Глубоко под кожей

                    Они бегут уже давно: Леви иногда вскидывает голову, смотрит на пробивающееся сквозь листву солнце. Микаса молчит, только тонко сипит над ухом. Тратить дыхание на разговоры нельзя, да и говорить не о чем, всё и так понятно: если их догонят, конец. Мышцы гудят, жилы печёт от напряжения. Леви продолжает бежать, иногда позволяя себе перейти на шаг. Отпустить Микасу, чтобы смахнуть пот, упрямо заливающий глаза, времени нет. Волосы промокли насквозь, спина тоже. Мелкая мошкара облепляет лицо, мерзотно щекочет. Шум впереди поначалу остаётся незамеченным за грохотом сердца и громким дыханием. Дышать становится легче, веет прохладой, влажный воздух становится чище.       — Леви, — тихо выдыхает Микаса, слабо дёргая головой. Он и сам уже видит: впереди блестит река. Широкая, стремительная. Вода пенится вокруг камней, солнце слепит. Течение быстрое, другой берег едва видно. С рёвом река хлещет вниз: в нескольких десятках метров водопад.       Сапоги по щиколотку утопают в мокром песке, когда Леви спускается к берегу и осторожно снимает с себя Микасу. Она тут же оседает, низко опускает голову, быстро, порывисто дышит. Подойдя к воде, Леви опускается на колени, набирает полные пригоршни и с наслаждением умывается. Трёт шею, ерошит волосы на затылке. Хочется погрузиться в воду с головой, но сейчас не до купаний. Краем глаза он замечает, как Микаса тянется к воде, но с места не двигается. Сама так сама. Закатывает глаза, замечая, какое бледное у неё лицо, замечая, как она держится за рёбра при каждом движении.       — Стой, — обречённо вздыхает, подходит к ней, просовывает руки подмышки и подтягивает к воде. Снова садится на колени, тянется к поясу на её кимоно. Микаса поначалу не замечает: умывается одной рукой, размазывая по лицу грязь. Вздрагивает, когда он разводит верхнее кимоно в стороны и принимается за нижнее.       — Капитан, — мычит смущённо, неловко пытаясь свести полы вместе.       — Микаса, мне плевать на твои сиськи, дай осмотреть твои раны! — раздражённо рявкает Леви, спуская оба кимоно, нижнее и верхнее, до локтей. Микаса прикрывает грудь руками, но Леви правда не до этого. Осторожно, едва касаясь он ведёт подушечками пальцев по рёбрам, командует:       — Глубоко вздохни.       Она послушно вздыхает, ахает, кусает распухшую губу. На глазах выступают слёзы.       — Хуево, — констатирует Леви. — Снимай эту тряпку.       — Какую? — не понимает Микаса. Леви приподнимает двумя пальцами расписной шёлк, и она вдруг ярко краснеет. Серьёзно, нашла когда думать о стыдливости!       — Надо перевязать рёбра, пара точно сломана. Когда перетянем, дышать станет легче.       Нижнее кимоно белое, тонкое. Такого касаться приятно. Леви трясёт головой, прогоняя идиотскую мысль, разрывает кимоно на тряпки и мрачно смотрит на съёжившуюся Микасу. Она сидит, низко опустив голову, прикрыв грудь. Даже плечи поникли. Нашла из-за чего переживать, что он, сисек ни разу не видел, что ли?       — Это тоже снимай, — глухо говорит он. — Как я тебя перевяжу, одетую?       Отворачивается, сжалившись, поворачивается после тихого: «Готово».       При взгляде на синяки, покрывающие её тело, закипает кровь. Леви с удовольствием убивает подонков снова и снова, перевязывая её, стараясь не задевать лишний раз грудь. И всё равно Микаса жмурится и дрожит, красная от стыда.       Две родинки над правой грудью Леви замечает не сразу, запоминает машинально. Смотрит на тонкую ключицу — поперёк успевший стать жёлтым синяк. Не думая, Леви касается его, хмурясь.       — Мне жаль, что они сделали это с тобой, — говорит глухо.       — Ничего, — шепчет она, так и не открывая глаза. — Я…       — Я имею в виду, что лучше бы били меня, бестолочь, — хмыкает он, заканчивая перевязку. — Одевайся. Будем думать, как выбираться.       Когда он снова поворачивается, она уже стоит. Нервно теребит пояс, с видимой осторожностью дышит.       