Глубоко под кожей

                    Микаса просыпается резко — привычка. Никаких долгих подъёмов, короткое движение рукой по траве: Леви нигде нет. Испуганный взгляд, мутный после сна, короткий вздох облегчения — он рядом. Моется, что же ещё. На берегу лежит разодранная рубашка, штаны и сапоги, плащ сушится на ветке. Самой бы смыть, наконец, грязь и пот: при мысли о том, как она сейчас выглядит, начинает зудеть кожа. Силуэт Леви маячит между низких сосновых ветвей, Микаса не присматривается: неловко. Неловкость между ними не исчезла, наоборот, окрепла. Из памяти не стереть ощущение его тяжелого тела на её; прикосновение голой груди — кожа к коже; грубые мозолистые пальцы, стискивающие бедро. От мыслей жарко, под диафрагмой постоянно печёт. Микаса рада бы не думать: не может.       Капитан для неё вершина, на которую хочется равняться, которой хочется когда-нибудь достичь. Был вершиной. Теперь он, внезапно, мужчина, при одном только взгляде на которого сводит мышцы. Новые эмоции вызывают панику — дикие, ненужные, смущающие. Чувства к Эрену всегда были понятны: быть рядом, защищать, оберегать и втайне мечтать о большем. О первом прикосновении губ, о том, как вдвоём впервые шагнут туда, за грань, к новой жизни, новым отношениям. Разговоры Имир и Энни никогда не будоражили: любопытно, да, и только. Микаса слушала и раскладывала по полочкам каждое их слово, отмечала технические детали, отметала эмоциональные — с Эреном и так будет прекрасно просто потому что это он… Сейчас как назло они всплыли в памяти по-новому, и Микасе теперь тяжело дышать, когда она чувствует на себе внимательный взгляд капитана. Чувствует, как тот скользит по шее, губам, плечам, и кровь против воли закипает.       Его прикосновения, когда обнимал, согревая, были грубыми, а дыхание тёплым. У него твёрдая грудь, и в ней глухо, тяжело бьётся большое, сильное сердце. И волосы у него мягкие — проверяла украдкой, когда он спал. Микаса путается, теряется, пытаясь разобрать свои чувства и уложить во что-то путное. Знает только, что это неправильно. Неправильно хотеть коснуться его лишний раз, прижаться к боку, положить голову на плечо и потереться носом о шею. Неправильно, потому что эти желания должен был вызывать Эрен, но никогда не вызывал. В глубокой преданности к нему так много привычного, впитанного, вплавленного в сознание. Он для неё всё: семья, любимый, точка опоры. А сейчас эта опора шатается под ногами, и отчего-то Микасе кажется, что если она рухнет, то поймает её совсем не Эрен.       Вода на мелководье тёплая, ласкает кончики пальцев. Выпрямившись, Микаса косится в сторону Леви, который продолжает демонстративно её не замечать, и тянется к пуговицам. Он уже видел её голой, она — тоже. Почти. Оба устали и мечтают просто отдохнуть, и она не хочет ждать, пока он закончит намываться. Пусть себе думает что хочет, а она просто собирается помыться.       Чем дальше, тем холоднее: Микаса вздрагивает, входя по пояс, не выдерживает — снова поворачивается к Леви. Он стоит к ней спиной, не двигается, мышцы на плечах напряжены так, что кажется, вот-вот лопнут. Неторопливо Микаса заходит глубже, откидывает голову назад и прикрывает глаза. Лёгкое покалывание разносится по телу, когда она слышит плеск воды. Бесстыдная. Сейчас она чувствует себя бесстыдной настолько, что может выпрямиться и смело повернуться. Посмотреть на него и спросить:       — Что дальше, капитан?       И знать, что он поймёт этот вопрос также, как она… Не успевает — на грудь падает кусок мыла, скользит вниз, скрываясь под водой. Микаса едва успевает его поднять, когда слышит тихое:       — Решила помыться — делай это тщательно. От тебя несёт.       — От вас тоже, — недовольно бурчит она, вспыхивая при осознании того, куда завели собственные мысли.       — Уже нет. — Она отчётливо слышит улыбку и не может не улыбнуться в ответ, зная, что он увидит.                     