My evil, my love

Запись №1

Здравствуй, милая!

Я надеюсь, ты никогда не прочитаешь эти строки. Я надеюсь, ты никогда не найдешь дневник. Я надеюсь, ты продашь дом, а все мои вещи сожжешь при случае. Или продашь на запчасти. Можешь даже отдать на благотворительность, главное, чтобы от них ничего не осталось. Я уверен: после моей смерти ты все равно не захочешь, чтобы что-либо напоминало обо мне. Это правильно. Тебе и Хииро нужно двигаться дальше.

Двигаться дальше. Хииро статична. Хииро кажется, будто она тонет в собственной черной дыре: любое движение ощущается медленным, каждый шаг — будто в замедленной съемке. Она может ходить и бежать, но ей вечно будет казаться, что после того дня ничего в ее жизни, в общем-то, не изменилось. Часы показывают пять сорок утра. Хииро наматывает второй круг, пытаясь унять мысли. Хииро бежит, но по сути своей она — все еще статична: действительность ощущается в замедленной съемке, она шакалит качеством, с каждым шагом в глазах четко ребят пиксели. Она не спала нормально целую ночь, хотя Деку говорил ей отдохнуть: она постоянно просыпалась каждые сорок минут, чтобы из своей старой, детской комнаты, практически до потолка покрытой пылью, выйти в коридор и взглянуть на тонкий росчерк света, видимый из кабинета отца. Деку не закрывал дверь — вероятно, не хотел подрывать возникшее между ними эфемерное доверие; и отчасти Хииро была ему благодарна за это. Просыпаясь каждые сорок минут и глядя на этот тусклый росчерк света, она вспоминала, как точно также просыпалась в детстве, чтобы понаблюдать за работой своего отца. Она следила за ним совсем-совсем тихо, аккуратно переступая скрипучие половицы, чтобы быть незамеченной; а потом пряталась от мамы под пуховым одеялом, делая вид, что все это время спала. Хииро статична. Хииро все еще где-то там, в своем счастливом прошлом, в котором не знает, что такое смерть. Хииро статична, и по силе своей тоже — это ее главная слабость. Хииро растет, меняется внешне, но совершенно никак не может измениться внутренне. Травма поглотила ее — и в ее объятиях ей было легче всего. Она опирается о колени, пытаясь перевести дыхание. В глазах рябит, яркое солнце будто бы выжигает радужку. Хииро зажмуривается, то ли пытаясь отогнать мысли, то ли собрать себя по кусочкам в очередной раз. Она делает вдох и выдох — все точно также — но осознает, что не может дышать полной грудью. Не могла все это время, с момента смерти отца. Может ли сейчас? Хииро оборачивается. Дверь в дом остается открытой. Из дверного проема виднеется силуэт: Деку машет ей рукой, взъерошенный, но с горящими зеленью глазами; призывает вернуться, вероятно, окончательно доработав проект. Он выглядит совершенно обычно: так, как может выглядеть любой пятнадцатилетний подросток, не состоящий в сомнительной террористической организации; Деку обычен в своем проявлении, но от последний мысли Хииро бросает в мелкую дрожь. Она отвечает ему коротким взмахом руки, выпрямляясь. Солнце, несмотря на раннее утро, начинает припекать. Хииро статична. Насколько статичен Деку? Насколько реальна его жажда мести, и какую роль в этом играет она? Хииро представляет картину его глазами, и ей становится тошно от самой себя. Девочка, которая ему нравилась, ничего не предпринимавшая для того, чтобы защитить от буллинга, постепенно восходит на вершину и становится героем-про. Где это хваленая карма, о которой все говорят? Хииро тошно от себя, себя же она постоянно и избегает. Поэтому она — статична; ей намного проще было бы наблюдать за изменениями Деку, за положительной динамикой, она бы даже простила, если бы он все-таки совершил месть, не улыбался так ярко-ярко, когда смотрит на нее. Хииро прячет взгляд, заходя в дом, и спешит сразу же занять ванную. Она захлопывает дверь практически без слов и почти сразу включает душ. На самом деле — около десяти минут она просто сидит под дверью. Как это невыносимо, Господи, кто-нибудь, убейте ее. Хииро статична, а вода — панацея. Она не смывает мысли, с которыми живешь. Хииро из этих мыслей состоит, она вылеплена из них, вся ее личность строится на них, и когда она вот-вот готова была отпустить травму, когда она вот-вот готова была начать двигаться дальше, появляется он. Деку не статичен, но заставляет Хииро тормозить. Откатиться на несколько лет назад, в их среднюю школу. Всем своим видом, всем своим существом он запирает ее в вакууме из прошлого и совершенных ошибок, и