Глубоко под кожей

                    Камни хрустят под ногами, ледяной ветер давно превратил лицо в маску. Молча, упорно Леви и Микаса поднимаются по едва заметной тропинке, коротко, экономно дыша. Седые пучки травы шелестят, провожая каждый шаг, над головой кружит орёл. Леви идёт впереди, щурит постоянно слезящиеся глаза, поправляя лямку рюкзака. Хорошо, что хватило времени обзавестись одеждой, а вот с амуницией не повезло. Что там, впереди, сложно представить, в настоящих горах ни один из них ни разу не был. По карте выходит, что цепь не широкая, но это карта, масштаб никто не отменял. На деле переход может занять не один день, и это если никто не ёбнется со скалы и не останется здесь навсегда. За спиной Микаса приглушённо вскрикивает, и он моментально оборачивается. Смотрит на яркие щёки-яблоки, на блестящие глаза, вопросительно приподнимает брови. Она упрямо ведёт плечами: всё в порядке. В порядке, значит, в порядке, двигаем дальше.       «Всё через жопу!» — раздражённо думает Леви, останавливаясь на краю ущелья. По дну грохочет река, ревёт порогами. Кривые сосны цепляются за трещины в скалах, на другой стороне, неизвестно как уцепившись в отвесную стену, стоит горный козёл. Жаль, подстрелить нельзя. Точнее, можно, только достать потом никак.       — Куда дальше? — Микаса подходит, становится рядом, почти задевая плечом.       — Откуда я знаю? — вяло огрызается Леви. Дальше надо вперёд, строго на запад, это если бы они жили в идеальном мире. Подробной карты этой местности у них нет, крыльев, чтобы перелететь горы, тоже.       — Скоро стемнеет, — замечает Микаса, щурясь на заходящее солнце, бьющее прямо в глаза. Прикладывает ладонь козырьком, пытаясь разглядеть что-то, понятное только ей одной.       — Ладно, пойдём. Хватит глазеть.       Леви первым отходит от ущелья: вроде нет в нём страха высоты, не было никогда. А стоять вот так, на краю, зная, что если упадёшь — в лепёшку расшибёшься, то ещё удовольствие. Холодает стремительно, стоит солнцу скрыться из глаз. Ночевать негде, приходиться сесть прямо посреди тропы, прижаться к холодному камню спиной и тянуть руки к небольшому костру. Пока Микаса разогревает на прутике куски жареного мяса, Леви отступает в темноту отлить. Задирает голову, смотрит на небо — очередное новое. Везде разное и одинаковое. Звёзд так много, что голова кружится. А может, она начинает кружиться от недостатка кислорода, хуй знает.       — Капитан, — тихо зовёт Микаса, и он понимает: слишком засмотрелся. Осталось ещё размечтаться идиоту.       Жир стекает по пальцам, Леви морщится всякий раз, когда Микаса облизывает их. Сперва морщится, потом ловит себя на мысли, что смотрит всё чаще и чаще, как пальцы скрываются во рту. Как шевелятся губы и мелькает кончик языка. Всякий раз Микаса причмокивает и качает головой, словно перед ней не простой кусок свинины, а что-то роскошное. Набралась у Саши, никаких манер.       Её губы ярко блестят, к уголку рта прилип кусочек. Раздражает, так и тянет убрать. Леви отворачивается и беззвучно цыкает. Свой прутик придерживает аккуратно, откусывает так же: едва касаясь зубами. Манеры. Нахуй бы они здесь кому сдались, вот только начнёшь о них забывать и превратишься в зверя. От животных людей не только мозги отличают.       — Я буду дежурить первой, — заявляет Микаса так решительно, что Леви стискивает губы плотнее — так и тянутся в улыбке.       — Какое рвение. Будешь охранять мой сон от горных львов?       — И от них тоже. — Микаса кивает, пропуская фразу про «охранять мой сон».       