Леви ерошит волосы на затылке, выходя из воды. Взгляд Микасы перестаёт печь, когда он ступает на берег — отвернулась. Надо отвлечься. Жизненно необходимо отвлечься. Выжечь вместе с глазами видение голой груди, едва прикрытой прозрачной водой. И родинку, которую он снова нашёл раньше, чем подумал об этом. Пусть опыта с женщинами у Леви немного, он прекрасно знает, когда начинают дразнить. Микаса сейчас дразнила, в этом он уверен.       Отвлечься несложно, всегда получалось. Рубашка, вон, в лохмотья, как ходить — неизвестно. Натянув штаны, Леви смотрит на неё с нечитаемым видом, трёт заросший щетиной подбородок. Ни пуговиц, ни ниток с иголками. Нихуя. Шальная мысль поменяться рубашками с Микасой поначалу отбрасывается за своей абсурдностью. Потом… Леви задвигает её в дальний угол, обещая себе, что если и достанет, чтобы полюбоваться, представляя, то только в самом крайнем случае.       Он всё ещё рассматривает рубашку, когда замечает движение — Микаса собралась выходить, но сейчас стоит, обняв плечи, и смотрит на него.       — Отвернуться? — он приподнимает бровь. И так бы не смотрел, если бы не взгляд этот сложно читаемый.       — Если хотите. — Микаса пытается казаться равнодушной, только полыхающие щёки выдают. Девочка созрела, что ли? Леви всё-таки опускает глаза. Для надёжности даже отворачивается, не прислушиваясь к плеску воды, не фантазируя, не, не, не… Как будто все предохранители снесло разом. После стольких дней, проведённых в напряжении, должна быть отдача, а не адреналиновый всплеск. Постоянный страх за свою и чужую жизнь, натянутые нервы, сон вполуха, если повезёт уснуть, а теперь — жизнь ударила, яркая, цветная. И всё обострилось, так легко стало, что хочется кричать во всё горло, сдирая глотку. Временно, Леви знает, поэтому наслаждается каждой секундой. Смакует её и себя, нового.       — Давайте посмотрю, что можно сделать.       Микаса выдёргивает из его рук рубашку, а он так задумался, что даже не заметил, как подошла. Хуёво. Расслабился и хватит, они ещё не дома, а дома… Дома всё вернётся, как было, поэтому спишем всё на инстинкт продолжения рода, второй по важности после инстинкта выживания. Захотелось потому что природа взяла своё, и только. Да и не хотелось ничего, так, на сиськи попялиться. Потрогать, может.       Леви сидит на камне, смотрит снизу вверх беззастенчиво, прямо. Она же ещё вчера видела — пиздец рубашке, только на тряпку сгодится. А сейчас строит из себя умную, брови, вон, свела вместе и вертит ткань туда-сюда, как будто её вдруг больше станет.       — Придётся выбросить, — вздыхает с сожалением.       — Спасибо. Сам я не догадался, — глухо, саркастично бросает Леви и вырывает рубашку из её рук.       — Пойдёте в плаще, — пожимает плечами Микаса.       — Ты как будто рада, — щурится Леви. Она ожидаемо вспыхивает: ну хоть немного стыда осталось. Вообще не разобрать, что в этой голове творится, откуда хуйни набралась, зачем смотрит так, словно примеряется: облизнуть или сразу откусить? Он от этих взглядов как масло на солнце тает с самого подъёма к седловине. Прижималась неловко так поначалу, а потом осмелела: обнимет крепко, и захочешь отцепить — не отцепишь. Будто он хотел. Боялся, что не дойдут, за страхом остальные мысли прятались просто. Больше не спрячешь.       — Капитан… — Она звучит так тихо, что голос почти сливается с шелестом листьев. — Вы не думаете, что мы можем здесь остаться?       Леви стоит вполоборота, смотрит из-под отросшей чёлки, скользит взглядом от макушки до кончиков босых пальцев на ногах. Не предлагает она себя, какой только бред в голову не придёт! Его вчера о камень приложило, отсюда и объяснение всей этой хуйне в голове.       — Ты устала? — на пробу спрашивает он. Она кивает, отводит глаза и добавляет ещё тише:       — Вам тоже надо отдохнуть.       Права ведь, паршивка, не поспоришь. Он безумно устал, хоть и не признается ни за что. Хоть пару дней передышки. Настоящей, не мнимой — здесь-то точно искать их не станут. Лучше вообще затаиться, чтобы решили, что они не дошли, в горах остались парой холодных трупов.       — Ладно. Пара дней, не больше. И для начала лучше отойти подальше, не знаю как тебя, а меня вид снега бесит.       