но есть кое-что, что связывает их больше, чем дружба. Изуку. Хииро отлипает от ограждения, пока Бакуго плетется к рюкзаку. Деловито закидывает себе на плечо, будто ничего и не было, но голос его слышится приглушенно: — Не думай, что я тебе хоть капельку благодарен. Читай, как: «Прости. Я знаю, что ты лучше меня». Хииро качает головой, но Кацуки этого не видит. Погода сегодня полна сожалений.

***

У Деку тонкие руки, настолько тонкие, что Хииро могла бы обхватить рукой два его запястья. А еще бледная кожа: на солнце кажется, что она и вовсе полупрозрачная, и крови как таковой в Деку нет, потому что вены скрыты за толстым слоем черных повязок. Деку в такую жару носит футболки, но неизменными остаются перчатки и эти ленты на руках — эластичные, от запястья до локтя, как будто бинты, но все-таки — не совсем. Хииро знает, что в этих повязках спрятаны лезвия. Жаль, что не под языком, чтобы убить моментально, потому что слова иной раз могут быть чем-то большим, чем просто звуковым колебанием. Хотя, это как еще посмотреть, потому что тогда, на крыше, Деку вполне был способен развинтить ее сущность — только не захотел этого. Позволил уйти, решить самой, по какому пути последовать — как будто взращивает, лепит что-то свое, но аккуратно, чтобы она не заметила последствий. Хииро так и не спросила, откуда у него причуда, зато Урарака каждый день спрашивает, откуда у нее ссадины, порезы и синяки. Хииро отчасти говорит правду — мол, готовлюсь к Спортивному фестивалю — и заклеивает пластырь на расшибленной коленке. Через сутки после того, как Бакуго чуть ли не сбросил ее с крыши, Хииро на тренировке с Деку задумывается о теории хаоса. О том, что случайные линейные события в корне меняют восприятие времени и известную концовку, но, в отличие от детерминизма, в хаосе не будет четкой последовательности. В хаосе нет причин, он же беспорядочен, как и причуда Бакуго, определяющая его суть. Можно ли сказать, что причуды определяют человека? Если исходить из этой мысли, то какая она — Хииро Мори — на самом деле? Есть ли что-то, что будет определять ее как человека, а не как героя? Ее мысли, ее чувства, вся ее сущность проходит через мелодию на скрипке, пальцами — по струнам, на плавно-певучий мотив, и Деку, вокруг которого мерцают шарообразные молнии, замирает. Звук от скрипки формирует поток энергии, он искрится, давит на сознание и будто бы припечатывает к земле. А потом он формируется в нечто отличное и сгущается, как сгущается мрак, становится вязким и будто бы осязаемым. — Давай, — шепчет Деку и смотрит внимательно, но через беспорядочные искры Хииро не видит его выражения лица. — Давай, Хииро, удерживай его. Концентрируйся на потоках, чтобы не потерять. Но в голове у Хииро снова всплывает образ ее отца. Мелодию режет противный минорный звук — ошибка — и энергетические потоки исчезают. Деку не сдерживает разочарованного вздоха. — За две недели это можно считать прогрессом, но это вряд ли тебе чем-то поможет на Спортивном фестивале, — честно комментирует он, буднично собирая лезвия по площади. — У тебя будут сильные противники, а это — максимум, который ты можешь предложить в битве один на один. Будет чудом, если не вылетишь в самом начале. Хииро рассматривает скрипку. Уже немного поцарапанная, но струны — тугие, прочные — порвать их не получится, если случайно зацепишь или потянешь. Такие Хииро встречаются впервые, но она решает не спрашивать, где именно Деку заказывал эту скрипку. — Ее можно было бы усовершенствовать, но навряд ли Хатсумэ согласится этим заниматься за ночь до начала фестиваля. Так у меня был бы хоть какой-нибудь шанс. Обидно — ничего не скажешь; Хииро хотела показать всем, на что способна, но в итоге провалится с крахом. Остается только сцепить зубы и героически принять удар. Учитывая, каким зрелищным будет фестиваль в этом году, Мори не сомневается, что общество будет на каждом шагу обсуждать юных героев. В том числе и ее провал. — Разве это было бы честно? — Класс поддержки с ног до головы напичкан своими изобретениями, — пожимает плечами Хииро. — А я уже зарегистрировала свою скрипку. Всем все равно, какая она — усовершенствованная или нет — главное, что бумажка о ее наличии на столе присутствует. — Надо было подумать об этом заранее, — Хииро замечает, как Деку удрученно опускает голову. — Может быть, я