Завернувшись в плащ, Леви прижимается к нагревшемуся от огня камню. Елозит — в бок впивается острое. Микаса уходит в темноту, шаги едва слышные, несмотря на массивные ботинки. Языки костра пляшут перед глазами, то сливаясь в одно пятно, то распадаясь на множество крохотных силуэтов, в которых при желании можно разглядеть лица. Леви смотрит на них, смотрит упорно, пока в пламени не возникает знакомое лицо. Твёрдый подбородок, пронзительный взгляд, забытая, вечно цепляющая за душу решимость. Только голоса не слышно, как ни пытайся. Вопросов давно нет, но дыра внутри, что появилась после его ухода, снова ноет фантомной болью. «Ты бы пустил её на Хизуру? Думаю, нет. Ты бы нашёл слова, чтобы удержать, как всегда находил. Правильные. А мы с Ханджи не смогли. Хуевые из нас командиры, Эрвин».       — Капитан!       Леви вздрагивает, открывает глаза, косится на руку Микасы на его плече. Звёзды поблекли, растворяясь в сером, горные пики чёткими абрисами встают на фоне светлеющего неба.       — Ты что, всю ночь дежурила? Кто разрешил?       — Вам надо было поспать, — угрюмо отвечает Микаса, подбрасывая веток в костёр.       — А днём ты будешь спать на ходу?       — Не буду. У меня достаточно сил.       — Достаточно у неё сил, — ворчит Леви, садясь. Ведёт шеей, ёжится, когда холод проникает под плащ. — Чтобы это было в последний раз, поняла?       — Поняла. — Слабая тень улыбки касается её губ. Как мало ей надо для счастья: скупая похвала, и уже улыбается, глупая.       Новый день, новый переход, дышать становится сложнее. На очередном возвышении они оглядываются назад: внизу густую зелень пересекают жёлтые нитки дорог, блестит река, едва видны крыши покинутой деревни. Ещё дальше квадраты рисовых полей и снова крыши, а за ними, невидная, железная дорога. Сегодня они были бы в сутках пути до порта. Ехали бы себе в комфорте, пили горячий чай и прятали лица от попутчиков. Вместо этого горы, холод, козлы и орлы. Тут прятаться не от кого, тут можно говорить без опаски. И шансов сдохнуть, как ни крути, тут больше.       Отвернувшись, Леви пытается определить их дальнейший путь. Справа тянется пологий склон, жесткая трава к низу ущелья становится ярко-зелёной, густой. Можно спокойно спуститься вниз и пойти вдоль реки. Там наверняка тепло, полно рыбы и мелкого зверья вроде кроликов, ночёвка будет комфортней. А ещё велика вероятность встретить поселение, и не одно — люди селятся там, где удобно. Слева каменистая насыпь, тропинка вихляет между огромных валунов, поднимаясь выше, уходя к покрытым снегом вершинам. Людей на этом пути точно не встретится, зверей скорее всего тоже — у зверей есть мозг, хоть и маленький.       — Иди сюда. — Леви зовёт засмотревшуюся Микасу, и пока она спускается, присаживается на покрытый мелкими трещинами валун. Жёлтая порода рассекает серый камень, на ощупь гладкая, матовая. Пальцы бездумно скользят по ней, отмечая каждую крохотную шероховатость.       — Надо решить, куда идти дальше, — говорит он, когда Микаса подходит, заслоняя солнце. — Вниз или вверх.       Леви не торопит: пусть подумает, просчитает риски, примет решение. Пока она смотрит на обе дороги, он рассматривает её, это стало уже привычкой. Губы бледные, растрескавшиеся, в уголках полопалась кожа. Обветренные, обгоревшие на солнце щёки — загар всегда плохо к ней прилипал. Волосы небрежно завязаны кожаным шнурком, но половина выбилась, висит лохмами. Вот эта Микаса настоящая. Не та, что надевала шелка и носила сложные причёски.       — Наверх, — решительно говорит она. — Внизу мы можем наткнуться на людей.       «Умница», — одобрительно кивает про себя Леви, поднимаясь и подхватывая рюкзак с земли. Он стал легче — скоро придётся думать, что поесть. В последний раз они смотрят на долину за спиной и начинают подъём.       