От её улыбки солнце тускнеет. Всегда так умела, а он не замечал? Или в их жизни прежде вообще не было места улыбкам? Мысль о том, что она улыбается так только ему, смущает. Легко игнорировать чужое внимание, когда тебе насрать. А вот когда сердце сбивается да дыхание перехватывает, чувствуешь себя слюнявым идиотом вроде Кирштайна. Леви не собирается становиться в один ряд с поклонниками Микасы. Там и без него народа хватает. И пусть он в любой толпе найдёт способ выделиться, не тот повод и не та компания. Только они из леса выйдут, и вернётся щенячий блеск в её глазах, и шарф на шею тоже… вернётся.       Запахнув плащ на груди, Леви тщательно сворачивает рубашку и протягивает её Микасе — теперь у них один рюкзак на двоих.       — Нельзя разбрасываться вещами, её могут найти.       Она сосредоточенно кивает, снова собранная, как и не было игривости. А может, ему всё-таки померещилось?.. К полудню, когда желудок сжимается от голода, они наконец находят удобное место: опять у воды, зато в тени густых можжевеловых кустов, и берег пологий, поросший яркой зелёной травой. По пути Леви поймал кролика. На самом деле, его почти не поймала Микаса, но он опередил, метнув нож в его горло до того, как она успела схватить его за уши.       — Вы мне чуть руку не пробили!       — Если бы пробил, пришлось бы задуматься о скорости твоей реакции.       Конечно, не пробил бы: не для того через горы перевёл без царапинки, чтобы теперь калечить. Но ей расслабляться нельзя, как и ему, впрочем, как бы ни хотелось. А хочется с каждой минутой всё сильнее. Солнце перекатывается за гору, воздух гудит от мошкары, и спина под плащом взмокла. В конце концов Леви сдаётся — сбрасывает плащ, с наслаждением ведёт плечами. Пока Микаса собирает хворост, свежует кролика: для обеда сгодится, с ужином надо что-то думать.       — Капитан, смотрите, что я нашла!       Микаса выходит из леса, держа охапку веток подмышкой. Протягивает руку — на вытянутой ладони горсть крохотной, меньше ногтя, земляники. Спелая, ароматная, аппетитная.       — Ешь сама, — тянет Леви, едва взглянув.       — Я наелась, пока собирала. Это для вас.       — Для меня? — Игнорировать её дальше уже не получается. Леви смотрит недоверчиво, пока в груди что-то щёлкает, ворочается непрестанно. Слишком ярко представляется, как она ползает в траве, выискивая мелкие ягоды и думая о нём. Горло сдавливает, сердце колотится прямо под кадыком. Леви с трудом выталкивает:       — Спасибо.       — Ешьте. — Она настойчиво суёт землянику, роняя ветки на землю. Демонстративно подняв залитые кровью руки, Леви качает головой, но Микаса вдруг встаёт перед ним на колени и подносит ладонь к его губам. — Ешьте, — повторяет тихо, почти шепотом. И жжёт взглядом, робко улыбаясь.       Сердце не в горле уже — мечется, бешеное, грохочет оглушительно. Леви пытается сглотнуть, царапает глотку, упрямо смотрит в её глаза, лишь бы взгляд не метался, растерянный. Медленно открывает рот, тянется к ней и собирает землянику губами. Перекатывает языком, не чувствуя вкуса ягод, зато отчётливо ощущая солоноватую, шершавую кожу её ладони. Микаса беззвучно выдыхает, запоздало смущается и закидывает оставшиеся ягоды себе в рот, но ладонь от губ отрывает не сразу. У Леви по позвоночнику змеится тепло: её губы касаются кожи там, где только что коснулся он. Взгляды сталкиваются, отскакивают в стороны — оба резко отворачиваются. Леви возвращается к разделке кролика, Микаса начинает сосредоточенно складывать костёр. В повисшей тишине отчётливо слышен только оглушительный стук собственного сердца.       — Я видела в лесу грибы. — Микаса заговаривает первой, когда по веткам уже бегут языки пламени. — Можно собрать и сварить.       — В чём? — хмыкает Леви. С кроликом уже покончено. Он нанизан на прутик и ждёт своего часа. — В ладонях?       Микаса печально вздыхает, признавая, что сказала глупость, но тут же упрямо трясёт головой:       — Всё равно надо собрать. Их можно пожарить.       — И отравиться.       — Почему обязательно отравиться? Я знаю, как выглядят съедобные грибы.       — Серьёзно? — Леви склоняет голову набок, смотрит скептично. — Это же ты тогда набрала поганок, после которых половина корпуса из сортира не вылезала?       Она ожидаемо вспыхивает, отворачивается и бормочет вполголоса:       — Потом Саша рассказала, как их надо отличать.       — Ну, если Саша рассказала… — с лёгкой насмешкой тянет Леви, скрещивая руки на груди.       — Я хотя бы что-то ищу, — продолжает ворчать Микаса, ероша ветки. — А вы одного кролика поймали и смотрите так, словно это кабан.       — Предлагаешь сходить поискать ещё одного кролика? — Леви приподнимает бровь. — Или попробовать поймать рыбу?       — Было бы неплохо. — Она бросает на него острый, короткий взгляд и снова возвращается к костру. Солнце теперь светит прямо в спину Микасе, заставляя Леви щурить глаза. За весь день, кроме земляники, во рту ничего не было, и Микаса, конечно, права. Но тот факт, что она пытается им командовать, забавляет.       — Хорошо, — неожиданно соглашается он. Микаса вскидывает голову и хмурится:       — Что «хорошо»?       — Хорошо, я поймаю рыбу. — Леви глотает ехидное «довольна?» — слишком по-детски бы прозвучало. Снимает сапоги, подкатывает штаны до колена и встаёт. — Не забудь пожарить моего кролика, — всё-таки не смог удержаться. Губы так и дрожат от сдерживаемой улыбки. Впрочем, она быстро пропадет, стоит зайти в воду. Поначалу она обжигает — здесь река сужается и не успевает как следует прогреться. Ноги скользят по гладким камням, приходится балансировать, раскинув руки в стороны. Леви делает несколько шагов, останавливается и всматривается в прозрачную воду — мимо проносится, сверкая серебристо-розовыми спинами, форель. Стремительный бросок, Леви хватает её двумя руками, выдергивает наружу и пытается удержать, морщась — хвост колотит прямо перед глазами. Скользкая рыба отчаянно трепыхается и всё-таки выскальзывает, моментально уплывая. Раздражённо вздохнув, Леви косится на Микасу: она наблюдает за ним с нескрываемым интересом.       — За кроликом следи, — бросает он и снова склоняется над водой. Следующая форель елозит хвостом по груди, и Леви выпускает её сам, брезгливо растирая слизь по коже. С третьей ему наконец везёт: рыба летит на берег, плюхается под ноги Микасе. Та взвизгивает и бросается её ловить, когда по голове ударяет новая. Леви хмыкает, ловя её возмущённый взгляд.       — Достаточно?       — Вы это специально? — Микаса недовольно отряхивает волосы.       — Конечно нет. — Он плещет на грудь, смывая слизь, невольно втягивает живот, когда вода стекает вниз, тихо шипит и принюхивается: — Блядь! Я же сказал: следи за кроликом!       Тушка над костром вовсю полыхает. Микаса бросается к ней, забывая про рыбу, и одна из форелей едва успевает допрыгать до воды, когда Леви выбирается и пинает её, отбрасывая в сторону. Задув пламя, Микаса виновато смотрит то на Леви, то на обугленного с одного бока кролика.       — Сама будешь есть эту сторону, — вздыхает он, садится на берегу и выбирает камень покрупнее. Прижав форель к земле, коротким ударом бьёт её по голове, потом подтаскивает вторую. — И чистить рыбу тоже будешь сама.       На удивление, Микаса не спорит. Подобравшись поближе к костру, Леви вытягивает замёрзшие мокрые ноги, кутается в плащ и безмолвно наблюдает, как она вытаскивает внутренности из брюха форели. В обычных, простых действиях так много уюта, что Леви не может разобрать: согрелся от костра или от наблюдения за тем, как занимается готовкой Микаса. Вроде видел не раз, никогда не обращал внимание: когда еда превращается в топливо, плевать, что положить в рот. Но тут, сознавая, что он поймал её сам, а она приготовит для них двоих, Леви испытывает чувство, схожее с гордостью. Глупо, но приятно. Чувствовала ли Микаса то же самое, когда принесла ему землянику?       Закатное солнце тонет в её волосах, тонкий нос морщится, когда вторая порция кишок появляется из рыбьего брюха, брови сошлись на переносице. Она до сих пор винит себя за кролика? Да и хер бы с ним. Думается: может, перегнул палку. Зачем заставлять есть угли? У неё, вон, живот так урчит, что ему слышно. Беззвучно вздохнув, Леви снимает кролика с огня и тихо зовёт:       — Хватит. Иди есть.       