Глубоко под кожей

                    Это лишь простой поцелуй. Мало кто придаёт им столько значения. Леви, вон, прежде тоже не придавал. Обычное касание к губам, что здесь удивительного? Люди часто целуются, когда здороваются или прощаются. Целуются в шутку или когда хотят поделиться радостью. Это простой поцелуй, и голова от него просто гудит и кружится, как после пинты отборного пойла, которым так любил закидываться Мик. Её мягкие губы сейчас — самое желанное, что может дать эта жизнь. Леви касается языком нижней губы, нежно обводит контур, горячо дыша. Сердце грохочет в горле, он весь сейчас бочка с порохом: тронешь — полыхнёт. Когда кончик её языка касается его, Леви задерживает дыхание. Несколько быстрых ударов сердца, и поцелуй становится глубоким и влажным.       Жарко, горячо, неудобно. Сидя на коленях, сперва Леви тянет Микасу на себя, но потом сам тянется к ней, стискивая волосы на затылке, до хруста обнимая. Ему отчаянно её мало. Микаса трётся об его обнажённую грудь: плащ валяется рядом — слишком мешал, кто именно его снял, Леви не вспомнит под страхом смерти. В паху полыхает, и Леви отлично знает, что может остудить этот огонь. Нельзя. Пусть ему достался первый поцелуй, этого будет достаточно, чтобы потом тлеть, глядя на неё, счастливую с другим. Он хочет её всю, целиком и полностью. Чтобы не делиться и не ждать, что уйдёт. Впервые в жизни Леви чувствует цель для этой самой жизни. И впервые понимает, что достижение этой цели зависит не только от него.       Ладони Микасы шарят по его груди и спине, оставляя ожоги. Если бы Леви мог, и кожу бы скинул — так полыхает внутри. Забыт костёр, грибы, возвращение домой, даже Йегер маячит где-то бледной тенью, пока губы Леви выцеловывают её линию челюсти и добираются до шеи. С шумом втянув носом воздух, до предела заполняет себя её запахом, ни с чем не сравнимым, будящим первобытные инстинкты. Кожа и пот, слабый запах ветра, запутавшегося в волосах, и более сильный — смолы, которая в волосах тоже запуталась. Микаса вздрагивает всем телом, когда он целует под ухом, трётся носом о мочку. Слабо выдыхает, когда он повторяет это со второй. Откидывает шею, подставляя под поцелуи, и Леви жадно прихватывает кожу, подавляя желание укусить. Острые соски, кажется, вот-вот порвут рубашку. Хочется накрыть их, перекатить между пальцами, облизнуть. Хочется сорвать с неё эти тряпки и снова ощутить голую грудь. Хочется смотреть на родинку не тайком: целовать её, гладить.       Тихо, на грани слышимости, Леви мычит, когда Микаса садится на него сверху и трётся о каменный член. Если её соски готовы порвать рубашку, то он распирает штаны с такой силой, что больно. Леви трётся о неё, а перед глазами вспыхивают звёзды, и руки сами стискивают бёдра, насаживая на себя. Микаса испуганно замирает — слишком сильно надавил на лобок. Это отрезвляет. Голова по-прежнему кружится, и дыхание рваное, поверхностное, но картинка больше не плывёт перед глазами. Леви глубоко, влажно целует её, смелее касаясь языком языка, втягивая его в свой рот. Отпускает, оттягивает нижнюю губу, слегка прикусывает, зализывает широким языком и снова целует, хотя обещал себе, что прямо сейчас остановится.       Обещание получается сдержать далеко не сразу. Когда Леви наконец находит в себе силы прерваться, при первом взгляде на Микасу не может вспомнить, зачем вообще было нужно останавливаться. Её губы, обычно тонкие, бледные, сейчас полыхают кроваво-красным. Глаза горят, на щеках проступает яркий румянец.       — Хватит, — шепчет он хрипло. — Самое время остановиться.       — А если я не хочу останавливаться? — Она ёрзает по нему, и глаза Леви закатываются, с губ слетает мучительно протяжный выдох. С силой прижав Микасу к себе обеими руками, он смотрит в глаза, пытается звучать серьёзно, но сиплый дрожащий голос выдаёт с головой:       — Почему ты решаешь за меня тоже?       — Вы же хотите. — Она ведёт кончиками пальцев по его виску, скуле, спускается к подбородку, не отводя взгляд. — Мы оба хотим.       — Нет. — Леви хочет прикрыть глаза: от её касаний тепло змеится к сердцу. — Я уже говорил: ты не знаешь, чего хочешь. Не знаешь, как много это значит.       — Но мы целовались. Это уже немало.       — Память о первом поцелуе может стереться, о первом сексе — нет. Я не хочу вечно жить в твоей голове, пусть даже таким воспоминанием.       Он наконец смог взять себя в руки и сейчас звучит предельно серьёзно, и Микаса это понимает. Но принимать отказывается, настырная.       — Теперь вы решаете за меня, да?       — Я решаю за себя, Микаса.       — Всё ещё надеетесь, что между нами ничего не изменится, когда мы вернёмся?       Леви молчит. От абсурдности разговора и того, что при этом она сидит на нём, полуголом, кипят мозги. Он вообще не понимает, как может сохранять рассудок, что-то говорить, отговаривать. Себя отговаривать от того, что она так доверчиво предлагает.       — Трус. — Она слишком верно истолковывает его молчание. Страшно терять её, страшно знать, что никогда не будет принадлежать. Страшно попробовать что-то настоящее. Прежде Леви не думал, что может бояться так сильно. Не за других — за себя. Он боится потерять себя, стать слишком слабым, довериться, открыться ей и знать, что одним словом может убить. Он не знает, каково это — любить, но заранее боится, что эта любовь может запросто его уничтожить. Микаса сползает с его колен, как ни в чём не бывало начинает развешивать прутики с грибами над углями, а он сидит, не двигаясь, низко опустив голову, и смотрит на свои раскрытые ладони, лежащие на земле. Вот она, только что была в его руках, а сейчас в них только пустота и острое чувство утраты. И правда трус.       Страх выворачивает нутро, смущает. Страх уже сделал его слабым, а дальше будет только хуже. Леви всегда смотрел своим страхам в глаза, почему же сейчас не может? Размяк рядом с ней, тряпка. Злость на себя подпитывает, наливается, дрожит в солнечном сплетении. Он никогда не заглядывал в будущее, с чего вдруг начал? Их может не быть уже завтра, через неделю, через месяц. Раз, и всё закончится. Какого хуя он ломается, как девица на выданье?!       Микаса продолжает угрюмо молчать, даже не смотрит в его сторону. Может, это шанс, может, уже передумала. Может, больше сама не заговорит об этом, сделает вид, что ничего не было. При мысли об этом всё внутри Леви бунтует, но если так будет — пусть. Запишет свой отказ ей в копилку мнимых добродетелей, которых у него нет и никогда не было.       — Держите, — сухо говорит Микаса, протягивая прутик. Леви забирает аккуратно, стараясь не коснуться её пальцев. Молча ест, обжигая язык, смотрит на её застывший в одной точке взгляд. Вскрыть бы ей черепушку и проверить, что там, внутри.       — Ты злишься, потому что я отказался, или потому что предложила?       — Что? — Микаса моргает, выныривая из мыслей. Криво улыбается. — Я не злюсь. Не на вас точно. Не знаю даже. Скажи кто, что буду так себя вести — не поверила бы.       — Я бы тоже не поверил, — хмыкает Леви.       — Но я не жалею. Ни о чём. А вы?       Он невольно смотрит на её губы, на красноту вокруг них — исцарапал щетиной, тихо признаётся:       — Я тоже.       Он так отчаянно хочет упасть в неё, утонуть с концами, что даже страшно. Опять «страшно». Когда это слово успело поселиться в нём? Оно подтачивает изнутри, вселяя неуверенность в себе, покрывая мелкими трещинками панцирь, который Леви давно считал несокрушимым.       