Глубоко под кожей

                    Лес опостылел, но выхода всё равно нет. Леви устало трёт переносицу, смотрит на очередную деревню, раскинувшуюся внизу. Они бредут по Хизуру уже пятые сутки, спасибо хоть удалось стащить ботинки для Микасы. Да и голодать больше нет нужды — либо ловят кого-то и жарят, либо едят то, что он украл. Его внешность для местных слишком запоминающаяся, чтобы можно было с лёгкостью затеряться. Микаса другое, но одну её он не отпустит. Не теперь, когда в глазах поселилась незнакомая прежде пустота. Они не обсуждают её причины, и так всё ясно. Если бы мог, Леви вытравил бы эту пустоту всю, до капли. Не может.       — Как думаете, когда мы дойдём до побережья? — тихо спрашивает Микаса вечером. Снова трещит костёр, плещет река, от однообразного вида челюсть сводит, как от уксуса.       — Не знаю.       Он тоже устал. Не с кем поделиться сомнениями, страхами — не хочет пугать Микасу, но правда проста: они хуй знает где и хуй знает, выберутся ли. Можно вечно скитаться по лесам, но эта жизнь не про них. Застряли тут, сильнейшие, мать его. Только и могут, что двигаться вперёд, не оглядываясь.       — Нас наверняка ищут, — говорит Микаса, имея в виду Ханджи, Армина и остальных.       — Не сомневайся, — фыркает Леви, думая о Танигути.       С этим лесом никаких тренировок не надо: тащись через заросли, пригибайся, ползи, если надо, и не останавливайся, пока не упадёшь без сил. Леви раздражённо трёт шею: затылок вспотел, рубашка прилипла к спине. Микасе в платье ещё хуже, подол постоянно цепляется за ветки, на лопатках расплылось мокрое пятно, волосы завязать нечем, липнут к шее. Вот тебе и гостеприимство Хизуру.       В новой деревне Леви слушает обрывки разговоров и возвращается довольный. Смотрит на склонённую над костром голову Микасы и вдруг ерошит волосы на её макушке.       — Завтра выйдем к городу. Небольшой, но передохнуть и разузнать что к чему можно.       — Правда?       Она вспыхивает радостью, которая почти сразу гаснет, придавленная мыслями. Знать бы, о чём ты думаешь, Микаса. Хоть немного в голову к тебе залезть и порядок там навести. Или просто стукнуть хорошенько, чтобы перестала забивать её хуйнёй.       К обеду они выходят на дорогу, достаточно оживлённую, чтобы не привлекать внимание. Город вырастает впереди, цепляя изогнутыми крышами низкое серое небо. За ним синеют горы, и Леви невольно содрогается, представляя, что придётся их обходить. Или ещё хуже: идти через них. Без УПМ вообще не вариант.       Микаса и правда легко растворяется в толпе, Леви сложнее — людей, похожих на него, мало, но они всё-таки есть. Продавцы смотрят с любопытством: здесь явно все всех знают. На оживлённом рынке удаётся подрезать пару кошельков у слишком самодовольных ублюдков — их Леви распознаёт на расстоянии. Впервые за много дней горячая еда, слюни текут при одном только виде бульона, лапши и кусков мяса, плавающих в ней. Варёное яйцо в бульоне — отдельный вид извращения, но Леви не привередничает, слишком голодный. Микаса тоже глотает, почти не жуя. На щеках наконец появляется слабый румянец.       — Приезжие? Надолго к нам? — перед столом останавливается хозяин, улыбается приторно, в глазах любопытство.       — Из Тонкачи. На неделю, может, больше, — отвечает Леви. Название одной из глухих деревень запомнил на всякий случай. Пригодилось. — Вы не знаете, где мы с женой можем снять комнату?       — Зачем селить такую красавицу в гостинице? Могу порекомендовать небольшой, но очень уютный дом. Вам, наверное, после долгой дороги не терпится отдохнуть.       — Не то слово, — тянет Леви и пытается улыбнуться. Губы сопротивляются, получается кривая ухмылка. Хозяин понимающе смотрит на молчащую Микасу, и улыбка из приторной становится сальной.       Дом, о котором сказал хозяин трактира, на самом деле небольшой и вроде как даже уютный. Комната одна — здесь и кухня с каменной печью, и стол с двумя стульями, и кровать в углу за застиранной зелёной занавеской. Ванная делит одну сторону с печью, там тесно, но тепло. Стоит деревянная круглая бадья, сверху — ведро, чтобы обмыться.       — Вода в колодце, — показывает хозяин. — Натаскаете, нагреете. Не хуже чем в лучших гостиницах города!       «Ещё как хуже», — думает Леви, скептично осматривая колодец. В гостинице хотя бы горячая вода есть. Но плюс от этого дома тоже немалый: пустынная улица, соседи за забором справа и слева. А в гостинице полно народа, хуй знает, на кого можно наткнуться ненароком.       — Свежее постельное бельё, — продолжает хозяин, распахивая дверцы шкафа. Одобрительно кивнув, Леви думает, что этот дом только что стал ещё лучше.       — Я наберу и нагрею воды, а ты сходи на рынок, — говорит Леви, когда они остаются одни. Протягивает Микасе деньги, думает: надо отпускать, пусть побудет одна и поймёт, что по-прежнему может за себя постоять. Если кто-то попробует обидеть, даже к лучшему — ей встряска на пользу. Как он и думал, она испуганно смотрит на него, потом на деньги. Но вот поджимает губы и серьёзно кивает. Собралась.       Пусть сам отпустил, а всё равно тревожно. Леви думает о ней, таская воду, думает, когда наполняет бадью, думает и уже собирается идти в город, когда она открывает дверь. В руках два свёртка, на лице — смущение.       — Я тут немного одежды ещё взяла, — говорит тихо. — Надеюсь, вам подойдёт.       За возможность выбросить, наконец, пришедшие в негодность тряпки, Леви готов многое отдать. Нетерпеливо он смотрит, как она распаковывает свёрток и достаёт брюки, рубашку, пиджак, носки. Смущаясь, одной рукой придвигает к нему трусы. Себе взяла очередное платье — не носят здесь женщины брюки — в этот раз хотя бы по размеру. И цвет приятный, тёмно-зелёный.       — Спасибо, — говорит Леви, забирая одежду. Добавляет: — Завтра надо ещё купить. Слишком подозрительно, что у нас нет никакого багажа.       — Я тоже так подумала, — отвечает Микаса, перебирая ткань платья, лежащего на столе. — Надо купить дорожную сумку. Я слышала, следующий большой город в сутках ходьбы. Там есть железная дорога.       — Замечательно. Значит, передохнём тут пару дней, а потом дальше. Будешь мыться первой?       — Нет, давайте первым вы.       Он не спорит. Не сейчас, когда впереди маячит горячая ванна и чистая одежда. Поначалу просто сидит, отмокая, потом долго, тщательно моет голову, елозит мылом по груди и подмышкам, мылит жёсткие волосы в паху. Быть чистым — одна из немногих доступных радостей, и Леви вовсю наслаждается слабым запахом лилий: Микаса почему-то купила именно такое. Одежда впору, с глазомером у неё всё в порядке. Спустив воду, Леви драит бадью, набирает её свежей водой и кивает Микасе: иди. Пока она плещется, он накрывает стол, зажигает масляную лампу. Думает: наверное, так жить неплохо. Тихо, спокойно. И не одиноко. Режет копчёное мясо и овощи, раскладывает по тарелкам варёную картошку. С сожалением выдыхает: сейчас не отказался бы от стакана вина. Одёргивает себя: самое время, чтобы расслабиться и размякнуть. Когда видит Микасу, вытирающую волосы полотенцем, вздыхает — нет, вино бы не помешало.       Платье ей идёт. Навряд ли выбирала по этой причине, скорее всего взяла, даже не померив. Но оно так обнимает грудь и талию, что взгляд против воли прикипает к ним. Леви помнит, там, под мягкой тёмно-зелёной тканью прячутся две родинки. Ненужное знание, зачем-то всплывшее в голове.       