Ветер херачит так, что закладывает уши. Дорогу почти не видно, по земле стелется позёмка. Согнувшись почти пополам они идут вперёд, наметив себе точку впереди: седловина между двух возвышений, склонившихся друг к другу верхушками, будто они шепчутся о чём-то. Солнца не видно второй день, возможности развести костёр тоже нет. Леви с Микасой бредут наугад, останавливаются редко, на привалах жмутся друг к другу без лишних слов и мнимого стеснения. Задубевшая одежда почти не греет, каждый открытый участок кожи заставляет терять драгоценные крохи тепла. Едят через силу: мясо замёрзло, хлеб зачерствел, вместо воды приходится рассасывать снег.       Прижавшись к Леви, Микаса мелко дрожит. Они забились в какую-то щель, накрылись плащами с головой, пытаются дыханием согреть воздух. Пожалуй, впервые за очень долгое время Леви жалеет, что не вышел ростом. Будь он как Эрен, обнял бы её всю, окутал собой, спрятал от ветра. Всё, на что его хватает — стискивать руки на спине, изредка класть нагревшуюся ладонь на шею, пытаясь отогреть.       — Надо пройти перевал, — шепчет он хрипло. Голос ни к чёрту, горло саднит, изнутри поднимается жар.       Сегодня Микаса чуть не провалилась в скрытую под снегом расщелину. Леви едва успел отреагировать, поймал, чуть не выдернув руку из сустава. Думал вытащить одним движением — хер там. После плена и бега по лесам короткой передышки в деревне было недостаточно. А потом ещё эти горы… Он лежал, распластавшись на снегу, не обращая внимание на распахнувшийся плащ и разошедшуюся в стороны рубашку — несколько пуговиц от удара о землю оторвались с мясом. Лежал и, стиснув зубы, тянул её наверх, впиваясь свободной рукой в острую каменисто снежную крошку. Микаса не трепыхалась, не мешала, сосредоточенно молчала и смотрела. Так смотрела, что душу выворачивало от веры в его силы и доверия. Когда она наконец упала рядом, он долго не мог отпустить, словно врос в её ладонь. Глупо, но они ещё долго просто лежали, тяжело дыша, смотрели на бледное небо и широко улыбались.       А теперь этот грёбаный жар. Леви болеет редко, но всё же болеет — что бы о нём ни говорили, он всё-таки обычный человек. Разгадать симптомы приближающейся лихорадки может легко, знает: не смертельно. Надо отлежаться, пропотеть, попить горячего. Надо перевести Микасу через перевал, а там видно будет. До темноты ещё несколько часов, они отдыхают уже достаточно долго, пора двигаться дальше.       — Микаса, — шепчет Леви, но она не шевелится — уснула. — Не спи, нельзя.       Микаса протестующе мычит и зарывается носом в шею, ерошит дыханием волосы. Ещё немного, совсем чуть-чуть посидеть так, не двигаясь. Обнять крепче, запахнуть плащ сильнее. В плотном коконе, отрезанные от всего мира, только они вдвоём. Прошлое, привычное смещается, подменяется зыбким настоящим, когда в глубине души понимаешь — будущего может не наступить. Когда то, что является важным во внешнем мире, стирается: звания, статус, возраст, чужие чувства. Когда остаётся только инстинкт выживания. И ещё один — защищать свою самку. Пусть Микаса не его, об этом Леви подумает позже. Сейчас просто вывести её отсюда, а там мозги на место встанут. Ещё несколько тяжелых ударов сердца, лёгкий, едва заметный поцелуй на её лбу, и тихое:       — Хватит, Микаса. Просыпайся, надо идти.       Она нехотя выпрямляется, трёт глаза, ведёт плечами. Капюшоны их плащей разъезжаются, ледяной ветер выхолаживает, выдувает не только тепло, но и ненужные мысли. Леви глубоко вздыхает, поднимается первым и высовывает голову наружу. Снега нет, тропинка блестит на показавшемся из-за облаков солнце. Седловина совсем близко, в часовом переходе, не больше. Поправив плащ, Леви окидывает взглядом Микасу, которая уже привела в порядок одежду и теперь уверенно смотрит вперёд. Последний рывок, дальше должно стать легче.       