Пока она моет руки, он разламывает кролика пополам, оставляя на каждом куске по обугленной стороне. Молча протягивает ей часть с ногами, забирая себе верхнюю, где, кроме рёбер, нечего есть, и демонстративно начинает ими хрустеть.       — Но здесь слишком много, — возражает Микаса.       — У нас ещё есть рыба, — напоминает Леви. — Ешь, пока не остыло.       Низко опустив голову, Микаса прячет вспыхнувшее лицо в волосах. Нашла с чего смущаться: сказано ешь, значит, ешь. Доев, Леви нанизает рыбу на палочки — костёр уже прогорел, угли багряно тлеют. Скоро придётся снова идти за хворостом, а пока можно прислушиваться к хрусту костей и уговаривать себя не оборачиваться, чтобы посмотреть: облизывает ли она пальцы.       — Как вы думаете, нас уже ищут?       Новый костёр уже вовсю полыхает, рыба остывает на камнях, а Леви с Микасой сидят, прислонившись к дереву. Согнув ногу в колене, Леви облокачивается о неё и тянет:       — Навряд ли до Парадиза уже дошли вести. Скорее всего, они думают, что мы развлекаемся на Хизуру. Или шпионим. Или давно всё узнали и теперь собираемся домой.       — Нам хотя бы есть что им рассказать.       — Ну да. Что Хизуру спелись с Марли и швыряют в нас титанов, которых изготавливают из своих же людей. Хуевый расклад для нас, как ни крути.       — Значит, войны не избежать? — Микаса подтягивает колени к себе и упирается в них подбородком.       — Если только Эрен не запустит Дрожь Земли. Но лучше бы до этого не дошло. Как-то не хочется жить на руинах.       — Зато жить.       — Ты готова оправдать любое его действие, да? — Леви поворачивается к ней. — Если он скажет, что истребление человечества — это благо, тоже поддержишь?       — Не знаю.       — Зато я знаю. Будешь пытаться отговорить, а если не получится, встанешь на его сторону. — Глухая злость поднимает голову, ворочается, смешиваясь с привычным раздражением. Сколько дерьма должен сделать её любимый Йегер, чтобы глаза открылись?       — Вы плохо меня знаете.       — А мне кажется, во всём, что касается Эрена, я знаю тебя слишком хорошо. И не только я.       — Он никогда не станет убивать невинных людей.       — Да ну? Хочешь сказать, он не надрачивает на мысль, что может уничтожить весь мир одним щелчком пальца?       — Вы не можете этого знать, вы не Эрен.       — Хвала небу. У меня хотя бы мозги есть.       — Он умный.       — Не сомневаюсь.       — Правда умный!       — Да-да.       — Капитан!       — Что? Я же с тобой соглашаюсь. Вообще забавно наблюдать, как ты бросаешься его защищать, словно преданная собачонка.       — Вы… вы…       Микаса не успевает договорить. Оба оборачиваются на громкий хруст веток. Едва успев схватить нож, Леви отталкивает Микасу в сторону и сам откатывается на бок, когда из леса выбегает кабан. Пробежав до берега, он разворачивается, вспахивает землю копытом и низко склоняет голову. Краем глаза Леви замечает, что Микаса тоже достала нож. Они быстро переглядываются, кивают друг другу и одновременно бросаются на кабана. Микаса вгоняет нож по рукоять в горло, Леви — в холку. Дикий визг проносится над лесом. Взгляды пересекаются над тушей, одинаково полыхающие. Горячая кровь стекает по рукам, но никто не торопится вытаскивать нож — кабан ещё подрагивает. Путаное дыхание смешивается, внутри всё клокочет.       — Теперь не надо думать о еде, — говорит Леви, когда кабан, наконец, затихает.       — Разделывать будете вы. — Микаса широко улыбается. Паршивка, что тут сказать: кабан не рыба, вонять будет почище замковой выгребной ямы.       Приходится уйти подальше в лес: во-первых, чтобы не несло кишками, во-вторых, чтобы отвлечь местное зверьё. Когда Леви возвращается, неся в порванной рубашке несколько кусков мяса, Микаса уже лежит, завернувшись в плащ.       — Спи. Я буду дежурить.       — Разбудите на рассвете?       — Спи, — просто отвечает Леви. У него со сном сегодня точно не сложится, и гадать не надо.