Ужинают в тишине: он думает, что неплохо бы завтра раздобыть карту, если здесь они продаются. О чём думает она можно только догадываться, хотя Леви не гадает — знает. О чём, а точнее — о ком. Об Эрене они почти не говорят, но оба думают постоянно. Почему его отъезд совпал с предложением Танигути? Добрался ли Эрен до Марли или тоже застрял где-то в подземельях Хизуру? Часто думают, что стало с Армином. Ни одного упоминания о титанах Леви за всё это время не слышал. Кажется, люди здесь вообще живут в другом мире, не связанном с противостоянием Марли и Парадиза. Не имеют понятия о роли Хизуру в этом дерьме. Блаженные.       — Ложись спать, — тихо говорит Леви, убирая со стола.       — А вы? — В темноте её глаза кажутся больше. Две плошки с горящим маслом.       — Просто выспись.       Он слышит, как она ворочается, устраиваясь на кровати. Как шелестит одеялом, натягивая до подбородка — купила длинную ночную сорочку до пят. Платье аккуратно висит на стуле. Тело ноет, Леви не прочь бы вытянуться на матрасе, но не хочет ложиться рядом с Микасой. Кроме того раза, когда пришлось её греть, он всегда ночевал в стороне. Субординацию никто не отменял. Им потом ещё служить вместе, нечего нарушать границы, пусть даже невольно.       — Капитан, — доносится тихое из-за занавески.       — Что?       — Почему вы так мало спите?       — Привык. — Леви обхватывает руками чашку с чаем. Мерзкий, но лучше, чем ничего. — Мне хватает.       — Неужели вам никогда не хотелось проспать несколько часов подряд?       — Несколько часов — это сколько? — хмыкает Леви.       — Хотя бы восемь.       — Спи, Микаса. Считай, я подарил тебе эти восемь часов.       Под утро он всё же вытягивается рядом с ней на кровати, поверх одеяла. Спина благодарно гудит, глаза сами собой закрываются. Микаса ворочается, прижимается к нему во сне, утыкаясь носом в плечо. Сопит еле слышно, прожигая дыру в рукаве, но Леви не двигается. Не заметил даже, как за эти дни привык что вот она, всегда рядом.       На следующий день они идут на рынок вдвоём. С любопытством рассматривают товары, выставленные в лавках, пробуют местные сладости — рисовые шарики с клубникой, стараются вести себя, как муж и жена, только выходит отвратительно. Когда Микаса берёт за руку, Леви едва не вырывает ладонь. Вовремя останавливает себя, сжимает пальцы крепче. На них смотрят — не могут не смотреть. Слишком разные: рост, возраст, внешность. Он здесь чужой, ловит на себе заинтересованные женские взгляды, про себя закатывает глаза. На Микасу смотрят не меньше: яркая, красивая, хищная. В движениях ничего лишнего, и всё же какая-то только ей свойственная грация. И бёдра так покачиваются при ходьбе, что любой нормальный мужик уставится на эту задницу. Леви не смотрит. Заметил пару раз, больше не опускает глаза. Ну да, красивая она, и что с того?       Обратно возвращаются после обеда, с обновками. Без лишнего не обошлось — слишком подозрительно бы выглядело, если бы брали только одежду в дорогу. Теперь на столе стоит керамический чайник и две пиалы. Пара книг в ярких обложках вместе с картой, которую Леви вроде как взял на сдачу. Ещё одна ночная сорочка: Микаса что-то шептала продавщице, смущаясь и косясь на Леви. Потом выскочила на улицу с полыхающим лицом.       — Пусть думают, что мы поженились недавно, — пробормотала, пряча глаза.       