До вечера занять себя нечем. Микаса лежит в тени, закинув руки за голову. Кажется, если прислушаться, можно расслышать мысли, ворочающиеся в её голове. Если бы. Вооружившись пучком травы, Леви сидит на берегу и начищает сапоги, придирчиво рассматривая их. Сейчас бы побриться. И рубашку. Пожалуй, при наличии бритвы и нормальной одежды Леви спокойно остался бы здесь ещё. Надолго или нет — как Микаса решила бы. А он бы постарался, чтобы она не спешила домой. Он бы сам стал её домом.       Эта мысль как кипятком ошпаривает: Леви отчётливо понимает, что устал. Что просто хочет тихой жизни, без титанов, ебучего долга перед человечеством, непрестанной лотереи: сдохнешь-не сдохнешь. Хочет горячего чая и чужого тепла под боком. Как у нормальных людей. Он же тоже может стать нормальным. Мог бы стать, только повода не было. Получать наслаждение от убийства могут только конченые ублюдки вроде Кенни. Леви радовался мёртвым титанам недолго: в конце концов пришло отупение. Механическая работа тела. Редкие проблески радости, когда удаётся спасти ребят. Но когда выше тебя только звёзды, перестаёшь к чему-то стремиться, куда-то расти. Леви достиг потолка, который уже не пробить, да и не очень-то хочется. Хочется опуститься, наконец, на землю.       Когда с сапогами покончено, Леви относит их под дерево и смотрит на Микасу: спит. Легла на бок, подложила локоть вместо подушки. Он уже столько раз видел, как она спит, а всякий раз — как первый. В груди щемит, и желание сберечь, защитить тянет под солнечным сплетением. Микаса просыпается к закату, удивлённо смотрит на шипящую над углями рыбу, беззащитно детским жестом трёт глаза.       — Что ночью будешь делать? — спрашивает Леви, кутаясь в плащ — холодает.       — Охранять ваш сон, — не задумываясь, отвечает она. Смущается — теперь эта фраза звучит иначе. А ему приятно от простого осознания: Микаса заботится о нём. Сколько ни думает об этом, всякий раз в груди тянет. Сам так давно не заботился о ком-то, что уже не помнит, каково это. Оказывается, приятно до одури.       — А почему вы меня не разбудили? — вдруг спрашивает она.       — Зачем? — удивляется он. — Делать нам нечего, спешить некуда. Спи, пока есть возможность.       — Потом не будет времени, — заканчивает Микаса за него.       — Верно. Не будет. Поэтому отсыпайся.       — Только вы своему совету не следуете.       — Мне просто не нужно много спать.       — Всем нужно. Вы не исключение.       — А может, я исключительный? — Леви смотрит на неё через пламя костра, любуется танцующими тенями, придающими загадочный, заманчивый вид.       — Так и есть. — Микаса не пытается льстить, это чувствуется.       — Нет. Ты будешь лучше меня. Во всём.       Микаса задумчиво кивает. Она принимает его слова на веру без ложной скромности, просто констатирует факт. Это особенно подкупает: спокойное, равнодушное даже отношение к собственным силам. Они есть, и не о чем тут больше говорить. Леви втайне гордится ею, их схожесть сейчас особенно ярка.       В кустах шуршит, и, растянувшись на плаще, Леви думает, что ещё не отказался бы от удобной кровати. Спина гудит, от земли тянет сыростью. Странно ещё, что они до сих пор ничего себе не отморозили. Микаса выходит из темноты, садится рядом, и Леви тут же отворачивается. Накрывается с головой, дышит через раз. Когда начал ощущать её близость каждой частицей тела? Вывернуться бы наизнанку и собраться заново, вернуть себя прежнего, до экспедиции этой ебаной. Если бы была такая возможность, согласился бы? Нет. Ответ простой и единственно верный. Что бы ни было в их завтра, несмотря на все несвойственные ему страхи и сомнения, Леви теперь точно знает, что ещё не растерял способность чувствовать что-то за гранью привычного набора эмоций.       Микаса устраивается под его боком, заслоняя от костра, но ему всё равно жарко. И губы зудят. Леви накрывает их прохладной ладонью, но помогает слабо.       — Капитан, — шепчет она за его спиной. — Капитан, я знаю, что вы не спите.       Лучше не отвечать, сама отстанет. Он старается дышать размеренно — не выходит. Сердце сбивается с ритма, когда он слышит тихое:       — Леви.       Его как током пронзает: каждый волосок на теле становится дыбом. Его имя, произнесённое ею, будто приобретает свой смысл.       — М? — тихо откликается он, желая и одновременно боясь, что она снова назовёт его вот так, просто. Интимно. Но Микаса шумно вздыхает и просит:       — Посмотрите на меня.       — Я помню, как ты выглядишь.       — Посмотрите на меня, Леви, пожалуйста.       Да кто он вообще такой, чтобы отказывать в простой просьбе? Повернётся, посмотрит, с него не убудет. Просто посмотрит, подавится грубым: «Нахуя?». Подавится всеми словами, которые знал когда-либо, просто забудет их, тяжело сглатывая, пытаясь отыскать хоть одно слово, хоть букву.       — Это неправда, что я не злюсь на вас. Злюсь. Ещё как. Эрен так часто отвергал меня, но я… Я никогда на него не злилась, а на вас злюсь.       — И часто ты предлагала себя Эрену? — Он всё-таки находит слова, но все не те и не о том.       — Так как вам — ни разу.       Её честность опять его обезоруживает. Губы дрожат, внутри всё ликует: только ему так. Прямо, открыто, с душой нараспашку. Ликование проходит так же быстро, как зародилось, стоит понять, что именно она чувствует сейчас. Когда искренне, по-настоящему, а он по этому светлому, трепетному сапогом. Ещё и придавил словами об Эрене. Ещё и нотации читать пытался. Леви мерзко от самого себя. Он неслышно скрипит зубами, посылая себя отборнейшим матом из самой клоаки Подземного города. С трудом выдавливает запоздалое:       — Прости.       — Ничего, — Микаса кладёт голову на сгиб локтя, задумчиво смотрит на точку чуть выше бровей. — Я же понимаю, что если мужчина тебя хочет, совсем не обязательно, что ты ему нужна. По-настоящему. Я даже не знаю, — она горько хмыкает, — нужны ли вы мне. Но всё равно злюсь.       — Глупая, — шепчет Леви несдержанно. Касается щеки, заправляет волосы за ухо. Шепчет на выдохе: — Я сам на себя злюсь.       Сердце заходится бешеным стуком, внутри всё скручивается в тугой узел, от охватившего напряжения покалывает мышцы. Вот она, перед ним, одинокая, вечно отвергаемая девочка. Недолюбленная, слишком рано повзрослевшая, с грузом ответственности за чужие жизни. С тонной чужих ожиданий на плечах. Сильнейшая. Лучшая. Должна, должна, должна. У него тоже хуйни хватало: доказывать всем, что может, что достоин. Выгрызать место под каменным сводом, зарабатывать авторитет. Стремиться соответствовать сначала ожиданиям Кенни, потом — восторгам Изабель. Защищать, терять, идти дальше, каждый раз отламывая от себя по куску.       Они слишком похожи, чтобы быть вместе. Они слишком похожи, чтобы это было правдой. Они слишком похожи, чтобы рискнуть и попытаться.       Треск костра, звуки леса — всё отходит на второй план, остаётся только тяжелое дыхание и густой воздух между ними. Нежности в Леви сейчас так много, что если не поделится — разорвётся на части. Она перехлёстывает через край, заставляя кончики пальцев подрагивать.       — Я больше не буду просить, — шепчет она, прикрывая глаза под почти невесомыми касаниями его пальцев, блуждающих по щеке.       — Я знаю, — отвечает он, и рука соскальзывает к затылку, путается в волосах.       Леви целует её так, будто до этого целовал каждый день из года в год. Так, словно это в последний раз. Так, словно не видел её несколько лет и непрестанно скучал. То нежно и ласково, то нетерпеливо и жадно. Микаса обнимает его шею, ложится на спину, когда он мягко толкает её в плечо. Сгибает ногу в колене, трётся между его ног, водит по паху, и Леви глухо мычит, когда кровь устремляется вниз, собираясь в жаркий клубок. Она расстёгивает его плащ, и тот сползает с плеч, накрывая обоих, словно одеялом. Леви повторяет за ней, разводит её плащ в стороны, припадает к шее губами.       