Леви цыкает: только сейчас заметил, какая на ней обувь. Туфли на тоненькой, плоской подошве. Далеко в таких не уйдёшь. Река на вид неглубокая, но каменистая. Хуй знает, что там посредине. Придётся опять нести на себе, но с грузом, да ещё и поперёк течения…       — Капитан, вы слышите? — вдруг вскидывает голову Микаса. Леви прислушивается, поворачиваясь к лесу. Кровь отливает от лица: даже сквозь грохот водопада можно расслышать людские голоса. Уже догнали! Пока они с Микасой будут переходить реку, заметят.       — Залезай, — принимает решение Леви. Идиотское, конечно, но других в запасе нет. Микаса без слов забирается на спину, обнимает за шею.       — Не так сильно, — сипит Леви. Она виновато выдыхает и ослабляет хватку. До водопада рукой подать. Это если не приходится тащить на себе тяжёлую тушку и при этом скакать по камням. За спиной раздаются крики: заметили. Леви из последних сил ускоряется, подбегает к обрыву. Снимает Микасу со спины, берёт её за руку и крепко сжимает.       — Не отпускай, поняла?       — Капитан, — глаза Микасы как блюдца, такие огромные, что с них пить можно. — Я не умею плавать.       — Я тоже, — бросает Леви и тянет её за собой вниз.       Воздух свистит в ушах, водяная пыль забивает горло, в животе всё сжимается. Пятки больно ударяются о воду, ладонь разжимается. Леви крутит по дну, камни впиваются в бока. Оттолкнувшись, он выныривает, вертит головой, ищет и не находит ничего, кроме пены. От грохота закладывает уши, течение несёт дальше, не зацепиться. Белая тряпка плывёт рядом, надулась куполом. Леви снова отталкивается от дна, благодаря всех богов, что здесь не глубоко. Хватает кимоно, перехватывает Микасу под грудь и поворачивает лицом вверх.       — Дыши! — выплёвывает зло. С силой сжимает рёбра, приподнимая грудь, заставляя лёгкие избавиться от воды. — Дыши, Аккерман, я приказываю! Успеешь ещё сдохнуть!       Микаса кашляет, давится водой, открывает глаза. Леви, наоборот, прикрывает на мгновение. Течение уносит их дальше, за спиной остаётся водопад, впереди, судя по звуку, ещё один.       — Давай выбираться, — кричит Леви на ухо, продолжая удерживать Микасу. Камни перекатываются под ногами, потоки воды не дают нормально шагать. Сжимая зубы, Леви тянет за собой Микасу, постоянно смотря наверх. Там пока никого нет, а может, и не будет, разве что решат подойти и посмотреть на идиотов, решившихся спрыгнуть. Тут высота метров сорок, не меньше. Но это они просто Аккерманов не знают.       Схватившись за ветку хер пойми какого дерева, Леви наконец понимает, что может нормально стоять.       — Ты как? — спрашивает, отпуская Микасу.       — Больно, — признаётся она. Раз признаётся, значит не больно — пиздец как хуёво. Дрожит, волосы облепили лицо, зубы стучат. Ему тоже холодно, но огня они тут не найдут, а вот воспаление лёгких — запросто.       — Нам нельзя останавливаться, — он снова берёт её за руку и тянет за собой на берег. — Пойдём, надо идти, пока можем.       Лес здесь гуще, с веток свешиваются какие-то зелёные верёвки. В кустах шевелится местная живность, радует, что хоть у воды нет мошкары. По-хорошему надо бы снова нести Микасу, но сейчас у Леви банально нет на это сил. Всё, на что есть — упрямо идти вперёд и тянуть её за собой.       Солнце садится, темнеет. Желудок тянет от голода, голова гудит, пот снова заливает лицо. Леви оборачивается и смотрит на Микасу: выглядит она отвратительно. Смотрит под ноги, стучит зубами, покорно не выпускает его руку. И, кажется, соображает уже с трудом.       — Надо отдохнуть, — смиряется Леви. Останавливается, и Микаса едва не утыкается лбом в его плечо — так низко опустила голову. Деревья тут не сравнятся с теми, что растут в Гигантском лесу, но тоже ничего. Наверх забраться они не смогут, а вот в корнях устроиться в самый раз. Высокие, по пояс, папоротники теснятся под толстоствольным деревом с серебристыми листьями. Леви приминает их сапогом, сажает Микасу, ёжится: от воды тянет холодом, одежда не успела просохнуть.       — Микаса, — Леви садится рядом, и она поднимает на него блестящие глаза. Он касается её лба, цокает — горит. Кто бы сомневался. — Нам надо тебя согреть, у тебя лихорадка.       — З-знаю, — клацает она зубами.       — Раз знаешь, раздевайся, — невозмутимо говорит Леви, хотя в этот раз сам от неловкости хочет сдохнуть. — У тебя одежда вся мокрая, у меня тоже. Придётся греться друг об друга, пока она не высохнет.       И снова этот взгляд: распахнуто недоверчивый. Не ослышалась, Микаса, рад бы тебя не касаться, да по-другому никак. Сам отворачивается, расстёгивает рубашку, снимает, развешивает на торчащих корнях. Сапоги к утру точно не просохнут, мозоли уже дают о себе знать… Леви мешкает перед тем как снять штаны. С сомнением смотрит на трусы, но всё же оставляет их на месте. Поворачивается и чувствует, что теперь огромные глаза у него: Микаса лежит, сжавшись в комок. Голая. Почему голая? Могла бы хоть что-то на себе оставить! Давясь непривычным смущением, Леви подходит, осторожно ложится за спиной и кладёт руку на её плечо. Прижимается к ней, стараясь не касаться мокрыми трусами. Микаса застывает, едва дышит, но постепенно расслабляется.       Ночью в лесу всегда шумно. Шебуршат звери, перекликаются птицы, кто-то кем-то хрустит в кустах. У них нет даже ножа, чтобы защититься. Надо что-то придумать с обувью Микасы — она скоро развалится, может, уже завтра. Понять бы, где оказались и как выбраться к людям. Леви ворочает мысли, перебирает цели и задачи, чутко прислушиваясь к звукам. К частому дыханию Микасы. Её кожа под его ладонью полыхает, тонкий запах пота бьёт в нос, затмевая влажную прелость леса и смятой травы. За всю ночь Микаса не шевелится, к рассвету перестаёт гореть, и Леви наконец встаёт. Первым делом накрывает её просохшим кимоно так, что торчит только макушка и кончики пальцев на ногах. Думает: даже не шелохнулась — смертельная беспечность для солдата. Но он отругает потом. Как-нибудь.       Микаса просыпается, когда он, уже умытый и одетый, стоит на берегу, пытаясь определить, куда их занесло. Под ногами шуршат мелкие камушки, она подходит, становится рядом, неловко, стыдливо ведёт плечами, кутаясь в кимоно.       — Простите, — говорит глухо. Леви приподнимает бровь, поворачивает голову, смотрит на окрасившееся розовым солнечным светом лицо.       — За что?       — За то, что была обузой вчера, — она ещё ниже опускает глаза, теребит потрёпанный пояс. — За то, что позволила себя избивать. За то, что считала…       — Себя всесильной? — он тонко усмехается. — С высоты всегда падать больно. Ты привыкла, что сильнее тебя никого вокруг. Кроме меня.       Микаса кивает, волосы, упавшие на лицо, прячут его выражение, но Леви видит — губы сжаты в бледную полоску и едва заметно подрагивают. Вздыхает про себя: утешать расклеившихся солдат у него выходит плохо. И всё-таки тянется к её плечу, неловко хлопает по нему.       — Даже на самую сильную задницу всегда найдётся задница посильней. Или похитрей.       Он помнит ощущение сапога на своей щеке. Вкус воды в луже, в которую его макнули. Голос Эрвина и глаза Фарлана и Изабель. Тогда тоже показалось — сильнее унизить невозможно. И злость душила, грызла желанием отомстить и разодрать глотку. Эрвин нашёл правильный подход, правильные слова, дал причину жить дальше. Но он — не Эрвин, и что сказать Микасе не знает.       — Я могла их поубивать. Всех, — шепчет Микаса.       — Не могла, — отрезает Леви. — Ты испугалась, что они меня убьют, это нормально. Будь на моём месте Кирштайн или Спрингер, поступила бы так же. Слышишь меня? — он приподнимает её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты всё ещё сильная. Но теперь ещё и с опытом: понимаешь, что полагаться на одну лишь силу постоянно нельзя. А теперь соберись и прекращай думать о всякой хуйне. Нам ещё до Парадиза добраться надо.       Конечно, она не перестанет думать по приказу, Леви отлично это понимает. Она растеряна, подавлена и напугана — мир, в котором была лучшей, вдруг перевернулся с ног на голову. Унижение не стирается по одному щелчку пальцев из памяти. Унижение от тех, кто слабее тебя, бьёт по самолюбию втройне. У него самого руки чешутся вырезать всю лабораторию Танигути, а его подвесить над дверью…       — Куда мы идём? — спрашивает Микаса, когда место ночлега остаётся далеко позади.       — Для начала — подальше отсюда, — не оборачиваясь, говорит Леви.       Продираться сквозь заросли вдоль реки неудобно, но она — единственный ориентир, который не хочется терять. Подол кимоно похож на махристую тряпку, странно, что туфли до сих пор держатся. Хоть Микасе и лучше, чем вчера, ей необходим отдых, Леви это понимает. Сам бы не прочь просто завалиться в траву и лежать несколько часов, пока не отупеет мозг и не отключится, наконец.       — Стой! — он останавливается так резко, что Микаса налетает сзади, ударяется подбородком о затылок. Звонко клацают зубы. — Тише, — шипит недовольно Леви, вытягивая шею. На берегу двое: мальчишки ещё. В одних подвёрнутых по колено штанах они бродят вдоль берега, постоянно ныряют рукой в воду и достают раков. Рядом стоит уже полное ведро. От голода скручивает желудок, Леви и Микаса переглядываются, он беззвучно говорит: нет. Грабить детей не станет, даже если с голоду сдохнет. Если они здесь, значит, рядом деревня. Или город, но это вряд ли. Бесшумно обогнув мальчишек, они идут дальше, не решаясь выйти на берег и осмотреться.       — Смотрите, — шепчет Микаса и тянет его за рукав. В просвете между деревьями виднеются крыши — деревня на другом берегу. До неё навскидку чуть больше километра. Ниже по течению снуют небольшие лодки, виднеется мост. Дальше река разливается шире и лес становится реже.       — Жди здесь, — принимает решение Леви. — Никуда не ходи.       — Я не… Я пойду с вами!       — Нет. Ты ещё не до конца восстановилась. И вообще, посмотри на себя, куда в таком виде?       Вообще-то он не собирался напоминать, но глаза упираются прямо в приоткрытый ворот кимоно на груди. Микаса моментально вспыхивает и запахивает его сильнее под горлом.       — Вот именно, — тянет он, отворачиваясь. — Жди здесь, я вернусь к вечеру.       — А если не вернётесь?       Леви одаривает её таким взглядом, что она невольно прикусывает язык. «Конечно вернусь, бестолочь», — звучит в голове.                     Капитан прав, падать с высоты больно. Микаса никогда не боялась физической боли, слабым солдатам не место в армии, тем более — в Разведкорпусе. Привыкла считать, что тело — идеальный механизм, послушный любой команде. Натренированное, оно никогда не подводило. Теперь же… Она никогда не чувствовала себя настолько беспомощной. Вся её сила, все многолетние тренировки, всё, что делало её Микасой Аккерман, исчезло. Остались только ухмыляющиеся рожи, носки сапог, бьющие по рёбрам, хруст ломающихся костей. Непрерывная боль и злость, переходящая в отчаяние. Которое, в свою очередь, перешло в равнодушие. Она даже не заметила, как сдалась, и от этого ещё хуже! Какой сильнейший воин человечества, когда через несколько дней непрерывных побоев всё, чего хотелось — не месть. А тёмный угол, в который можно заползти и сдохнуть. И всё это на глазах капитана…       Крепко обхватив колени, Микаса сидит под деревом и беззвучно плачет. Ненавидит себя за это, но не может остановиться. Стыд жжёт, смешиваясь с чувством вины. Это она должна была вытащить его, вытащить их обоих. Вместо этого позволила капитану смотреть, какая она жалкая. Столько лет пыталась заслужить его уважение, а теперь всё бессмысленно: он никогда не посмотрит на неё как раньше. В его глазах она теперь не воин — просто девушка, которую пришлось спасать от беды. Даже вчера он весь день только и делал, что заботился. Даже сейчас…       Микаса утыкается лбом в колени, пытаясь дышать спокойно. Если бы рядом с ними был Эрен… Втроём они по кирпичику разнесли бы лабораторию. Если бы Армин — он что-нибудь бы придумал, обязательно. Но рядом не было никого, а она подвела своего командира.       Снова начинает знобить. Ноют мышцы, болит слева под рёбрами и с силой тянет избитую спину. Микаса понимает, капитан был прав, что не взял с собой. Прекрасно понимает, но отделаться от мысли, что он не считает её больше солдатом, не может. Ложится в траву, сворачивается, мечтая закрыть глаза, а проснуться прежней. Или не проснуться совсем — что скажет Эрен, когда увидит её такой?..       