Вообще она молодец, заставляет их легенду обрасти мелочами, о которых он бы не подумал. Смена одежды уже упакована в новой дорожной сумке, но уходить рано — опять же, слишком подозрительно. Тогда точно запомнят. Поэтому новый вечер проходит в обсуждении маршрута. Леви жадно смотрит на карту: они в центре Хизуру. В самом его сердце. Как умудрились пройти через леса, покрывающие большую часть острова — загадка. Столица далеко, впереди несколько крупных городов, связанных железнодорожной цепью. До порта, судя по карте, два дня на поезде.       — Возьмём там билет на Марли, — говорит Леви, водя пальцем по карте. — Это ближе, чем плыть на Парадиз. Оттуда уже доберёмся до дома.       — Они могут ждать нас в порту. — Микаса сидит, подперев щеку ладонью. Свет лампы пляшет на её лице, отбрасывая дрожащие тени.       — Могут. И может, даже ждут. Но будем надеяться на нашу удачу.       — Думаете, она у нас ещё осталась? — она невесело улыбается.       — Прекращай, — зло выдыхает Леви. — Прекращай себя жалеть, нажалелась уже. Хватит. Ты нужна мне собранная и уверенная в себе, поняла?       Микаса смотрит на него долго, пристально. Кивает молча, через силу.       — Уверенная, Аккерман, — цедит Леви, сжимая её ладонь. Почти сразу убирает руку, раздражённо цыкает: — Почему с тобой столько мороки?       — Простите, — глухо отвечает она, опуская голову.       — Не прощу! — Леви хватает её за подбородок, заставляет смотреть в глаза. — Ты жива и здорова. Разве что с башкой непорядок, так давай уже лечи её и возвращайся в строй!       Знакомое, необходимое упрямство вспыхивает во взгляде. Микаса поджимает губы и дёргает головой, освобождаясь.       — Есть, капитан!       — Отлично. А сейчас иди спать.       — Есть, капитан!       — И прекрати паясничать.       — Есть, капитан.       — Я серьёзно, Микаса.       Она затыкается наконец, шумно дышит за его спиной, переодеваясь. Забирается под одеяло и приглушенно бормочет:       — Спасибо, капитан.       — Пользуйся, пока я добрый, — тянет он.       Сегодня они решили не мелькать на улицах. Микаса читает, Леви изучает карту и качает головой, вспоминая их путь сюда. Смотрит на реку и цепь водопадов, и грохот моментально закладывает уши. Не сразу Леви понимает — гремит на улице. Встревоженно переглядывается с Микасой, крадётся во двор, подходит к соседскому забору. И моментально возвращается.       — Раздевайся! — рявкает с порога.       — Что? — ошарашено переспрашивает она, поднимаясь со стула. Смотрит, как Леви рывком снимает рубашку через голову и швыряет её на пол. Стаскивает сапоги, придавливая пятки, снимает штаны и тоже бросает.       — Раздевайся, Микаса, — шипит он, толкая её на кровать. Она коротко выдыхает, когда он стремительно расстёгивает пуговицы лифа и стаскивает платье с плеч. — Давай, снимай.       — Что вы… — она пытается его отпихнуть, но он грубо прижимает к матрасу и начинает задирать юбку. — Пустите, что вы делаете!       Микаса извивается ужом, пытаясь ударить, но он успел стянуть рукава до локтей, движения выходят хаотичными и бессмысленными.       — Слушай меня внимательно. — Леви хватает её лицо, почти накрыв ладонью рот. — Там солдаты, проверяют каждый дом. Либо кто-то донёс на нас, либо они не знают, кого ищут. Их немного, можно справиться, но тогда мы переполошим весь город. Так что расслабься и доверься.       Она застывает, помогает выпростать руки, прикрывает грудь. Ахает невольно, когда он ложится на неё, разводит её руки и касается кожей кожи. Накрывает обоих одеялом, и Микаса снова ахает и сжимается, чувствуя его ладонь, ползущую под платье. Он задирает его до бедра, вытаскивает её голую ногу наружу, закидывает себе за спину. В этот момент дверь начинает содрогаться от ударов.       — Раздвинь ноги шире. Закати глаза. А теперь стони так, словно собираешься сдохнуть подо мной.       