мог бы что-нибудь сделать. У меня бы хватило времени на составление чертежа и все такое… Хииро замирает. Чертежи. Аято Мори был гением. Жаль только, что его дочке не передалась способность создавать. — Так дело только в чертежах? Конечно! Деку же умный, очень, очень умный, Хииро почти уверена, что в Лиге Злодеев он и мозг команды, и стратег, и вообще, все, что связано с мыслительным процессом, валится на его плечи. Он был таким и в средней школе, хотя особо-то и не гнался за оценками. И почему Хииро раньше не пришло в голову использовать его мозг? Решение проблемы было буквально на поверхности. Деку удивленно наклоняет голову в бок, а Хииро, окрыленная своей идеей, подхватывает рюкзак. — Чего стоишь? Пошли-пошли, нам надо срочно ко мне домой. Сгущаются сумерки, опускаются дымкой сновидений на крыши домов, гонимые светом уличных фонарей. Хииро смотрит на наручные часы: последний автобус до города стартует через пятнадцать минут, а в общагу она безбожно опоздает. — Иида меня снова убьет. *** Хииро щелкает ключами и тихонько приоткрывает дверь. Она вслушивается: матери дома нет, что удивительно, и Мори осторожно заходит в прихожую, но пока не включает свет. Мун Соль все еще не продала дом, или не нашла хорошего риелтора или потенциального покупателя — не важно; важно то, что у стены стоит ее небольшой чемодан, но туфель на обувной полке не наблюдается. О том, куда она могла пойти на ночь глядя, Хииро думать не хочет. Она включает свет абсолютно буднично, машет Деку, чтобы заходил следом за ней. Деку мнется в прихожей, ему отчего-то некомфортно, и он постоянно оглядывается. Вытягивается по струнке и стоит весь такой напряженный, пока Хииро, даже не разуваясь, проходит дальше по коридору. Дом без нее пустеет. Осталась еще какая-то мебель в коридорах и в кухне, но Мори знает — в ее комнате вообще пусто, все было перенесено в общежитие и остались только кровать и гардеробный шкаф. Хииро сознательно не заходит в свою комнату. Она поднимается по винтовой лестнице на второй этаж и замирает напротив кабинета своего отца. На протяжении десяти лет они с мамой не заходили туда. Никто из них не перебирал вещи Аято после смерти, никто не ворошил остатки прошлого. Хииро сомневается, что дверь вообще осталась открытой — мама могла ее запереть, чтобы не было соблазна заходить туда, и отчего-то Хииро не решается дернуть за ручку. Почему-то именно в этот момент Мори больше всего нуждается в поддержке, а единственный, кто сейчас находится рядом — это участник Лиги Злодеев, который по каким-то причинам вызвался ей помочь. Хииро вздыхает и оборачивается к Деку. Впрочем, одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что на этот раз помощи от него ждать не придется. — Ты чего застыл с таким перекошенным лицом? — Я нахожусь в доме героя номер один в Китае и первого беспричудного героя Японии. Это дом буквально моих кумиров, — Деку, как рыба, выкинутая на сушу, моргает круглыми выпученными глазами и тыльной стороной ладони вытирает капельки пота, выступившие на висках. — Как думаешь, что я сейчас чувствую? — Вероятно, тебе очень плохо. Принести водички? Мне кажется, ты сейчас упадешь в обморок от перенапряжения. — Ты просто не можешь понять мой восторг! — Ну, — Хииро неопределенно пожимает плечами, — не отрицаю. Для Хииро этот дом — просто дом. Воспоминания, которые скоро будут проданы какому-нибудь богатенькому человеку. Но Деку нужно отдать должное — ей стало немного легче. Хииро открывает дверь. Не заперто. Если рассуждать о хаосе, то эта комната была бы его олицетворением: на рабочем столе Аято — стопка различных бумаг, исписанных, помятых и даже разорванных, среди этой кучи можно заметить пару пластинок; рядом, на тумбочке — магнитофон, покрытый толстым слоем пыли. Пыль здесь везде: на шкафах, на рабочих инструментах, на фортепиано, которое до сих пор стоит с открытой крышкой в углу комнаты, на недоделанных изобретениях. Все стало бессмысленным, но сохранилось во времени, оставшись нетронутым. Хииро уверенно проходит к столу. Сдувает слой пыли с бумаг и усаживается на стул. Начинает разбираться в чертежах: она уверена — ее отец конструировал и улучшал все, что только можно, значит, однажды он пытался придумать что-то и для музыкальных инструментов. Аято был тем человеком, который редко задумывался о смысле — он просто