Глубоко под кожей

                    Жарко. Спина полыхает огнём, словно он лежит у печки. Леви ворочается, пытаясь отодвинуться, но замирает, когда чужая рука перехватывает за живот и притягивает к себе. Он вспоминает всё и сразу, резко распахивает глаза, упирается взглядом в потухший костёр. Уснули оба, забыв о дежурстве, и земля вокруг пестрит следами лесного зверья. Леви пытается вспомнить, когда в последний раз спал так крепко, с удивлением понимает — никогда. Выбираться из-под плаща не хочется, здесь слишком уютно, только зов природы не спрашивает. Осторожно, стараясь не разбудить Микасу, он вылезает, поворачивается и смотрит на неё. Внутри так много сложных чувств, что в груди тесно. Он смотрит на неё и думает: моя женщина. Тут же поправляет себя: не моя. Наверное, и не Эрена — Микаса никому не принадлежит и не будет принадлежать, пока сама не решит.       Углубившись в лес, Леви отливает, а в процессе думает: нужно ли это ему? Вот так, честно бы себе ответить — к чему заводить геморрой вроде отношений? Он не видел счастливых пар никогда. Все отношения в Разведкорпусе заканчиваются одинаково, ни разу не дойдя до простого разрыва. Но они с Микасой достаточно сильны, чтобы бояться погибнуть. И всё же люди, как давно понял Леви, очень внезапно смертны. Насколько страх потерять её может отразиться на нём и его способностях? На реакции и сухом расчёте? Насколько страх потерять его ослабит? Леви не может ответить на эти вопросы. Не в его привычке откладывать решение сложного и непонятного на потом, но, возвращаясь на берег и глядя на спящую Микасу, Леви заталкивает сомнения себе в глотку.       Моется долго, с сожалением смывая с себя её запах. Думает: совсем не против, чтобы от него несло Микасой. Да так, чтобы каждый, кто подойдёт ближе, понимал почему.       Когда выходит из воды, она уже проснулась, сидит, прижимая его плащ к груди, сладко зевает и смотрит на него.       — Ночью он был больше, — замечает, не сводя глаз со съежившегося члена.       — Определённо, — тянет Леви, подходя и подбрасывая веток на остывшие угли. Наготы особо никогда не стеснялся, сейчас под внимательным взглядом Микасы и вовсе хочется расправить плечи. Сказать: вот он я, какой есть. Принимай. Или нет, дело твоё. Она словно мысли его читает: небрежно отбрасывает плащ, поднимается во весь рост. Приподнимает подбородок, глядит со знакомым вызовом: я тоже такая, какая есть. Смотри.       И Леви смотрит. Наконец смотрит, лапает, тискает взглядом так, как хотел бы позволить своим рукам. У неё высокая грудь, тёмные ореолы сосков, которые сейчас, на холоде, торчат задорно и остро. Талия тонкая, под кожей перекатываются мышцы, плоский живот едва заметно напряжен — Леви усмехается про себя: хочет казаться лучше? Глупая. Она совершенство. Крутые бёдра, чёрные завитки на лобке, длинные, бесконечные просто ноги. Нравится ли ему? Да он, блядь, в таком восторге, что до сих пор не верит!       — Он стал больше, или мне кажется? — Микаса склоняет голову набок, кивает на член. Леви и смотреть туда не надо — при виде её шикарного тела кровь устремляется вниз безо всяких усилий с его стороны.       — Можешь собой гордиться — чтобы меня возбудить, тебе не нужно прилагать никаких усилий. Просто сиськи показать, — грубее, чем мог бы, отвечает Леви. Это теперь его реальность — стояк не по расписанию, а когда Микаса рядом?       — Вы не хотите меня поцеловать? — хитро улыбается она. Когда только успела набраться женских уловок? Или они в каждую встроены и просыпаются, стоит целку сорвать? Леви морщится про себя — попытки опошлить то, что между ними произошло, ни хуя не сработают, только от самого себя гадко станет.       — Зубы для начала почисть, — ворчит он, раздражаясь на себя больше и больше. Сам себя не узнаёт: непривычная робость вперемешку с щенячьим восторгом, когда хочется носиться вокруг хозяина, виляя хвостом. Пока Микаса умывается, он одевается — хватит расслабляться. Застегнув штаны, он собирается нагнуться за сапогами и резко вздрагивает, когда на согревшуюся под солнцем спину опускаются холодные, мокрые ладони.       — А теперь поцелуете?       Её волосы мажут по его плечам, от тёплого дыхания кожа на шее покрывается мурашками. Леви хочет сбросить с себя окутавшее тепло. Хочет завернуться в него с головой. Он смотрит на неё через плечо, глаза в глаза, говорит тише, чем планировал:       — Ты не слишком торопишься? Я слышал, что женщинам после первого раза нужно время.       — Я же прошу просто поцеловать, — шепчет Микаса, опуская глаза на его губы. Те моментально пересыхают, приоткрываются, словно приглашают и предлагают одновременно.       — Ты забываешь, что я обычный мужчина, — шепчет он, не шевелясь. — А ты — голая женщина. Охуенно красивая голая женщина.       Пусть гордится, если хочет, ему насрать. Слова рвутся из груди быстрее, чем можно успеть ухватить их за хвост. Леви не жалеет — не знает, сколько раз Микаса слышала комплименты, знает, что сам, кажется, никогда их не говорил. Пусть для неё это сотый, тысячный, для него — первый. И если она хочет, чтобы он её поцеловал, он хочет этого в тысячу раз больше.       Притягивает к себе за затылок, склоняет голову набок, целуя. Охуенное начало дня, лучше не придумаешь. Вкус её губ уже знакомый, от него в животе всё трепещет, и желание пить её безостановочно пульсирует в висках и паху. Леви поворачивается, обнимает одной рукой, второй продолжая удерживать за голову, вспыхивает спичкой, когда её грудь соприкасается с его. Целует глубже, перебирая губы, облизывает их, прихватывает своими, заставляя руку на её спине оставаться на месте. Отстраняется с трудом, а она вслепую тянется за ним, вызывая лёгкую самодовольную улыбку, которая тонет в новом поцелуе.       — Хватит, — тяжело дыша, обрывает обоих, когда воздуха становится слишком мало, а в штанах слишком тесно.       Микаса смотрит вниз, на бугор в его штанах, признаётся тихо:       — Если честно, у меня внутри всё так тянет, как будто в меня сваи забивали.       Они пересекаются взглядами и оба смущённо улыбаются. Леви думает: и правда забивал, под конец с такой силой долбил, что до сих пор от воспоминаний жарко. Понимает: они теперь связаны так, что никаким клинком не разрубишь, даже если сильно захочется. Чувствует: она для него сейчас значит больше мира, конкретно сейчас, в эту секунду.       — Давай есть, — говорит хрипло и первым её отпускает.       Вчерашняя рыба кажется вкуснее любого пирога с мясом из тех, что подают на праздники. Микаса привычно уже облизывает пальцы, и Леви вдруг повторяет за ней, ловя на себе заинтересованный взгляд. Хочется спросить: кто я теперь тебе? Но он молчит — сейчас её ответ не имеет смысла. Потом они собирают лагерь, заливают шипящие угли и оба оборачиваются невольно, покидая берег.       — Как думаете, нам ещё далеко?       От Микасы исходит такая энергия, что Леви кажется — ею можно осветить половину столицы Марли. Шаг неторопливый, но каждое движение тщательно сдерживаемое, контролируемое. Дай ей сейчас УПМ — умчится так стремительно, что он моргнуть не успеет. Леви и сам чувствует себя иначе, как-то по-новому. Лес будто ярче стал, сотни оттенков, запахов, звуков. И лёгкость невероятная, и кровь бежит быстрее.       