Он переплетает их пальцы, заводит руку над её головой, вдавливая в подушку. Микаса несмело стонет, когда он елозит своей грудью по её. Удары в дверь становятся громче, но из-за шума крови в ушах голосов не разобрать. Её соски острые, он чувствует, как они впиваются в его кожу. Взгляд невольно падает вниз, находит две родинки. Леви отвешивает себе мысленную оплеуху, шипит рассержено:       — Твою мать, что за звуки? Тебя вообще трахал кто-нибудь? Соберись уже, от этого наша жизнь зависит!       — Не могу, — сдавленно шепчет она чуть не плача. И вдруг ахает, когда Леви ощутимо щиплет её за внутреннюю сторону бедра. Её рука взлетает к его плечу, с силой впивается в него, пытаясь инстинктивно оттолкнуть. Новый щипок, Микаса ахает громче. Он начинает двигать бёдрами, заставляя её ногу взлетать вверх, старается не зацикливаться на жаре между её ног. Микаса наконец включается в роль, начинает стонать громче, уверенней, когда дверь распахивается.       — Твою мать, — обречённо тянет Леви, поворачивая голову к вошедшим солдатам. Молодые совсем, краснеют, глазея на голую грудь Микасы, и Леви моментально накрывает её одеялом, обнажая свою спину. Рука Микасы всё ещё на его плече, стискивает до белых пятен. Леви не двигается, спрашивает глухо:       — Чем обязан?       — Простите, что помешали, — ухмыляется первый солдат, судя по форме — старший. Он смотрит на разбросанную по полу одежду и обувь хмыкает ещё шире: — Вы, видно, очень торопились.       — Получишь такую женщину, тоже будешь торопиться затащить её в койку, — иронично бросает Леви, обмениваясь с солдатом говорящим взглядом. Микаса под ним шевелится, и он быстро смотрит на неё, пунцовую от стыда.       — Мы ищем сбежавших из столицы солдат.       — Мы похожи на солдат? Что-то ещё? Мы тут, вообще-то, делом заняты.       — Нет. Простите, что помешали.       Постоянно оглядываясь, они выталкивают друг друга из комнаты и даже закрывают за собой дверь. Леви обменивается взглядом с Микасой, глубоко выдыхает. Его пальцы всё ещё касаются нежной кожи её бедра, и в самых их кончиках покалывает желание погладить, убедиться, что она и дальше такая же: гладкая, нежная, горячая. Опомнившись, Леви перекатывается на спину, прикрывает глаза рукой.       — Прости, — говорит тихо. — Но теперь они запомнят нас как трахающихся, как кролики, молодожёнов. Это лучше, чем подозрения.       — Я понимаю, — деревянно отвечает Микаса, продолжая кутаться в одеяло. — Вы не отвернётесь?       Хочется сказать: «Чего я там не видел». Леви молчит. Послушно отворачивается, прислушиваясь к себе. Сердце всё ещё стучит слишком быстро, и вовсе не от адреналина или страха за их жизнь. Всё-таки он чуть меньше, чем железный.       — Готово, — тихо говорит она. Леви садится, поднимает с пола рубашку, натягивает на себя. Пальцы подрагивают, вены гудят — вот-вот лопнут.       — Уйдём на закате. Придётся забыть о поезде.       — Надо достать тёплую одежду и обувь.       — Как они узнали о нас? Может, и не нас совсем ищут?       — Не надейся. А как узнали… — Леви вздыхает: — Здесь есть телеграф. Наверняка местная полиция в курсе, только подробностей не знает.       Оба избегают смотреть друг на друга. Говорить о случившемся — тоже. Да, вынуждено, да, чтобы спасти жизнь, но всё же чересчур. Они уходят, когда солнце садится за горы. Идут всю ночь, молча, постоянно оглядываясь. Утром делают короткий привал, на котором она переодевается из платья в штаны и рубашку, к обеду достигают предгорья. Погони нет. Наверняка солдаты сейчас шерстят дорогу к городу, мало кто подумает, что они попрутся в горы, они же не идиоты какие-то. Просто Аккерманы.