Ошибаться свойственно всем, даже самым великим тактикам и стратегам. Леви не причисляет себя ни к тем, ни к другим, что не избавляет от злости на собственную самоуверенность. Они бредут вперёд неизвестно сколько времени. Солнце давно спряталось, мелкая снежная пыль кружится в воздухе. Чем выше, тем больше снега, ноги вязнут в нём по колено, приходится тяжко ворочаться, чтобы сдвинуться хоть на метр. Леви кажется, что горло забито углями, и их жар вырывается изо рта горячими облачками дыхания. Пот градом катится по лицу, Леви то и дело ловит на себе взволнованные взгляды Микасы, качает головой и продолжает продвигаться вперёд.       Сведённые вместе вершины нависают прямо над головой. Огромная груда камней давит, заставляя вжимать голову в плечи. Кажется, любой неосторожный звук — и они рухнут вниз. Но лишь подойдя почти вплотную они замечают настоящую опасность: пласт снега свисает с обеих сторон, как наброшенная на стол скатерть. Здесь тихо настолько, что собственное тяжелое дыхание оглушает. Приложив палец к губам, Леви осторожно пробирается вперёд, пока не выходит на каменную площадку, продуваемую ветром. Микаса выбирается следом, испуганно смотрит вверх, потом на него. Через несколько шагов в относительном тепле и полной тишине виднеется выход. Снега здесь меньше, впереди бесконечное горное плато, склоны зеленеют, скрытые лесами, в заходящем солнце блестят ленты водопадов. А дальше, на горизонте, раскинулась серая полоса океана.       — Мы дошли! — выдыхает Микаса, переводя неверящий взгляд с Леви на горы и обратно. — Капитан, мы дошли!       Она взвизгивает от счастья и вдруг обнимает его, судорожно всхлипывая. Леви осторожно опускает ладонь на её спину, неловко поглаживает, смущённо бормочет:       — Ещё не дошли, рано радуешься.       Но Микаса не слушает. Мотает головой, не сдерживаясь плачет от облегчения. Только сейчас он понимает, как сильно она боялась всю дорогу. Обнимает уверенней, обеими руками, позволяет слюнявить плечо и заливать слезами шею. Пусть.       — Мы смогли, — сдавленно шепчет Микаса. Опускает глаза, а у него дыхание сбивается к чёрту, картинка плывёт, ничего вокруг, кроме сияющего серого напротив. Голова гудит, кружится, и руки сами ползут по спине вверх, к плечам. Микаса замирает, смотрит так, что не разобрать, что там у неё в голове творится. Шумно сглатывает, облизывает сухие губы, шепчет что-то, кажется, беззвучно, потому что он не слышит: в ушах шумит кровь. Что-то трещит, и земля под ногами начинает дрожать.       Леви резко задирает голову, бледнеет и хватает Микасу за руку. Тянет вниз, успев на ходу крикнуть:       — Беги!       Тонны снега наверху начинают приходить в движение, съезжают вниз обманчиво-медленно. Не оглядываясь, Леви мчится по тропинке, огибая камни, не отпуская Микасу. Она не отстаёт, в какой-то момент обгоняет и теперь тянет его за собой. Грохот оглушает, ревёт, земля уже не дрожит — шатается. Леви отпускает её руку, толкает Микасу вверх и вперёд, подскакивает следом, цепляясь за выступ. Острый камень впивается в ладонь, он успевает рявкнуть:       — Съебалась внутрь!       Лавина подхватывает, несёт вперёд, крутит, давит, перемалывает. Снег забивается в нос, рот, уши, давит на глаза. Леви пытается сгруппироваться, но в глазах резко темнеет и наконец становится тихо.       — Капитан! Капитан! — голос звучит сквозь толщу воды, такой же расплывчатый и мутный. Леви пытается сказать, что всё в порядке, но не может пошевелиться. Только чувствует тяжелое давление на грудь и отчаянный голос, шепчущий прямо на ухо: — Если ты сейчас умрёшь, я воскрешу тебя и убью снова, слышишь?       Ресницы разлепляются с трудом. Микаса продолжает ритмично давить на его грудь, и Леви громко кашляет, отпихивая её руки. Поворачивается на бок, хватает широко раскрытым ртом воздух и кашляет снова.       — Ты сломала мне грудную клетку, — сипло говорит он, ощупывая себя. Поворачивается на странный звук, хмурится: Микаса смеётся. Сначала тихо, а после быстрее и быстрее, она звонко хохочет, запрокидывая голову, и этот звук разносится вокруг и звенит в воздухе. Губы Леви не слушаются, складываются в ответную улыбку. Качая головой, он с трудом садится и пытается осмотреться, но перед глазами до сих пор плывёт. Когда картинка, наконец, становится на место, понимает — они отошли далеко и от седловины, и от места, где остановилась лавина.       Крошево из снега, камней и верхушек деревьев осталось наверху, склонённые вершины чернеют в розовом небе. Над головой качаются еловые ветки, после безжизненного горного воздуха от обилия запахов кружится голова. Леви осторожно опускается обратно на землю, позволяя себе немного побыть слабым. Ноги и руки дрожат, забытый было жар плавит внутренности.       — Капитан, — Микаса тут же оказывается рядом. Кладёт прохладную ладонь на лоб, хмурится. — Вы горите.       — Знаю, — нет смысла отрицать очевидное.       — Давно?       — Со вчерашнего дня.       — Почему не сказали?       — Что бы это изменило?       Он прикрывает глаза, кожей чувствуя её беспокойство. Странно признавать, но это… приятно. Когда кто-то волнуется за тебя не потому, что ты боевая единица и незаменимый солдат, а потому что ты — это просто ты.       — Вы можете идти? — тихо спрашивает она. Леви открывает глаза — видимо, отрубился. Небо уже лиловое, вспыхивают первые звёзды. — Я нашла удобное место для ночлега, здесь недалеко. Давайте я помогу.       — Я сам, — упрямо бросает Леви, поднимается, но ноги почти сразу подламываются. Микаса моментально оказывается рядом, подставляет плечо, перехватывает торс. Они идут слишком медленно, он постоянно спотыкается, ещё и пот заливает глаза. Хочется скорее лечь, сжаться в клубок и уснуть.       — Пришли, — шелестит Микаса над ухом. Леви с трудом разлепляет веки, мутным взглядом смотрит на поляну. Звёзды уже светят ярко, отражаются от реки, разливающейся совсем рядом.       — Опять река, — полусерьёзно, полушутливо говорит он, прежде чем опуститься на траву. Кожа ноет, ломит кости, выворачивает суставы. Каждое движение причиняет боль. Леви дрожит под двумя плащами, а через мгновение заливается потом и пытается раскрыться. Микаса что-то варит в железной кружке — рюкзак с припасами, его одеждой, картой и котелком унесло лавиной.       — Пейте, — шепчет она, поднося к губам что-то, пахнущее дикой мятой. Леви послушно пьёт, потом засыпает. Просыпается и пьёт снова, и так всю ночь. Кошмары из прошлого сменяются яркими видениями, которых никогда не было и никогда не произойдёт. Внутренности полыхают, он медленно поджаривается и представляет, что это котёл, о котором так любили говорить церковники на Парадизе до того, как тайна титанов раскрылась. Чей-то нежный шепот прохладой льётся в уши, остужает, успокаивает. Леви ворочается, пытаясь найти его источник, глухо стонет, утыкаясь во что-то мягкое, тёплое. Слушает размеренный глухой стук и наконец засыпает обычным глубоким сном.       От птичьего гомона можно оглохнуть. Леви выныривает из сна нехотя, вяло думает: в этой экспедиции он выспался на год вперёд. Щека лежит на чём-то тёплом, мягком, а в ухо бьёт стук сердца. Открыв глаза, Леви несколько мгновений тупо смотрит на пуговицы прямо перед глазами. Взгляд падает глубже, в просвет между ними, в котором виднеется чёрная ткань. Не двигаясь и почти не дыша, Леви замечает свою ладонь, лежащую на животе Микасы. Конечно, Микасы, кого ещё? Его голова на её груди, нога закинута на ногу, а сама она обнимает его одной рукой. Стараясь не разбудить, он осторожно садится и пытается вспомнить, как они здесь оказались.       Небольшая полянка пестрит цветами, вокруг обступает лес, снежные вершины сверкают на солнце. Они перешли через горы, впереди последний рывок — путь до океана. Леви смотрит на спящую Микасу и отчётливо понимает, что впервые в жизни хотел бы остановиться и задержаться здесь, в этом мгновении.