Когда снесены последние барьеры и от стен ни осталось ни кирпичика, свобода наполняет тело, чистая и незамутнённая. Не отрываясь от губ, Леви расстёгивает пуговицы, не позволяя себе смотреть, пока не расстегнёт все до конца. И даже тогда, дробно дыша, оставляет обжигающие, короткие поцелуи на шее, выдёргивая рубашку из брюк. Микаса приподнимается, привстаёт на локтях, когда он обнажает её плечи. Неловко дёргает руками, пытаясь скорее снять рубашку, но вместо этого запутывается сильнее. Леви не помогает, наоборот, отвлекает, целуя ключицы и ямку между ними. Сдёрнув, наконец, один рукав, Микаса тянет волосы на затылке, заставляет поднять голову и жадно целует, широко распахивая рот, пытаясь поймать его язык.       Ладони шарят по её спине, приподнимая, гладят резинку гладкого лифчика, купленного в деревне. Леви пытается расстегнуть его: сперва одной рукой, потом двумя. Сдаётся. Шепчет, задыхаясь:       — Я не могу с ним справиться.       Микаса фыркает, приподнимает спину, ныряет под неё руками и быстро щёлкает крючками. После кладёт руки ему на плечи и нерешительно замирает.       — Боишься? — спрашивает Леви, заранее зная ответ.       — Нет.       Ему до рези в глазах хочется смотреть на неё, но вместо этого Леви подтягивает плащ выше и только тогда спускает лямки с плеч и снимает лифчик. Смотреть пока нельзя, но можно гладить, бережно сжимать в ладонях, обводить подушечками больших пальцев соски. Поначалу Микаса смотрит настороженно, напряжена как струна — того и гляди порвётся. Но когда Леви прячется под плащом и обхватывает губами сосок, она выдыхает, а потом и вовсе запускает руку в его волосы, непрерывно перебирая. Микаса полыхает, её сердце так быстро стучит, что Леви слышит, даже не прикладывая ухо к груди. Он тоже горит, сминая её грудь своей, потираясь о колено, снова поднимаясь с поцелуями к шее. Помнит, что для неё это всё впервые, но понятия не имеет, как сделать так, чтобы правильно. Боится всё испортить, а от нетерпения яйца гудят.       Ещё есть возможность остановиться. Леви терзает её губы, выводя круги на животе, и дышит при этом так быстро, что кружится голова. Микаса окончательно решает за него, начиная расстёгивать его брюки. Упираясь лбом в её лоб, Леви опускает глаза вниз, туда, где мелькают её руки. Скользит взглядом по груди, освещённой слабым светом тлеющих углей. Не удержавшись целует родинку, о которой столько раз думал. Разводит руки Микасы в стороны, поочерёдно целует запястья и вовлекает в долгий поцелуй, расстёгивая её штаны и ныряя под ягодицы.       — Леви, — прерывисто шепчет Микаса, когда он начинает стаскивать штаны с её бёдер. Леви тут же останавливается, загнанно дышит. — Сделайте это быстро.       Это и так не затянется надолго, тут бы не спустить, когда только войдёт в неё, да успеть вытащить, не заделав ребёнка. Но Леви понимает: речь не об этом. Тянет с сомнением:       — Не думаю, что это хорошая идея.       — Я не боюсь, — говорит она скорее для себя, чем для него, а у Леви от нежности снова щемит сердце. Он нежно целует её, медленно тянет штаны вниз: снимать их лёжа, под плащом та ещё морока, но он щадит её стыдливость, пусть и видел голой. Но между тем разом и этим огромная разница. Когда ладонь ложится на пушистый лобок, Микаса снова застывает. Шумно тянет воздух носом, явно заставляя себя расслабиться, и Леви шепчет в висок:       — Всё будет хорошо.       