Глубоко под кожей

                    — Вы опять не спали, — укоряет Микаса, подходя к Леви. День только начался, вода парит, будет жарко, и это радует, потому что Леви продрог до костей под плащом, надетым на голое тело. Щеголять голым торсом, конечно, тоже не вариант, но из двух зол он выберет ту, в которой ему будет тепло.       — Откуда ты знаешь? Сама не спала?       — У вас синяки под глазами. Всегда появляются, когда не спите.       — А ты глазастая.       — Нет. Просто у вас кожа бледная, на ней сильно заметно.       — Мне тридцать три, Микаса. Пока не вылезли старческие пятна, компенсирую их синяками.       — Вы не старый. — Она садится на камень рядом с ним и вытягивает ноги. Нарочно или нет — Леви не разобрать — кладёт ладонь рядом с его. Близко-близко, так, что от её тепла вспыхивает кожа. Леви косится на их руки, думает, что надо бы встать, но не двигается.       — Не старый для кого? — спрашивает вместо этого, невольно задерживая дыхание перед её ответом.       — Для всех, — пожимает плечами Микаса.       Для всех, значит. Слишком расплывчато, когда хочется конкретики. С хуя вообще её хочется — об этом Леви предпочитает не думать. Мозги и так набекрень в последнее время, и мыслей лишних столько, что голова пухнет. Солнце только-только выбирается из-за гор, пока не греет, и Леви ёжится: надо бы развести костёр. И тут же вздрагивает, когда Микаса касается тыльной стороной ладони его носа.       — Холодный. Вы совсем замёрзли.       — Думаю, если бы ты ходила без рубашки, тоже замёрзла бы, — отвечает он просто для того, чтобы что-то ответить. И окончательно теряется: повернувшись к нему, Микаса вдруг обнимает, крепко прижимая к горячей груди.       — Микаса, — приглушённо тянет Леви, — что ты творишь?       — Грею вас, — невозмутимо отвечает она. Наивная, не понимает, что он слышит, как колотится её сердце?       — Чтобы согреться, мне достаточно было просто отжаться.       — Почему тогда вы не отжимаетесь? — Её голос так вибрирует в груди, к которой он крепко прижат, что тело отдаётся дрожью на тихий звук. Леви выпрямляется, надеясь, что она уберёт руки, но Микаса продолжает обнимать его и смотрит слишком серьёзно. С блядским ожиданием в глазах.       — Потому что мне не холодно, — отвечает он. И ведь не врёт: жар разносится под кожей, сердце стучит быстрее, разгоняя кровь.       — Врёте, — шепчет она, не отрывая глаз. За эти дни Леви много раз видел её так близко, но чтобы это так сильно волновало — впервые. Взгляд опускается на губы, ещё немного обветренные, сухие. Кадык дёргается, стоит подумать, как можно их увлажнить.       — Мы скоро вернёмся домой, — трескуче говорит Леви: собственный голос подводит. Снова глаза в глаза, отчаянно подыскивая оправдания.       — Нескоро. — Микаса качает головой и смотрит на его губы.       — Но вернёмся, — упорствует Леви, боясь пошевелиться. Оттолкнуть бы, но боится, что если коснётся, не оттолкнёт — притянет. Она как магнит, и воздух между ними гудит и вибрирует, словно под напряжением. — Там я всё ещё твой капитан.       — Но здесь же нет. — Её глаза горят, как в лихорадке. А может, и правда заболела, оттуда и немыслимая наглость, с которой Микаса продолжает его обнимать. Леви касается её лба холодной ладонью, облегчённо выдыхает:       — У тебя жар, вот мозги и не работают.       — А у вас заканчиваются аргументы.       — А у тебя есть Йегер.       Упоминание об Эрене хлещет наотмашь. Микаса отшатывается, смотрит обиженно и зло.       — Что, уже не хочется меня греть? — насмешливо тянет Леви, запахивая плащ на груди плотнее.       