делал, и все. Деку так и стоит на пороге, но через некоторое время неуверенно делает шаг. Он рассматривает потускневшие картины на стенах, делая вид, что ему очень интересно, проводит пальцем по запыленным полкам с книгами. Берет одну из них, сдувая пыль. Читает длинное, занимающее всю обложку название. Деку листает пару страниц и с непроницаемым лицом ставит книгу обратно. Он чувствует себя безбожно тупым. Хииро копается в чертежах, вытаскивает документы из тумбочек и ящиков, пытается найти хоть что-то похожее на улучшение скрипки, пока Деку с умным видом рассматривает кабинет, не решаясь залезать в мысли одного из своих кумиров. Он перебирает пластинки, рассматривает холст с незаконченной работой, подмечает, что краска в масляных тюбиках бесповоротно засохла, а потом натыкается на детский скейтборд. Он садится на корточки, рассматривая его, и замечает нечто, похожее на двигатель. — Что он пытался сделать с несчастным скейтбордом? — В четыре года я хотела научиться делать трюки на скейте, как старшие ребята, и папа посчитал, что будет круто заставить его летать. Мол, такого скейта точно ни у кого не будет. — А оно работает? — Деку крутит колесики на скейте, и только после этого вопроса Хииро поднимает на него взгляд. Она задумывается, прежде чем ответить: — Лучше не трогай. — Понял. Деку ставит пыльный скейт на место. Кто знает, что во время создания такого шедевра взбрело в голову Аято. В одном из ящиков Хииро обнаруживает записную книжку: она потертая от времени, в ней специально вклеенные листы, и, пробежавшись взглядом по строчкам, Мори понимает, что это дневник. В середине блокнота она замечает рисунки и комментарии, какие-то заметки на полях, и понимает, что это именно то, что нужно. Аято рисовал модель скрипки, чтобы в будущем создать на ее основе нечто новое, но в его записях разобраться сложнее, чем в высшей математике. — Вот, Деку, смотри, — она протягивает дневник юноше. Деку, взглянув на потертые страницы, сглатывает тугой ком в горле. — Я не достоин прикасаться к записям великого героя… — Я — продолжение этого великого героя, — Хииро, не удержавшись, закатывает глаза. — И я говорю тебе: ты можешь прочитать. Деку с опаской косится на нее, будто не веря в ее слова, но дневник все-таки забирает. Он с задумчивым видом изучает страницы, листает книжку и переворачивает ее вверх тормашками, чтобы понять кривые иероглифы: — Кто же знал, что у великого героя настолько ужасный почерк. — Возможно, его мозг работал на опережение рук, — Хииро подпирает ладонями подбородок. — Я читала, что многие гении страдали подобным. Деку не отвечает, погрузившись в изучение. Хииро кажется, что проходит вечность, прежде, чем он снова начинает говорить: — Такое ощущение, будто я только что прочитал Священное писание. — Если это — Священное писание, тогда я — Иуда, — скупо отвечает Хииро. — Сможешь повторить то, что нарисовано на этих чертежах? — Это ранние наработки, — Деку показывает ей потертые страницы, указывая на дату. — Не факт, что это все будет работать в реальности. На такое конструирование требуется время, и не факт, что оно вообще окупится. — У нас все равно нет другого выхода, — Хииро устало трет переносицу. — Ладно, скажу по-другому: я подарю тебе этот дневник, если сможешь повторить то же, что нарисовано на чертеже со скрипкой. Деку, кажется, выпадает из реальности. Подарить дневник героя с его нереализованными идеями, заполучить себе некоторые чертежи механизмов, с которыми работал Аято — для Деку это что-то невообразимое. Хииро знает, как его подкупить, и, кажется, не прогадала с вознаграждением. — Н-но я не так хорошо занимаюсь механикой, как на факультете поддержки… — на секунду, буквально на секунду Хииро узнает в Деку прежнего Изуку Мидорию, не уверенного в своих силах, но такого талантливого и упертого. — А-а вдруг я что-то сделаю не так? — Мой отец не думал об этом. Он просто делал. И тебе, Деку, нужно поступить так же. Деку опускает взгляд на страницы, о чем-то думая. Хииро не замечает, как ногтями впивается в кожу на ладонях: сейчас Деку — ее последняя надежда, потому что сама Хииро никогда не была достаточно умной, чтобы понять отца — не то, что его записи. — Хорошо. Я сделаю, — Деку уверенно кивает сам себе, и Хииро облегченно выдыхает. Она не знает, что целью Деку был именно этот дневник.