Они спускаются вниз, горы постепенно растворяются в серой дымке. Река то шумит перекатами, то разливается, сверкая на солнце. По небу стремительно бегут облака, пятнают землю внизу. Голубая полоска океана то скрывается из глаз, то блестит, становясь всё ближе.       — Держите. — Микаса протягивает ладонь с какими-то ягодами, Леви смотрит с сомнением, пытаясь понять — когда успела?       — Ты знаешь, что это?       Они сидят на поваленном дереве, отдыхают, смотрят на долину внизу. Там, далеко впереди, уже виднеются столбы дыма, поднимающиеся в небо. Если повезёт — к вечеру доберутся, и в груди скребётся что-то неприятное, неопределённое. Леви помнит о долге всегда, а сейчас хочет забыть о нём. Тоже навсегда. Кто-то скажет — размяк, пусть. Пусть считают, что постарел, пусть списывают, пусть проклинают и презирают — не привыкать. Главное, чтобы Микаса сидела вот так, рядом, протягивая очередную ерунду, и улыбалась.       — Я уже попробовала, на вкус сладкие.       — Бестолочь, — констатирует он, разглядывая продолговатые красные ягоды с глянцевой кожей. — А если отравишься, кто тебя откачивать будет?       — Вы, — обезоруживает она своей непоколебимой верой. Прежде так не доверяла, а теперь едва ли не в рот заглядывает.       — Я не умею лечить отравления, — замечает Леви, осторожно беря ягоду и перекатывая между пальцами. Кладёт её в рот и, прожевав, добавляет: — Ты, насколько мне известно, тоже.       — Значит, будем болеть вместе, — хмыкает Микаса. Крупная капля вдруг падает ей на нос, за ней ещё одна — на руку Леви. Они поднимают глаза: небо прямо над головой чистое, а рядом проплывает прозрачное облако. Дождь начинается внезапно, тёплый, проливной. Громко взвизгнув, Микаса бросается к деревьям, Леви за ней, крича на ходу:       — Идиотка, ноги переломаешь!       Трава скользкая, земля кочковатая, под сильным уклоном уходит вниз. Микаса несётся вперёд, петляя между деревьев, и Леви не отстаёт. Дождь хлещет по груди, плащ за спиной тяжело хлопает. Когда Леви протягивает руку, чтобы остановить, Микаса неуловимым движением перетекает в сторону. Раз, другой — их бег похож на танец со сложными фигурами. Она то оборачивается, замирает, и кажется, что вот-вот удастся поймать, то мелькает, выбегая под дождь и петляя между стволами. Постепенно Леви охватывает азарт: Микаса становится добычей, самкой, которая убегает от самца, точно зная, что тот догонит.       Дождь уже не мешает — подстёгивает. Впереди огромное дерево в три обхвата, Микаса не успевает его обогнуть — Леви упирается ладонью в ствол у её лица. Вторая опускается рядом, теперь не отвертеться. Микаса тяжело дышит, волосы облепили лицо, глаза полыхают горячими углями. Внутри глухо рычит, ворочается зверем потребность владеть. Не только быть в ней — забрать себе всю и ни с кем не делиться. Леви вжимается в неё всем телом, жадно целует. Губы мокрые от дождя, скользят уверенно. Остро пахнет землёй, травой, жизнью.       — Кажется, мы всё-таки отравились, — позже говорит Леви. Дождь прошёл, воздух загустел, стал тяжелым и влажным. С веток капает.       — Почему вы так думаете?       Не говорить же ей, что голова до сих пор кругом. Леви молча пожимает плечами и поправляет съехавший с плеч плащ. Бормочет приглушенно:       — И хватит мне выкать.       Когда Микаса берёт его за руку, он смотрит на их переплетённые пальцы и саркастично говорит:       — Мы не на увеселительной прогулке по городу.       Но руку не убирает. Микаса довольно улыбается, спустя несколько шагов спрашивает:       — А если бы были на прогулке? Вы бы… ты бы держал меня за руку?       Леви молчит долго, в конце концов тянет нехотя:       — Может быть.       