Опалив взглядом, она поднимается и стремительно скрывается в лесу. Только тогда Леви снова начинает нормально дышать, но сердце до сих пор сходит с ума. Микаса не просто созрела: переспелым плодом падает в руки, и он отчётливо понимает, что не прочь не просто надкусить — съесть его целиком. Желание зрело не день, и не два, и теперь полыхает в нём, выжигая все доводы рассудка. Она его подчинённая? Плевать. В Разведкорпусе закрывают глаза на это, они все там смертники, хули сдерживаться? На Йегера Леви плевать ещё больше. Раз у ушлёпка нет глаз, это не его проблемы. Он старше? И что, старый не равно дряхлый, ещё десятку юнцов фору даст, и не только на поле боя.       Но рассудок всё равно побеждает, безжалостно отсекая все возражения. Да, она солдат, а он — командир, и субординация для Леви не пустой звук. И Эрен для Микасы — свет в окошке, а Леви не хочет быть буфером, или, не дай небо, запасным вариантом. А разница в возрасте — это не только про цифры, жизненного опыта у Микасы чуть больше, чем нихуя, а он давно привык смотреть на жизнь сквозь мутные очки прожженного циника. Это путь в никуда, Леви понимает слишком хорошо. Но привычные схемы с Микасой не работают: он не может запретить себе думать о ней. Смотреть на неё. Хотеть её. Хотеть так, как хотят подростки. Хотеть и знать, что именно скрывается под её одеждой. Хотеть и помнить, как идеально она ощущается под ним…       Раздражённо вздохнув, Леви сбрасывает плащ и принимает упор лёжа. Отжимания помогают не только согреваться… Разгорячённые мысли они тоже отлично остужают, стоит только сделать сотню подходов. Или две, неважно. Главное, чтобы итог был один — никакой Микасы в его голове.       Она возвращается, когда он заходит на третью сотню. Останавливается на опушке и смотрит, скрестив руки под грудью. Ебучая грудь — взгляд опускается на неё против воли, а ведь Леви не собирался на неё смотреть. С усилием отворачивается, продолжая отжиматься, не обращая внимание на пот, капающий со лба. Спина уже блестит, ладони ноют, мышцы начинают мелко подрагивать, но видение крохотной родинки над грудью не желает исчезать. Наоборот, с каждым подходом становится ярче, обжигая низ живота. Под её пристальным взглядом становится только хуже, и Леви сдаётся. Поднимается, вытирает мокрое лицо, угрюмо смотрит, как она подходит.       — Костёр разведи, — бросает он, едва она открывает рот. Тянет ремень, рывком снимает штаны и заходит в воду. Надо было сразу так сделать: яйца моментально поджимаются. С удовольствием помыться не выходит, Леви яростно трёт лицо, плещет на грудь, ныряет с головой, резко выпрямляется, ерошит волосы. Когда выбирается на берег, костёр уже вовсю трещит, и тут бы впору засунуть гордость и остальную хуйню, не связанную с ней, куда подальше и просто сесть рядом, погреться. Но поначалу Леви упрямо подбирает брюки и собирается их надеть, но под насмешливой улыбкой Микасы бросает их обратно и подходит.       — Мне кажется, или вы меня боитесь?       — Мне кажется, что ты стала слишком наглой.       — Я вам нравлюсь, — внезапно говорит она, глядя на поджаривающееся над костром мясо. Тихо добавляет: — Вы мне тоже.       — Ты ошибаешься, — на удивление спокойно говорит он. — По обоим пунктам.       — А вы врёте, — по-прежнему не отрывая глаз от костра, отвечает Микаса. — И знаете это. Можете обманывать меня, но себя не получится.       — Ты слишком много болтаешь, — уходит от ответа Леви, поворачивая мясо. — И темы для разговора выбираешь неудачно.       — Я говорю о том, о чём мне хочется с вами поговорить. — Микаса пожимает плечами и поворачивается к нему. — Почему вы не хотите?       