Микаса влажная, хоть и не настолько, как ему бы хотелось. Леви понятия не имеет, что делать с девственницами: Марта ею не была, в отличие от него. Потом, вспоминая свои неловкие, неумелые движения, хотелось расшибить себе лоб. Марта всегда была готова, и секс с ней Леви считал охуительным. Хочет, чтобы Микасе с ним было хорошо и понимает, что сейчас навряд ли так будет, а потом может уже не представится случая. Он осторожно проталкивает палец внутрь на одну фалангу, высовывает и размазывает влагу по складкам. Проталкивает снова, дрожа, и сходит с ума от тянущей боли в штанах. Дёргает их вниз, стаскивает чуть ниже задницы, со свистом втягивает воздух, когда подрагивающий член касается её бедра.       Его ласки слишком неторопливые — для него самого, не для Микасы. Она расслабляется медленно, словно нехотя, с трудом впуская в себя два пальца. То непрерывно гладит плечи, спину, то застывает, прислушиваясь к ощущениям. Шум их дыхания оглушает, кровь гудит, желание становится невыносимым. Разведя ноги коленом, Леви устраивается между, помогает себе, касаясь головкой входа. Ловит взгляд Микасы, глазами спрашивая: уверена? Она судорожно кивает и прикусывает губу.       — Доверься мне. — Его голос трещит и гнётся. Когда тугая влажность обхватывает головку, Леви кажется, что он одновременно попал на небеса и в самое пекло: слишком хорошо и в то же время слишком узко. Никакого быстро тут не получится, как ни пытайся, только если не насадить её на себя, как на кол. Леви двигается медленно, напряженно смотрит на Микасу, едва не скулит от удовольствия. Замирает, войдя до конца, судорожно сглатывает, чувствуя вспыхнувшее в пояснице удовольствие. Зажмурившаяся Микаса открывает глаза, и Леви спрашивает:       — Больно?       — Нет, — удивлённо говорит она и слабо выдыхает, когда он выходит до половины и толкается снова.        — Небо, ты потрясающая, — вырывается у него. Облокотившись о землю, Леви прижимается виском к виску Микасы, плавно двигает тазом, за её громким дыханием слышит тихие влажные звуки. Она широко раздвигает ноги, колени торчат из-под плаща, под которым стало невыносимо жарко. Потные тела скользят друг по другу, Микаса дышит чаще, тоньше, начиная приподнимать бёдра навстречу. Леви находит её руку, переплетает пальцы, шепчет бессвязно:       — Прости… не могу больше… так хорошо…       Он ускоряется, переставая сдерживаться, жадно глотает воздух приоткрытым ртом, когда жар из позвоночника переходит в пах, и яйца поджимаются. Едва успевает вытащить, плещет на её живот, крепко сжимая член в ладони. Обессиленно выдыхает и переносит вес на руки и ноги, пачкая свой живот спермой. Надо говорить, просто необходимо что-то сказать, а в голове пусто. Микаса накрывает ладонью его щёку, смотрит так, будто он для неё сейчас весь мир. И вдруг спрашивает:       — Вам понравилось?       От изумления Леви окончательно лишается дара речи. Только и может что смотреть и моргать. В конце концов спрашивает:       — Ты не шутишь?       — Не знаю, — слабо улыбается она. — Просто подумала, что лучше не молчать и что-то сказать.       — Лучше бы молчала, — беззлобно ворчит он. Колени начинают ныть — в правое больно впился мелкий камушек. Леви с сожалением перекатывается на бок, вытирает её и себя краем плаща и, не задумываясь, обнимает одной рукой. Также не задумываясь целует в плечо.       — Леви, — снова говорит Микаса, — а почему вы говорили, что я должна стонать?       — Хм. — Леви казалось, что он исчерпал лимит смущения. Показалось. — Ну, обычно женщина стонет во время секса, потому что ей приятно.       — Мне было приятно.       — Значит, не настолько.       — Я тоже хочу стонать.       Привстав на локте, Леви смотрит на неё. Накрывает грудь ладонью, щекочет сосок.       — Я не могу тебе этого обещать.       — Почему? Или… — Микаса отводит глаза. — Больше это не повторится, да?       — Этого я тоже не могу обещать, — шепчет он и, в ответ на её удивлённый взгляд, целует.