Когда показываются первые дома, игривость как рукой снимает. Леви окидывает постройки цепким взглядом, отмечая их ветхость, смотрит на тряпки, болтающиеся на верёвках. Рядом сушатся сети, несёт рыбой и бедностью. Красть здесь нечего и не у кого, придётся надеяться на удачу и на то, что до этой глуши длинные руки Танигути не дотянулись.       — Пойдём, — вздыхает он и с неясной тоской смотрит на лес. Встречные жители таращатся на них с недоверием и страхом, видно, сюда редко кто вообще забредает. Океан лижет каменистый берег, над которым нависает деревня, уныло воет ветер в скалах, редкие деревья низкорослые, будто стелятся по земле. В пыли играют дети.       — Мне здесь не нравится, — шепчет Микаса, сильнее сжимая его руку. А вот, Леви, наоборот, чувствует себя тут отлично. Как домой попал, только небо над головой розовое, да облака плывут, подсвеченные солнцем. И воздух другой — свежий, солёный. Поэтому Леви крепче сжимает её ладонь и уверенно ведёт к центру деревни.       Дом старосты ожидаемо самый большой и самый крепкий. И мужик ему под стать: кряжистый, с массивными руками и широкими ладонями. Лицо сморщенное, изъеденное морщинами, а взгляд ясный, уверенный.       — Нам нужна помощь, — без предисловий начинает Леви.       — Вижу, — хмыкает староста, сплёвывая тонкую струю через дырку между зубами.       — Надо попасть на Парадиз.       — Далековато.       — Платить нечем.       Староста молчит, щурясь на солнце, пристально рассматривает Микасу и красноречиво двигает бровями. Леви чувствует, как напрягается каждая её мышца, приподнимает верхнюю губу и коротко бросает:       — Нет.       В этом «нет» не спрятать угрозу, Леви распрямляет плечи, смотрит с вызовом. Воздух звенит, когда взгляды сталкиваются. Староста сдаётся первым: вдруг широко улыбается, ведёт шеей.       — Ладно. Завтра отходит лодка, повезём кое-что на ваш Парадиз. Ходить под парусом приходилось? Там матросы нужны, пассажиров, тем более даром, не повезут.       — Умеем, — подаёт голос Микаса. Леви вспоминает путь на Хизуру, и к горлу невольно подкатывает тошнота.       — Тогда пошли. Выходим на рассвете, специально будить никто не будет.       На заднем дворе старосты стоит большая бочка с водой. Пока Микаса моется, Леви рассматривает выцветшую серую рубашку, которую ему выделили. Перебирать не приходится, а он так задолбался ходить полуголым, что сейчас рад и такой одежде. Поменявшись с Микасой местами, Леви моется быстро, но тщательно. С наслаждением проводит по скрипящим волосам рукой, потом просит бритву. Волосы отрасли, лицо осунулось, глаза какие-то новые, незнакомые. Но в целом это всё ещё он.       Ночь проводят, прижавшись друг к другу в углу дома какого-то рыбака. За шторой спит он сам с женой, на печи шебуршат, как мыши, трое детей. Микаса долго не может уснуть, напряжена до предела. Леви всю ночь не выпускает из руки нож. До утра так не спит, караулит её сон. Едва слышит первые тихие голоса на улице, касается её плеча, Микаса моментально просыпается. Собираются тихо, быстро, благо, вещей почти никаких.       При виде лодки Леви думает, что лучше и правда остаться здесь. Построить хижину в лесу и жить в ней до конца дней. Если они сядут на это корыто, конец дней наступит очень быстро.       — Страшно? — иронично шепчет Микаса. Леви смотрит на неё исподлобья, видит: сама боится. Но храбрится. И правильно — только разглядят слабость, выбросят за борт. И это в лучшем случае.       Местные контрабандисты отличаются от тех, кто привёз их на Хизуру. Здесь люди крепкие, суровые, привыкшие ко всему, убивать тоже явно привыкли. Смотрят насмешливо, примеряясь, прикидывая. От взглядов, которые скользят по Микасе, Леви хочется разбить ебало и не одно. Сдерживается. Знает — успеет ещё. Без этого никак.       