смотрит, как она барахтается внутри, пытаясь выплыть наружу, но давится водой только сильнее. Скажи, Хииро, каково тебе жить, зная, что ты — причина боли другого человека? Хииро гонит от себя навязчивые мысли, пытаясь заменить насущным. Например, грядущим фестивалем. — Можно тебя проводить? — Деку спрашивает разрешения, будто бы это что-то меняет. Говорит осторожно и мягко, считывая ее настроение. Хииро неопределенно пожимает плечами. Она не знает. Она не знает, хочет ли видеть его рядом с собой. Не знает, нужно ли им и дальше общаться, и уж тем более не знает, стоит ли принимать его подарок. Футляр от скрипки лежит прямо у входной двери — у нее не было времени опробовать новое изобретение, поэтому ей придется Деку довериться. От этого тоже странно. Деку однажды доверился ей тоже, но Хииро ответила бесцветным безразличием. — Только до ворот! Обещаю, даже не заговорю с твоими одноклассниками. — И не попадайся на глаза Бакуго. — И не попадусь на глаза Бакуго. Как странно. Он ведет себя совершенно безобидно. Улыбается ей, соглашается во всем. Хииро подсознательно ждет от него выпад, думает, что в кармане он прячет нож. Лучше бы все было именно так. Но Деку не делает ничего странного, хотя по его виду кажется, что ему немного дискомфортно: они идут в молчании, и молчане это — напряженное, гнетущее; он постоянно поворачивается к ней, явно хочет завести беседу, но останавливается, одергивая себя. Вероятно, на лице Хииро все ее мысли написаны. Даже спрашивать ничего не нужно. Ранним утром ни на остановках, ни в метро практически нет людей. В вагоне они сидят только вдвоем. Хииро обеими руками обнимает футляр, перебирая мягкий ворс подушечками пальцев; смотрит на цветастые плакаты перед собой, расклеенные на дверях. «Приходите на Ежегодный Фестиваль!», «Реклама диетической и экологически-безопасной еды», телефоны доверия, если вы в тяжелой жизненной ситуации и вам не к кому обратиться. «Ритуальные услуги и кремация». — Дневник забрал? Хииро решает нарушить молчание первой. Деку, вероятно, уже весь извелся. — А? Да… — Хорошо. Она опускает взгляд. Ей кажется, что это меньшее, что она могла бы для него сделать. Принесенную травму материальным не откупишь. — Ты волнуешься? Хииро медленно кивает. Наверное, это ощущение можно назвать именно так. — Эй, — Деку пододвигается к ней ближе, практически касается своим локтем — ее; наклоняется, заглядывает в лицо, чтобы увидеть и ее глаза. Хииро не отводит взгляд: зеленые глаза Деку будто гипнотические. — Все будет хорошо. Все будет хорошо. — Ты справишься. Ты справишься, Хииро. — Я знаю, что не совсем тот человек, от которого ты ждешь поддержки, но я бы хотел, чтобы ты знала. Даже если изобретение не сработает, и я где-то налажал в расчетах твоего отца, это будет совершенно не твоя вина. Никто не будет винить тебя в этом, и никто от тебя не отвернется. Мир не настолько враждебен к тебе; и он намного добрее, чем ты думаешь. — Этого всего не было бы, если бы ты не сломал мою скрипку. — Но сколько бы ты тогда продолжала загонять свой дар в рамки и жить одной мыслью об отце? Хииро хочет съязвить, но вовремя прикусывает язык — потому что Деку в чем-то прав, как ни крути. Причуда перестала действовать сама по себе после похорон, привязанная к одному предмету-медиатору; это как общаться с посредником, не в силах понять ни себя, ни собственный организм. Хииро это понимала прекрасно, но относилась спустя рукава все это время — поэтому даже не говорила маме, когда начала замечать первые изменения. Ей думалось, что никому нет резона ломать вещь, которую она любит всем сердцем. Деку сломал не скрипку, но ту часть Хииро, которая все еще цеплялась за прошлое и травму; Деку сломал ту маленькую девочку, которая своими руками положила рукотворный Аято Мори металлический шлем и отпустила за горизонт реки. Деку сломал ее для того, чтобы воссоздать из обломков что-то новое; вероятно, ту Хииро, которую он представлял когда-то; сильную и волевую. Жаль, что настоящая Хииро едва ли подходит под это описание. — О чем ты думаешь? — спрашивает Деку; они проезжают одну из центральных остановок, и поток людей постепенно заполняет пространство. Становится теснее и душнее, но Хииро все еще не поднимает взгляда. Мир сужается до одного вагона поезда, потом до двух сидений, потом — до глаз Деку. — О том, что этого всего недостаточно, — отвечает она, переведя взгляд на табло. — И о том, что мы проехали нашу станцию.

