Глубоко под кожей

                    Голова раскололась на две части и теперь гудит, не переставая. Не открывая глаз, Леви тянется к затылку, проверяет — целый. Руки-ноги не связаны, он лежит на чём-то жестком. Темно. Когда удаётся продрать засыпанные песком глаза, перед ними всё плывёт. Смутное жёлтое пятно постепенно становится факелом на стене. На кристаллы для пленников тут никто не расщедрился. Леви медленно садится: тело, как мешок картошки, мышцы вялые, непослушные. Осматривается: камера. Мало чем отличается от камер в замке Разведкорпуса. Узкая койка, в углу дыра в полу, вход перегорожен решёткой.       Тишина оглушает, абсолютная. Только звук собственного дыхания и стук сердца. Микасы нигде нет. Пистолета и ножа, кто бы сомневался, тоже нет. Один рукав расстёгнут: Леви тянет его вверх, смотрит на сгиб локтя — там темнеет едва заметная точка от укола. Блядь. Где были его мозги, когда полез сюда? Ладно Микаса, но сам-то с самого начала знал, что это ловушка. Не думал только, что Танигути хватит наглости провернуть такое. Думал, сначала доктор попытается уговорить.       Они нужны живыми, это обнадёживает. Поправка: пока живыми. И он по-прежнему понятия не имеет, где Микаса. Поднимается, прислушиваясь к ощущениям: слабость ещё не прошла, но на ногах стоит уверенно. Подходит к решётке, выглядывает. По обе стороны коридор, пустые камеры и ни одного звука. Леви не напугать метрами земли над головой. И камерой тоже — сидеть пока не приходилось, но сбежать при возможности получится. Главное — вытащить Микасу.       Время в тишине тянется медленно — не за что зацепиться, найти точку отсчёта. Леви понятия не имеет, сколько его прошло, когда наконец слышит шаги. Они дробно стучат, лязгает дверь. Микасу Леви замечает сразу — яркое кимоно, блеск побрякушек в причёске, сосредоточенный взгляд. Когда она замечает Леви, напряженные плечи расслабляются. Ему тоже становится проще — видеть её, знать, что в порядке. Беглый осмотр по фигуре, пока приближается — целая и с виду здоровая. За двумя стражниками, что её сопровождают, идёт Танигути. Леви моментально подбирается, щурит глаза, смотрит холодно и спокойно. Замечает, что Микасу ведут под прицелом, когда они останавливаются перед камерой напротив.       — Очнулись, капитан Леви, — сладко улыбается Танигути. — Простите, ваша доза была сильнее, мы не были уверены, что вы не проснётесь раньше времени.       — Надеюсь услышать объяснения, — спокойно говорит Леви, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди. Краем глаза видит, что Микасу вводят в камеру. Щёлкает замок.       — Я уже говорил, что нам нужно от вас, капитан. Правда, — Танигути с сожалением вздыхает, — сразу понял, что просто так вы не поделитесь. Поэтому прошу прощения за грубость, иначе было никак.       — Как долго вы намерены нас здесь держать?       — Опыты только начались, но мы сделаем всё, чтобы не затягивать. Уверен, вы меня поймёте: когда цель, к которой долго шёл, близка, хочется поторопить события.       — И что потом?       Леви не слишком надеется на это «потом». Только полный кретин отпустит их живыми. Танигути на кретина не тянет.       — Потом вы уйдёте, обещаю. — Доктор говорит это серьёзно, будто сам себе верит. Леви презрительно кривит рот, ни секунды не веря. — Извините за условия, но боюсь, оставлять вас в доме было бы слишком беспечно.       Снова лязгает дверь, Микаса и Леви остаются одни. Смотрят друг на друга сквозь решётку, Леви спрашивает первым:       — Ты как?       — Нормально. — Микаса поджимает губы, смотрит виновато. — Простите, я не должна была так расслабляться.       Она просит прощения, хотя виноват он. Чужое раскаяние окатывает злостью на самого себя.       — Это моя вина.       — Нет, капитан, я…       — Будем спорить, кто виноват, или подумаем, что делать? — недовольно перебивает Леви. Микаса моментально замолкает, но смотрит по-прежнему упрямо. — Что с тобой делали?       — Я пришла в себя в лаборатории, — тут же начинает она. — На столе. Они взяли кровь, потом, — запинается, — кажется, мою спинномозговую жидкость. Втыкали иглу в позвоночник.       Леви вздрагивает. Звучит дико. Только сейчас замечает, что кимоно прилегает не так плотно, и пояс завязан небрежно.       — На этом всё, — тихо добавляет Микаса, падая в неприятные воспоминания. Леви тоже молчит. Шуршит кимоно, Микаса расхаживает по камере.       — Ты запомнила путь сюда?       — Да, — кивает Микаса. — Лестница наверх, два поворота налево, ещё одна лестница, один поворот направо. Потом лаборатория. Людей немного, но все, кроме лаборантов, вооружены.       — Немного — сколько?       — Пятнадцать, может, восемнадцать, — после недолгого колебания говорит Микаса. Немного на двоих. Но не на двоих безоружных против вооруженных огнестрельным. Ещё и в узких коридорах не развернуться толком.       Снова шуршит кимоно, оставаясь единственным звуком в тишине. Хотя нет — Леви слышит приглушённое дыхание: Микаса злится, бледным пятном мельтешит в полумраке камеры. Замирает посредине и говорит с неожиданным смущением:       — Капитан, вы не могли бы отвернуться и заткнуть уши?       Леви демонстративно молчит, ждёт объяснений, и она сдаётся. Тяжело выдыхает, на этот раз шепчет так тихо, что с трудом различишь:       — Мне надо в туалет.       — Микаса, — Леви закатывает глаза, — ты всерьёз считаешь, что мне нравится подглядывать за женщинами на толчке? — Добавляет с насмешкой: — Даже если бы захотел, не рассмотрел бы.       — Всё равно, — упрямо, почти умоляюще, говорит она. — Хотя бы уши заткните.       Откуда в ней эта стыдливость после стольких лет в армии, Леви не знает. Как-то не замечал прежде, хотя просто внимание не обращал, всегда же так: девочки отдельно, мальчики отдельно. Поэтому он послушно закрывает уши ладонями, при этом демонстративно громко вздыхая. Прижимает ладони так крепко, что не слышит ничего, кроме шума крови. Спустя время отнимает нехотя, спрашивает:       — Закончила?       — Да, — доносится приглушённое стыдом. Серьёзно, нашла из-за чего переживать.       — Твоя заколка на месте?       Микаса не успевает ответить, к ним снова спускаются. Приносят еду: на удивление, не помои. Дают каждому по ведру воды, которые ставят перед решёткой. Боятся заходить. Подходить близко тоже боятся, и правильно делают. Леви быстро оценивает тюремщика: высокий парень, молодой, с лёгким чёрным пушком над губой. Трясётся так, что в обморок упадёт, стоит крикнуть: «Бу!». Когда лицо Леви внезапно оказывается прямо перед ним, парень шарахается в сторону, едва не задев ногой ведро. Прижимается к стене, и из соседней камеры моментально вылетает рука, цепляет за ворот. Парень падает, отползает на заднице по полу, а Микаса и Леви, переглянувшись, коротко ухмыляются.       Неизвестно, сколько проходит времени, оно здесь течёт по-своему. Может, сутки, может, пятеро, может, две недели. Парень теперь спускается не один. Всё та же еда, свежая вода, молчание. Вопросы тюремщики игнорируют, подходить близко боятся. Один всегда держит на прицеле, пока второй подносит еду и воду.       Замок на решётке хитрый, Леви обследовал от и до несколько раз, пока не понял: с такими никогда не сталкивался, без ключа не открыть. Хотя несколько раз пытался ковырять шпилькой, которую перекинула Микаса. Бесполезно. О них словно забыли на время, только внезапное молчание Танигути напрягает больше, чем если бы он появлялся здесь каждый день. И от Армина никаких новостей: Леви дал чёткие указания — если они пропадут, связаться с Азумабито. Пригрозить, если надо, превращением. Что-то пошло не так и продолжает идти, а они сидят здесь, запертые, как подопытные мыши в клетках.       — Соскучились?       Танигути приходит внезапно, улыбается торжествующе, смотрит то на Микасу, то на Леви.       — Безмерно, — цедит Леви, поднимаясь с койки и подходя к решётке. Микаса с другой стороны делает то же самое, и Танигути заметно нервничает под прицелом двух пар глаз. Делает шаг назад, словно взглядом можно убить. Сглатывает, но быстро берёт себя в руки. — Хорошие новости — сыворотка готова. Считайте, что стали спасителями всего мирового населения: кто знает, на ком бы ещё опробовали свои разработки марлийцы.       — Это не всё, — говорит Леви.       — Вы правы, капитан Леви. Кстати, вы будете удивлены, когда узнаете, какие гены содержит ваша кровь… Но об этом потом. Я уже говорил, что нам необходима защита от девяти титанов. Простите, но рисковать и позволять вам обращаться здесь нет никакой возможности. Но мы можем провести несколько опытов, чтобы убедиться в успехе. Например, — он холодно смотрит на Микасу, — понаблюдать за регенерацией.       — Обращаться? Регенерация? О чём вы? — вырывается у Микасы. Леви холодеет, на висках выступает пот. Титаны? Какие на хуй титаны, из кого, из них с Микасой?!       — Это пока экспериментальная разработка, — добродушно машет руками Танигути. — Приношу извинения, не могу пока посвятить в детали, для начала нам надо выявить необходимую формулу. Ваша кровь действительно с лёгкостью справляется с жидкостью титана-основателя, но если внести изменения… Постепенные, конечно.       Забывшись, Танигути начинает расхаживать по коридору, заложив руки за спину. Охрана не шевелится, по-прежнему держа обоих под прицелом.       — Я наслышан о вашей поразительной регенерации. Собственно, именно с неё и начался мой интерес к вам и вашему клану. Всем известно, что у титанов клетки делятся быстрее, но какие изменения внесли в вашу кровь сто лет назад, чтобы сделать невосприимчивыми? Пришлось покопаться в архивах, и что я там нашёл? Вы подчиняетесь только одному приказу. Приказу того, кого сочтёте хозяином при пробуждении силы.       Он картинно разворачивается на пятках и разводит руки, широко улыбаясь:       — Скоро ваша сила возрастёт настолько, что понадобится новое пробуждение. И тогда тот, кто будет рядом и отдаст приказ, станет вашим хозяином.       — Тебя наебали, — небрежно выплёвывает Леви. — У нас нет хозяев. И никогда не было.       — Очень может быть, — неожиданно покладисто соглашается Танигути. — Вот это мы как раз и проверим. Но для начала…       Он едва заметно кивает, и двое охранников делают шаг к камере Микасы. Она не двигается, смотрит в упор, и они нерешительно застывают перед решёткой.       — Что застыли? — грубо одергивает Танигути. Достаёт пистолет и направляет на Леви. — Если будешь сопротивляться, я пущу ему пулю в живот. Может, умрёт, но навряд ли. Мучиться будет долго. А если выстрелю в голову? Рисковый эксперимент, но думаю, оно того стоит.       — Не надо! — Микаса поднимает руки, давая понять, что не будет нападать. Леви шумно вздыхает, напряжённо смотрит на её силуэт в темноте. Звенят ключи на связке, решётка открывается, охранники входят внутрь. И почти в ту же секунду слышится звук глухого удара и тихий вздох. Леви впивается в прутья, но, кроме спин охранников, ничего не разглядеть. Только удары и болезненные стоны, еле слышные и оттого оглушительные.       — Какого хуя?! — рычит он. — Микаса! Забудь обо мне, уходи!       — Да и уйти она, боюсь, не сможет. Я предвидел, что вы это скажете, капитан. Легкое средство, временно парализующее нервные клетки, реагирует на прилив адреналина. — Танигути говорит холодно, в глазах алчный блеск, даже рот приоткрылся в предвкушении. — Потерпите, капитан Леви. Всего лишь небольшой опыт по регенерации.       — Уёбок! Нет у неё никакой регенерации, мы не грёбанные титаны! Обычные люди!       — Сейчас — может быть. Это ведь только начало. Хватит. — Танигути останавливает охранников и те моментально выходят, будто боятся задерживаться в одной камере с Микасой.       — Я вернусь завтра. Как раз посмотрим, кто из нас прав.       Танигути уходит, оставляя Леви безвольно сжимать и разжимать прутья. Хоть бы каплю той силы, о которой говорит ублюдок! Он бы выбрался из клетки и разбил стылое ебало в кровь.       — Ты как? — голос звенит от ярости, которую Леви постепенно укрощает и загоняет вглубь — пригодится ещё.       — В порядке, — цедит сквозь зубы Микаса, судорожно выдыхая. Он видит — лежит на полу светлым мешком. Вот поднимается медленно, опираясь на руку, вытягивает другую и, как есть, на коленях подползает к решётке, к ведру с водой.       Глаза Леви превращаются в тонкие щёлочки, когда он видит её: на скуле ссадина, губа разбита, один глаз заплыл. Били только по лицу. Пока. Её движения дёрганые, неестественные, пальцы ходуном ходят.       — Ложись, — приказывает Леви, глядя на неё, привалившуюся к решётке. — Ложись, у тебя наверняка сотрясение.       — Я в порядке, капитан, — тихо отвечает Микаса.       — Ни хуя подобного. Никогда по башке не получала? У тебя сотрясение.       — А вы что, получали? — она послушно ложится прямо на пол, прикрывает глаза.       — Приходилось. — Леви смотрит на неё, кривится, что догадка подтвердилась, когда Микаса резко переворачивается на бок и скручивается в клубок. Её тошнит, резкий запах бьёт в ноздри.       Леви уходит в темноту, садится на койку, стискивает голову ладонями. Почему решили начать с неё? Для чего здесь, на его глазах? Что от него ждут? Вспышки ярости, всплеска силы? Силу Леви чувствует прекрасно. Ту, что всю жизнь была в нём. Но она не поможет ни стены сокрушить, ни решётки сломать. Переломить хребты тюремщикам — запросто. Свернуть шею Танигути — вообще не напрягаясь. Микаса давно затихла, только слабо дышит, по-прежнему лёжа на полу.       — Микаса, тебе надо лечь на койку, — тихо говорит Леви. — В темноте будет проще.       Она реагирует не сразу. Послушно ползёт вглубь камеры, снова затихает. А он успокоиться никак не может, хотя знает: должен. Микасу опоили. Чем? Да не похуй ли, главное, что это еда или вода. Или всё вместе. Без воды долго не протянут, ещё и ослабнут так, что никакого яда не надо. Без еды поначалу будет проще, но тоже не вариант.       За несколько следующих часов Микасу выворачивает ещё пять раз, Леви считает. Когда она наконец начинает дышать спокойно, заснув, сам выдыхает. Что бы ни говорил Танигути, она правда быстро справится, быстрее, чем любой другой на её месте…       Хруст костей и тонкий, пронзительный выкрик пронзают мозг. Леви смотрит, смотрит, запоминая лицо каждого, и молчит. В первые два дня сорвал голос, потом понял — это нравится Танигути. Теперь не издаёт ни звука, Микаса же только глухо стонет порой. Доктору не интересно, он перестал появляться, зато Микасу избивают каждый день: теперь с этими визитами появляется возможность следить за временем. Иногда бьют вполсилы, иногда, как сейчас, херачат ногами. Она почти перестала разговаривать даже с ним. Вчера Леви казалось, услышал, как плачет, и он очень хочет верить, что просто показалось. Они ломают её, привыкшую рассчитывать на собственную силу, и его заодно, заставляя сходить с ума от бессилия. Просто бьют и ничего больше. Вместо Танигути проверять состояние Микасы приходит один из лаборантов. Записывает всё в блокнот и уходит.       — Мы выберемся. Слышишь, мы выберемся отсюда и разнесём эту лабораторию по камню. — Леви должен верить в то, что говорит, чтобы поверила она. Но с каждым днём эта вера меркнет. — Армин разъебёт всю столицу, весь пригород, Хизуру, если понадобится. Но вытащит нас.       Дыхание Микасы Леви не нравится. Оно давно не нравится, но сейчас булькает, вырывается с присвистом. У неё нет времени на восстановление, нет времени на передышку. Руки зудят от невозможности хоть как-то помочь — Леви то мечется по камере, то падает на койку, скрипя зубами. Его не трогают. Ни разу не открывали дверь. Ни малейшей возможности напасть.       Вонь здесь невыносимая, но глаза уже не режет. Леви думает: Микасе гораздо хуже, нашёл время о чистых рубашках думать. О замке, о ванне, о свежих простынях. О полигоне и солдатах. О дороге в Хизуру и разговорах с Армином и Эреном. О Микасе в ярком кимоно, когда она показалась в нём впервые.       — Они всё ещё нас боятся, слышишь? Слышишь меня, Микаса? Мы выберемся.       Она тихо мычит в ответ. Кимоно больше не шелестит. Оно пропиталось потом, кровью и рвотой. Волосы сбились в колтун, падают на лицо. Но глаза горят мрачным огнём каждый раз, когда Микаса смотрит сквозь решётку.       — Я вытащу нас, — спокойно говорит Леви. Твёрдо так говорит. — А потом мы вернёмся и отомстим.       Танигути приходит спустя десять дней. Или ночей, что неважно. Демонстративно смотрит на записи в блокноте, словно видит впервые. Качает головой и удручённо говорит:       — Этого мало. У нас нет времени следить, как заживают переломы и порезы. Завтра, думаю, начнём с пальцев. Если начнут отрастать, заметим сразу.       — С пальцев? — спрашивает Леви, и Танигути вздрагивает: не заметил, что подошёл слишком близко к решётке. — Я советую начать со ступней.       — Сложно сбежать без ног.       Леви тяжело прижимается лбом к решётке, на лбу блестит пот. Он слабо дышит — доктору докладывали, что почти перестал есть.       — Вы готовы с нами сотрудничать? Одно только слово, и госпожу Азумабито переместят в лазарет.       — Мне надо подумать, — говорит Леви. Выдыхает, устало прикрывает глаза. Продолжает так тихо, что приходится наклониться, чтобы услышать: — У меня будет ряд условий, первое…       — Первое?.. — нетерпеливо перебивает Танигути.       — Гарантированная безопасность Микасы, — голос Леви слабеет, и доктор спешно кивает: конечно, можете не сомневаться.       — Второе, — колено подводит, Леви припадает на него, но тут же с усилием выпрямляется, проводит ладонью по лицу, стирая пот.       — Второе? — подгоняет Танигути. Губы Леви беззвучно шевелятся. Он слишком ослаб, чтобы говорить. — Мне надо убедиться, что с ней всё в порядке. Сейчас.       Танигути отшатывается от него, словно только сейчас понял, что стоял слишком близко. Но Леви не шевелится, смотрит в камеру с таким выражением лица, словно от того, жива Микаса или нет, зависит и его жизнь. Приняв решение, Танигути кивает охране. Пока один открывает камеру, двое других, забыв о Микасе, берут Леви на прицел.       Леви выходит, щурясь на яркий свет факела, поднимает руку к лицу, глубоко вздыхает. Молниеносный выпад, охранник, открывавший дверь, хватается за горло, меж пальцев хлещет кровь. Он не успевает упасть на пол, когда второй застывает и заваливается на спину — в глазу торчит золотая шпилька. Третий отмирает, наконец. Стреляет по ногам, но Леви, оттолкнувшись от решётки, бьёт носком сапога в висок, прыгает на плечи и коротким движением сворачивает шею. Спрыгивает, смотрит на Танигути, прижавшегося к стене. Дрожащими руками он пытается вытащить пистолет, но тот не поддаётся.       — Есть ещё третье условие, — тянет Леви, подходя к доктору вплотную и заглядывая в глаза.       — Ка-какое? — шепчет он, покорно отдаёт пистолет, который успел взять в руку.       — Сейчас ты быстро рассказываешь, как незаметно выбраться. И тогда остаёшься в живых.       Удар в затылок, Танигути оседает на пол. Леви связывает руки и ноги ремнями охранников. Трупы затаскивает в свою камеру, защёлкивает замок. Доктора прислоняет к стене.       — Микаса?       В её камере смердит даже хуже, чем ему казалось. Она лежит на боку, спиной к решётке, без сознания. Леви осторожно касается плеча, тянет на себя. Смотрит, смотрит, закипая по новой. Подхватывает на руки, выносит и сажает на пол. Микаса слабо мычит, пытается открыть глаза. Смотреть на неё больно. Разодранные тряпки, когда-то бывшие роскошным кимоно. В прорехах виднеются синяки, губы распухли, покрыты кровавой коркой.       — Мы выберемся, я же обещал, — серьёзно говорит Леви. Микаса слабо кивает, но видно, что соображает сейчас туго.       Леви смотрит на Танигути: убить тварь будет мало. И в голове слишком много ценных сведений. Но куда его на себе тащить? Если бы Микаса была в порядке, забрали бы. А так… Придётся оставить в живых. Потом доберутся. Главное — уничтожить лабораторию.       — Просыпайся, — бросает Леви, наблюдая, как на щеке доктора расплывается пятно. Хватает за грудки, приподнимая над полом, давит коленом в живот, выбивая воздух. — А теперь рассказывай, где выход.       — Вы не выберетесь. Здесь слишком много охраны. Лучше сдавайтесь.       — Обязательно. Но сначала, если не возражаешь, мы попробуем уйти. Рассказывай.       Танигути сдаётся быстро, он не Микаса. После пары чётких ударов по почкам начинает скулить, после третьего — по яйцам, заливается слезами. Леви внимательно слушает, замечает, что Микаса начинает приходить в себя. Вырубает Танигути хуком в челюсть, пихает в его рот собственный грязный платок, зашвыривает в камеру и закрывает её.       — Пойдём.       Он поднимает Микасу, обнимает, закидывая руку через плечо. Суёт ей за пояс пистолет, забирает два.       — От тебя сейчас толку нет, — говорит тихо, подходя к двери. — Поэтому я действую, а ты прикрываешь.       Доктор не обманул: первые два коридора до лестницы проходят спокойно, но выше слишком много людей. Не только охрана, гражданских тоже полно. Леви не жаль никого, но слишком много шума равно слишком много внимания. А они не в том положении, чтобы прорываться с боем. Оставив Микасу на лестничном пролёте, Леви ужом просачивается в пустой коридор, противоположный от выхода, и скрывается за дверью.       — Пойдём!       Он появляется внезапно, подхватывает Микасу, перекидывает через плечо и несётся по внезапно опустевшему дому. Под потолком стелятся клубы дыма, кто-то кричит, запах гари забивает нос. Леви выскакивает из дома и, не останавливаясь, бежит к лесу, а в груди колотится:       «Только бы никто не выглянул! Пусть никто не посмотрит в окно!»       Бежать надо долго, не останавливаясь, на пределе. Лёгкие печёт, они слипаются, выталкивая воздух. Приходится остановиться, перевести дух. Осторожно опустив Микасу, Леви упирается в колени, тяжело дышит.       — Я могу идти сама, — шепчет Микаса.       — Нет.       — Могу.       — Заткнись, Микаса. Серьёзно, просто заткнись.       Его потряхивает, но голова ясная, работает чётко. Они убежали недалеко. Единственное преимущество: время. Но его всё меньше и меньше с каждой секундой. Нельзя останавливаться, надо идти вперёд.       — Поднимайся, — вздыхает он, протягивая руку. Микаса послушно встаёт. Делает пару шагов, не успевает упасть: Леви подхватывает, закидывает на спину. Коротко выдыхает, устраивая её удобнее, и углубляется в лес.