Леви закатывает глаза и беззвучно цыкает: упрямая. Хуже осла. Как донести, что все «нельзя» не взяты из ниоткуда? Что там, за горами и океаном, она снова будет бегать за Эреном? Что он, Леви, не хочет терять душевное равновесие, а придётся. Что он, в конце концов, не железный и банально боится, что она разобьёт его сердце? Но на её прямой взгляд он вдруг смиряется. Под оглушительный стук сердца говорит тихое:       — Ты действительно мне нравишься. Довольна?       — Почему вы говорите так… грустно? Вы же тоже мне нравитесь, я говорила.       — Потому что отношения — это не про «нравится-не нравится». Это про жизнь. Про чувства. Про секс, а не про «подержаться за ручку».       — Я знаю, — обрывает она, краснея. Низко склоняет голову, пряча лицо в волосах. Коснуться — это желание болезненно зудит в затылке, и Леви не может больше ему сопротивляться. Тянется к ней, ведёт по лбу, убирая прядь двумя пальцами. Заправляет за ухо и мягко приподнимает подбородок, согнув костяшки.       — Не знаешь, — говорит почти беззвучно, на выдохе. — Не знаешь, чего просишь. И на что меня толкаешь.       Микаса зачарованно смотрит на него, кажется, даже дышит через раз. Приоткрывает рот, а его взгляд так и прикипает к нему, и собственные губы опаляет жаром. Запах гари заставляет одновременно обернуться. Широко улыбаясь, Микаса отчего-то счастливо смеётся:       — Теперь вы сожгли мясо!       — Да, — зачем-то констатирует Леви.       Хватается за прутик, бросает на землю и машет обожжёнными пальцами. Микаса стремительно хватает его за руку, смотрит на покрасневшую кожу и засовывает два пальца в рот. Леви клацает челюстью, едва не прикусив язык. Волна пламени проходит по телу, живот поджимается, в голове гул. Сперва она сосредоточенно посасывает их, а после поднимает глаза и замирает. Хочется верить, что он не выглядит сейчас голодным зверем, потому что чувствует себя именно так. Наброситься, повалить, подмять под себя, взять. Непрерывно брать, пока не начнёт кричать от наслаждения. Пока не станет в кровь царапать спину, сжимаясь вокруг его члена. Пока, пока, пока… Леви резко выдёргивает руку, встаёт и идёт за штанами. В них есть хоть какая-то надежда, что желание не будет таким явным.       Он бы запросто пережил его, не лезь она на него сама. Вообще без проблем бы пережил и забыл к возвращению на Парадиз. Ведь умел как-то жить и не думать о ней. Спокойно себе жить рядом, снисходительно наблюдая за её попытками обратить на себя внимание Йегера. Мысль о нём подобна ледяному душу. Не забудет ведь его. Не вычеркнет из жизни.       — Капитан.        Её голос звучит за спиной, и Леви резко оборачивается: задумался. В её глазах ещё отражается недавний смех, но голос звучит ровно:       — Нам всё-таки надо поесть.       Новая порция мяса жарится в молчании и пристальном внимании: кабан не бесконечен. Пока едят, темнеет: с седловины спускается туча, успела уже закрыть верхушки гор. Микаса переносит костёр под густые своды елей, Леви едва успевает затушить прежний, когда начинает гудеть ветер, пригибая деревья к земле. Оба молчат, забившись в углубление между корней, когда с неба падают первые капли. Микаса не спрашивала: села перед ним, прижалась к груди, немного сползла, чтобы голова оказалась на уровне его плеч. Наверное ей неудобно, но Леви откровенно насрать. Точнее, он вообще не думает об её удобстве, растворившись в ощущениях. Накрыв её полами своего плаща, он уверенно смыкает руки на талии, бормочет:       — Подтяни колени, холодно.       Она послушно сжимается в комок, и его руки уже смыкаются на её коленях. Холодные брызги, которые швыряет ветер, моментально вымораживают лицо. Река вздулась, бурлит, перекатываясь на камнях. Шипит костёр, надёжно укрытый от ветра, и вскоре у Леви начинает припекать бок. Он осторожно сдвигается в сторону, и Микаса тоже приходит в движение. Садится, и ему моментально становится холодно, кожа покрывается колючими мурашками, соски съёживаются.       — Не представляю, что вы обо мне думаете теперь, — внезапно говорит она.       — Что я должен о тебе думать?       Леви с удовольствием рассказал бы все свои мысли, но они неприличны даже для живущей в казарме Микасы.       — Думаете, что я веду себя как легкодоступная девица. Вешаюсь на вас, а сама люблю Эрена. Знаете, — она вздыхает, опуская голову, — я сама не могу понять, что происходит. Просто… Просто вы мне понравились. С этим не так-то просто смириться.       — Это пройдёт, — тихо говорит Леви. — Мы слишком много времени провели вдвоём, вот и стало казаться… всякое.       — Думаете, пройдёт? А если нет?       — Если не пройдёт у тебя, то у меня точно пройдёт.       — Вы сами в это не верите, — качает головой Микаса. Резко поворачивает голову: — Или?.. Как часто вы влюблялись в подчинённых?       — Ты уже говоришь о влюблённости? А как же «вы мне нравитесь»?       — Вы не ответили.       — И не собираюсь.       Микаса снова отворачивается и горько говорит:       — Почему я вечно выбираю не тех?       — Прояви чуть больше терпения, и твой ненаглядный Йегер станет твоим по-настоящему.       — Я скучаю по нему, — признаётся она. Леви кивает, даже зная, что она не увидит. Это нормально. Именно это и есть по-настоящему.       — Он не пропадёт, — наконец отвечает он. — Я верну тебя на Парадиз, обещаю.       Больше они не говорят. Микаса сидит перед ним, но больше не пытается прижаться. Леви плотно запахнул плащ на груди и никак не может понять, почему стало так горько. Правильные слова иногда слишком горчат. И на душе нихуя не спокойно. Когда дождь перестаёт, Микаса встаёт первой. Он смотрит, как она подходит к реке, а в груди тянет так, словно она за собой его душу вытягивает. Не выдержав, Леви поднимается, но не двигается с места. Ровно до того момента, как Микаса не вскрикивает вдруг восторженно:       — Капитан, посмотрите, радуга!       Леви смотрит туда, куда она показывает, и замирает от невольного восторга: яркая, многоцветная, радуга раскинулась над горами и одним концом упирается куда-то в лес. Воспоминание о первой увиденной радуге согревает; память вытаскивает наружу забытый восторг. Когда Леви подходит, Микаса смотрит на него и так сияет, что в голове становится пусто. Леви чувствует себя так, словно летит на огромной скорости на УПМ, даже картинка смазывается и сердце грохочет. Свет пропадает из её глаз, они темнеют, пряча радужку под расширяющимся зрачком.       — Только один раз, — шепчет Леви, притягивая её за затылок и целуя.       Он знает, что плохо целуется: не на ком было учиться. А с Мартой, той разведчицей, что погибла потом, вообще не видел смысла в поцелуях. Слюнявые, они раздражали. Слюнявые. Леви притягивает её ближе, обнимает, неторопливо прихватывая верхнюю губу, за ней — нижнюю. Она неловко отвечает, и у него окончательно сносит крышу. Первый. Её первый поцелуй принадлежит ему, и сейчас это событие из разряда окончательной победы над титанами. Столкнувшись носами, они смущённо улыбаются и снова целуются, только держатся друг за друга крепче. Слюнявые. Да Леви бы пил её вечно, вот этими маленькими, нежными глотками. Дышал бы её путаным дыханием, и пусть весь мир катится на хуй. Или куда там он должен скатиться, если два сильнейших воина человечества больше никогда не выйдут из этого леса. Когда Микаса отстраняется, он тянется за её губами, снова вовлекая в поцелуй. Как мог считать, что поцелуи — бред? Просто то была не Микаса.       — Пойдём собирать грибы, — хрипло просит Микаса, прижавшись лбом к его лбу. Леви молчит. Глаза по-прежнему закрыты, и возвращаться в реальность не хочется. Только один раз — он проклинает себя за то, что всегда держит слово, потому что сейчас, попробовав её на вкус, точно знает, что жизнь никогда не станет прежней.       — Иди сама, — отвечает наконец. Выпрямляется, избегает её взгляда. Никаких драм на пустом месте: она и так прекрасно понимает, что будет потом. Ничего. Ноль. Пустота между ними и внутри тоже. У него так уж точно в груди дыра размером с пролом в стене Мария. Радуга давно потускнела, мороз пробирается под кожу, ползёт к сердцу. Что толку теперь отступать, если хуже уже не будет? Леви цепляется за эту лазейку с отчаянием утопающего: завтра ведь ещё не наступило. И тут же одёргивает себя: нет у них никакого завтра.       — Я не хочу без вас.       Своим шепотом она напрочь сносит все выстроенные им стены. Леви не умеет ни мечтать, ни надеяться. И сейчас не умеет тоже.       — Микаса… — Слова с трудом проталкиваются сквозь сжавшееся горло. Не нужные ни ему, ни ей. — Это ничего не значит.       — Ничего, — эхом откликается она и тянет улыбку. Кого он обманывает? Уж точно не себя. Это значит для него дохуя и чуть больше, но ей об этом знать не обязательно. Как необязательно знать, что его ведёт от простого осознания: она рядом. С ним. Пусть даже ненадолго. И никакого «потом» сейчас не существует, только здесь и сейчас. Леви снова хочет её поцеловать. Отчаянно хочет, только нельзя. Из этой ямы не выбраться, но хоть не закапывать себя самостоятельно. Может, дать ей лопату?..       — Ладно, — нехотя тянет он. — Пойдём за твоими грибами.       — Вы тоже будете их есть.       — Надеюсь, ты не врала, когда говорила, что научилась их различать. Я не хочу всю ночь провести в кустах.       — А как бы вы хотели провести ночь?       — Умнее вопрос не могла придумать?       — Нет. Не ответите?       — Не дождёшься. — Леви слегка приподнимает уголок рта, иронично добавляет: — Не так, как ты думаешь.       — Вы не знаете, о чём я думаю.       — Знаю. У тебя на лице всё написано.       — Не волнуйтесь, я не буду покушаться на вашу невинность, — серьёзно говорит она. Леви одаривает её нечитаемым взглядом, но ничего не отвечает. Слушает её нетерпеливое фырканье за спиной и улыбается во весь рот. Провоцирует, паршивка. Склоняясь над очередным грибом, провоцирует. И он наслаждается этим, отпуская свой собственный поводок. Брешь в его стенах уже ничем не заделать, эмоции хлещут потоком, и он чувствует себя живым. Настолько живым, насколько вообще это возможно. И даже немного счастливым.       После дождя в лесу сыро. Папоротники путаются в ногах, штаны насквозь промокли. Микаса собирает грибы в рюкзак с таким маниакальным блеском, что кажется, будто всю жизнь собирается ими питаться. Леви в сборе не участвует, просто шагает рядом, позволяя себе задерживаться взглядом на упругой заднице всякий раз, когда она приседает. Чтобы занять себя хоть чем-то, Леви начинает собирать хворост, отыскивая сухие ветки: в молчании много уютного, тёплого, но этого мало, чтобы согреться.        Пока Микаса нанизает грибы на палочки, Леви распаливает большой костёр и первым тянет к нему озябшие руки. Вскоре подсаживается Микаса, грибы ждут, когда прогорят угли, а только что бывшее уютным молчание внезапно наполняется предвкушением.       — Завтра мы уйдём, — говорит она, глядя на него.       — Да.       — И скоро вернёмся домой.       — Очень на это надеюсь.       — Тогда поцелуйте меня сейчас.       — Нет.       — Пожалуйста.       — Нет.       — Вы же тоже этого хотите.       — Не… — он осекается, когда она сама тянется к нему. И не находит в себе сил отстраниться. Кажется, он всё-таки вручил в её руки лопату…