***

Хииро надеялась, что хотя бы сегодня придет одной из первых, раз они вышли раньше, но из-за того, что они проехали станцию, она опаздывала еще сильнее, чем все это время до. Им с Деку пришлось идти в гору около сорока минут кряду; он нес ее сумку с формой, чтобы было легче идти, и к концу пути они стояли у ворот изрядно запыхавшиеся. Из-за стресса и недосыпа Хииро уже начинала чувствовать усталость; а ведь это только начало ее длинного дня. Переведя дух, она осматривается: вероятно, все ученики уже давным-давно находятся в корпусе, поэтому никто Деку не заметит рядом с ней. — Я буду болеть за тебя! — Деку отдает ей сумку; когда Хииро ее забирает, он мимолетно пальцем касается ее мизинца. — Еще неизвестно, под каким номером ты будешь? Впрочем, не важно, я посмотрю трансляцию… — … от начала и до конца, — заканчивает за него Хииро — и осознает, что ее легкая улыбка — не натянута. — Я знаю. Ты всегда ее смотрел. Деку улыбается неловко. Хииро машет ему рукой на прощанье, разворачиваясь круто — и уходит, даже не оборачиваясь. Она делает несколько вдохов и выдохов; внутри здания, благодаря кондиционеру, дышится легче. Или это от того, что Деку рядом нет? Все уже наверняка готовятся к выходу. В раздевалке уже никого нет. Хииро резко бросает свою сумку, одним движением вытягивает свою спортивную форму, переодевается настолько быстро, насколько может. Закалывает пышные волосы, чтобы не мешались. Ненароком бросает взгляд на футляр. Это не ее скрипка. Это не его вещь. Это всего лишь замена. Новое вытесняет старое. Деку дарит ей новую вещь взамен предыдущей, нарушая беспрекословное правило о памяти Аято Мори и о воспоминании, связанным с ним. Хииро осторожно открывает футляр, и первым ее встречает стикер, приклеенный на корпус инструмента: на нем рукой Деку нарисован смайлик с поднятым большим пальцем вверх. Хииро запоздало осознает, что хмыкает, и спешит себя сдержать, как будто бы кто-то мог застать ее за такой беззлобной фривольной улыбкой. На самом деле, она просто думает, что улыбаться, думая о Деку — неправильно; она не должна вести себя так, когда речь заходит о нем. Она не выбрасывает стикер. Она кладет его на самое дно футляра, а потом берет скрипку в руки. Настраивает ее, проводит пальцами по струнам. Аккуратно касается смычком, извлекая звук. Он рикошетит о бетонные холодные стены и оседает на сердце напоминанием о том, что больше никогда не будет все как прежде. Хииро выдыхает.