Наверное, всё-таки она засыпает, потому что, когда открывает глаза, солнце уже скрывается за деревьями. Умывшись, Микаса послушно ждёт, не сомневаясь — вернётся. Когда шуршат кусты, даже не двигается, знает — это он.       Первым делом он смотрит на неё, внимательно окидывает взглядом, и Микаса вспыхивает: проверяет, не стало ли хуже. Непривычное и несвойственное беспокойство, от которого хочется спрятаться.       — Держи, — Леви бросает ей маленькую булочку. — Поешь на ходу, надо убраться отсюда подальше.       — Что там? — Микаса впивается в булочку с жадностью, которой позавидовала бы Саша. Заставляет себя жевать медленней.       — Там деревня. Небольшая. Вроде это всё ещё Хизуру. — Леви уводит их дальше и дальше, вскоре огни на противоположном берегу скрываются в сгущающихся сумерках. — Мне удалось кое-что раздобыть, пополним запасы в следующей деревне.       Кое-чем оказываются два ножа, спички, несколько булок — всё это завернуто в длинное платье мышиного цвета. Последним Леви достаёт кусок мыла, завёрнутый в бумагу. При виде мыла Микаса, не удержавшись, хмыкает.       — Что? — хмуро спрашивает Леви.       — Ничего, — она прячет улыбку.       — Тебе что, помыться не хочется? — Леви брезгливо кривит губу.       Они сидят на берегу, вокруг — глухая ночь, крохотный костёр создаёт иллюзию уюта и защищённости. На палочке жарится крохотная одинокая рыбка, которую поймала Микаса, раскинув в воде кимоно наподобие сети. Платье, которое принёс Леви, заканчивается выше щиколоток, жмёт в груди и свободно на талии. Но хотя бы не просвечивает и всё скрывает.       — Смотри, чтобы рыба не сгорела, — бросает Леви, поднимаясь. Берёт мыло, поднимает кимоно и без сожаления разрывает его пополам. — Полотенец у нас нет, — замечает в ответ на удивлённый взгляд Микасы.       Она послушно следит за рыбой, знать бы ещё, когда снимать. Тёмно-коричневая корочка явно признак готовности. Переложив рыбу на листья, Микаса поднимается и идёт к берегу сказать, что всё готово. Думает: помыться и правда не помешает. Она чувствует себя гораздо лучше сейчас: помогли то ли булочка, то ли костёр, то ли ненавязчивая забота капитана, хотя, скорее, просто Аккерманская кровь.       Тихий плеск привлекает внимание. Микаса замечает капитана не сразу, но потом глаза привыкают к лунному свету, серебрящему реку. Он стоит по пояс в воде, спиной к берегу, и мылит голову. Стоит только подумать, что у него очень узкие бёдра, как капитан склоняется, погружая голову в воду и обнажая до половины ягодицы. Смутившись, Микаса моментально отворачивается и говорит:       — Уже всё готово.       — Хорошо, я сейчас.       Она возвращается обратно едва ли не бегом. Садится перед костром, закрывает лицо ладонями: только сейчас вспомнила, как они спали прошлой ночью. Сердце колотится в одном ритме: стыдно, стыдно, стыдно. Но постепенно успокаивается: капитан ни слова не сказал, значит, впредь вспоминать не станет. Он ведь даже укрыл её утром, чтобы не смотреть лишний раз и не смущать.       От реки доносится новый плеск, вскоре капитан возвращается и развешивает на ветках постиранную одежду. Бёдра обёрнуты обрывком кимоно до колен.       — Если смущаю, не смотри, — обрывает, садясь перед костром. — Но в этой грязи только вшей разводить.       Она согласна, конечно. И тоже купается, правда, стирать пока нечего. И смотрит украдкой, не может не смотреть. Интересно. Его грудь покрыта шрамами, у неё же пока лишь один. Капитан жилистый, подвижный, как ртуть, но сейчас эта сила дремлет, скрытая обманчивой расслабленностью. Он щурит глаза на огонь — и те сверкают из-под упавшей на лоб чёлки. Микаса думает: без одежды люди становятся другими. Когда не застёгнут на все пуговицы, будто беззащитней становишься. Открываясь с новой стороны.       — Ложитесь спать, — тихо говорит она. — Я подежурю.       Леви не спорит. Послушно ложится, отворачиваясь от костра, а она ещё долго смотрит на его спину, жалея, что рядом сейчас вот так лежит не Эрен.