***

Момо ее убьет, а Иида сдерет все три шкуры, учитывая, что она даже не ночевала в общежитии. Хииро пришлось потрудиться, чтобы найти, откуда они будут выходить на сцену: поспрашивать у охраны, найти организаторов, других учеников, что называется, посоциализироваться то там, то сям. Хорошо, что Айзава и Сущий Мик ведут прямую трансляцию, и первому совершенно безразлично, чем сейчас занимаются его ученики. Хииро спускается по лестнице, намериваясь догнать одноклассников, но останавливается на половине пути. Она слышит шаги — грузные, тяжелые; веет жаром и холодом одновременно, так, будто бы ее начинает лихорадить. Эхом раздается такой же басистый, раскатистый голос. Знакомое ощущение. Хииро оглядывается в поисках укрытия, а потом быстро юркает за угол, лопатками прижимаясь к стенке. Шаги становятся громче, как и голос — теперь она четко может различить слова; вместе со Старателем шел никто иной, как Тодороки Шото, хотя «вместе» в отношении этих людей — не совсем правильное определение. Хииро даже не стоит вслушиваться в разговор, чтобы понять, что первый навязался к отпрыску, пытаясь в очередной раз промыть мозги. — Советую перестать валять дурака. Твое ребячество никому не уперлось, а я не хочу, чтобы люди думали, будто мой сын не может использовать свою вторую причуду. Желтой прессе только дай повод раздуть сплетни. — С чего ты решил, что после всего случившегося меня это должно как-то касаться? — Ты попусту тратишь свое время в Юэй. В чем смысл становиться героем, если ты не используешь все свои способности? Считаешь, твой подростковый максимализм покроет всю несправедливость, что случается в мире? Каждую секунду, каждую минуту, каждый день умирают люди, которых ты мог бы спасти, но ты этого не сделаешь ни сейчас, не в будущем, если не сможешь принять то, что в тебе заложено с рождения. — Я не хотел становится твоей глупой инвестицией в будущее. — Но ты стал, и хочешь-не хочешь, ты — мое главное и самое лучшее творение за всю историю. Будь добр, не позорь меня и веди себя прилично. — О, Старатель начинает беспокоиться о своей репутации? Стоило об этом задуматься еще до этого дня. — Дерзишь мне? Хииро не хотела быть свидетелем перепалки отца и сына, но она прекрасно знает, о чем они говорят. Когда-то они с Шото были близки — настолько, насколько позволял его отец, когда Аято Мори посещал его особняк вместе с дочкой, чтобы согласовать очередной проект. Удивительно, как ее отец умел находить подход ко всем людям, включая настолько сложного человека, как Старатель. Не исключено, однако, что немного ветренную натуру Аято он просто терпел — ради общего блага. Хииро помнит, как в детстве они с Шото тайком ловили лягушек у них в саду, пока родители вели рабочую беседу. Шото тогда улыбался чаще и больше. Или, возможно, он улыбался, потому что с ним была Хииро? Нужно что-то сделать. Нужно ли? Они с Шото давно не близки, их детская дружба кончилось, как только умер Аято, они отдалились друг от друга и больше не пересекались. Они теперь — совершенно чужие люди, и не каждый захочет, чтобы чужак лез в их семейные разборки. Хииро надо уйти и притвориться, будто бы она ничего не слышала. Сделать вид, что это ее не касается. Как раньше, как тогда, с… … Изуку. Как с издевательствами над Изуку Мидорией. Она могла что-то сделать. Она могла защитить его. Она могла хотя бы его поддержать. Она могла недопустить появления Деку. Но она этого не сделала. Герой — тот, кто альтруистически отдает всего себя на благо других. Герой — тот, кто без раздумий кинется на подмогу. Герой — тот, кем был когда-то Аято Мори. Но не Хииро. Она давит ком в горле и, не помня себя, выходит из-за угла. Спускается по лестнице, перепрыгивая через последние две ступеньки — настолько стремительно, что даже не замечает, как быстро она оказывается между Старателем и Шото. Последнего она берет за локоть так, будто бы они никогда не переставали общаться. — Вот ты где! Я тебя везде обыскалась, — она сама не понимает, как умело плетет ложь из пустых, ничего не значащих слов. — Ребята уже заждались и волнуются, у нас выход скоро, а ты болтаешься непонятно где. — Что ты?.. — Да-да, побубнишь позже, сейчас надо сосредоточиться на раунде. Забыл? Давай, иди-иди, — она подталкивает его в спину, уводя от Старателя; оборачивается немного, все-таки не в силах сдержать собственную язвительность. — А для посетителей участников есть особые часы. Лицо Старателя ни капли не меняется. Оно такое же серьезное, гротескное, по-напускному хмурое, и когда он скрещивает руки на груди, будто бы сразу становится больше, а пламя — ярче и горячее. Хииро кажется, что она вот-вот сожжет себе ресницы и брови, поэтому спешит отвернуться, уводя Тодороки дальше. Удивительно, но какое-то расстояние они проходят в молчании; Шото не говорит ни слова, пока они минуют три поворота, и только потом также хмуро и отстраненно заявляет: — Ты не туда идешь. Хииро расценивает это, как сигнал стоп. Она отпускает его локоть и практически сразу отходит на несколько шагов — самолично создает между ними дистанцию. Шото потирает локоть, за который она недавно держалась, и Хииро начинает чувствовать вскипающее раздражение. Неужели настолько противно ее общество? — Тебе не нужно было вмешиваться. — Мог бы сказать: «Спасибо, дорогая Хииро, что спасла меня от общества этого типа еще на лишние десять минут». — Я не просил о помощи. — Но и желанием общаться с ним ты не горел, — Хииро делает небольшую паузу, а потом посмеивается в кулак. — Слыхал, как я сказала? «Горел желанием». Во прикол. Шото шутку явно не оценивает. Он передергивает плечами, отводя от нее взгляд. Они молчат долгие несколько секунд — настолько, что и Хииро становится неловко. — Насчет того, что ты сказала… Все, вообще-то, искали тебя. — Да, могу догадаться, — Хииро кивает и немного оттягивает крепление на спине, благодаря которому держится скрипка. — Были… кое-какие проблемы. — Выглядишь устало. Она пожимает плечами, не зная, как на это реагировать. Тодороки сейчас пытается проявлять заботу? К ней? Шото вздыхает снисходительно, кивая в сторону другого направления, приглашая идти следом за ним. Молчание вновь затягивается. — Иида сильно злится? — Да. Яойрозу говорит, что тебя не было в общежитии сегодня ночью. — Вот как. — Видел твою маму. Она на трибунах, дает интервью журналистам. — Развлекается по полной, значит. Внутри что-то колет. Если мама здесь, значит, она уже нашла кому продать свой дом. — Хииро, — Шото останавливается настолько резко, что она чуть не впечатывается в его спину. — Что-то не так. Ты странно себя ведешь. — С чего ты это решил? Мы недостаточно близко общаемся, чтобы знать, как я себя обычно веду. — Ты права. Но это просто… Ощущение, — Шото заметно замыкается в себе: такое бывало и в детстве, когда речь заходила о чем-то неприятном. Тодороки, как и раньше, в этом случае избегает зрительного контакта, становится напряженным, вытягивается, будто по струнке, и голос его становится бесцветным. — Не пойми меня неправильно. Сегодняшний день важен, поэтому нам нужно показать себя перед героями-про. Даже если с некоторыми мы знакомы лично. — Да-да. Я все это знаю, не надо читать мне нравоучения. — Я говорил тебе это уже раньше, но хочу сказать еще раз. Не сдерживайся. Я давно не слышал, как ты играешь от всей души. Хииро кажется, будто она разбивается от этих слов. Будто она долго-долго летела вниз, и, достигнув конца, раскололась, как стеклянный сосуд. Раскололась ее голова, треснули кости, сухожилия вывернулись наизнанку, разорвались ткани и мышцы, обнажая ребра; Хииро отчего-то сделалось так больно, что она готова была от этой боли взвыть; но она сдерживается, потому что Тодороки открывает дверь, и всякие слова утопают в гомоне трибун и в восхищенных разговорах участников. К ней сразу же подлетает Урарака, обнимает, спрашивает обеспокоенно, где она была и почему ее так долго не было; Мина здоровается с ней хлопком по спине, что-то кричит Ииде, и он быстро ставит галочку напротив фамилии прибывшей, отдавая листок организаторам. Хииро была последняя, кто пришел из участников. Она провожает взглядом Тодороки. Он держится отдаленно от всей толпы, бесцветный и незаметный. И почему-то лгать ему — теперь — становится ужасно невыносимо.