Первый зуб вылетает у матроса, попытавшегося ухватить Микасу за задницу. Леви реагирует быстрее, чем она — короткий, жесткий удар в челюсть, матрос отлетает к борту, по палубе действительно скачет окровавленный зуб.       — Скажи спасибо, что это был я, — цедит Леви, встряхивая руку. — Если бы она успела, одним зубом ты бы не отделался.       Предыдущее плавание пошло на пользу, приобретённые навыки пригодились. К обеду, когда солнце в зените, матросы уже не смотрят на них, как на обузу. Хотя пялиться на Микасу не перестали.       Лодка и правда маленькая: кубрик, капитанская каюта, кухня и рубка. Трюм до отказа забит какими-то тюками, завёрнутыми в ткань в несколько слоёв. В обед все садятся на палубе, стучат ложками по железным мискам. Микаса и Леви не отстают — еда на удивление приличная: рыбный суп с картошкой, кусок серого хлеба. К вечеру очередной матрос обзаводится синяком и порванной губой: попытался облапать Микасу, прижав к мачте. В этот раз она разобралась сама, Леви не стал вмешиваться.       На ночную вахту их не ставят — не доверяют. Ни Леви, ни Микаса этим решением не расстроены. Разобрав тюки в трюме и забравшись в ямку между ними, они лежат, чутко прислушиваясь к скрипу оснастки и плеску волн за бортом. Леви снова не спит, но, на его удивление, до утра их никто не тревожит.       — В море мы все — одна семья, — говорит капитан на утро. — Больше твою женщину никто не обидит, даю слово.       Слово таких людей Леви ценит особенно сильно, но расслабляться не спешит. Весь следующий день присматривается, заводит знакомства. В команде всего пятеро, не считая их с Микасой, игнорировать сложно. К вечеру напряжение постепенно покидает, даже пострадавшие матросы добродушно смеются, подначивая друг друга на тему: кто ударил сильнее — коротышка или баба.       — Ещё пять дней, — выдыхает Микаса, устроившись под боком Леви. Они снова в трюме, лежат близко-близко, дышат в такт.       — Не люблю лодки, — признаётся Леви шепотом.       — Я тоже.       Она трётся носом о его шею, закидывает ногу на живот.       — Что, вдвоём не страшно? — саркастично тянет Леви, поглаживая её поясницу.       — Нет.       От её губ, коснувшихся его подбородка, под кожей растекается тепло. Леви находит её губы, неторопливо целует, обнимает крепче, укладывая её на себя. Соскучился дико, а ведь времени прошло хер да ни хера. Вспыхивает моментально, чувствуя ответный жар, исходящий от Микасы. Она елозит по нему, гладит щёки, пока его руки уже скользят под рубашкой, ныряют под штаны. Здесь жутко неудобно, но именно от этого неудобства им обоим сносит крышу.       — Подожди, — говорит Леви между хаотичными поцелуями. — А как же сваи, которые в тебя забивали?       — Всё давно прошло, — отвечает она, снова завладевая его губами.       Потом оба тихо фыркают, пытаясь раздеться, не задев головой потолка и маневрируя между постоянно покачивающимися тюками. Леви снова ложится на спину, шарит широко раскрытыми ладонями по телу, мнёт грудь, тянется к соскам, приподнимаясь. Микаса на нём как ртуть — подвижная, стремительная. Он останавливает её, замедляет, отвлекает глубокими поцелуями. Гладит бёдра, дрожа от нетерпения и наслаждаясь тем, что некуда спешить. Касается лобка, раздвигает немного влажные губы и опускает её на прижатый к животу член. Ведёт вверх-вниз, вспоминая, как это любила Марта. Его тогда это бесило: тут бы поскорее вставить и спустить. Сейчас сам растягивает удовольствие, живот поджимается, она начинает скользить уверенней, когда загорается, размазывает влагу по члену.       Леви перекатывает между пальцами её сосок, щиплет несильно, целует. Во внутренности словно горячих углей напихали, дыхание жаркое, воздуха в трюме и так мало, а сейчас кажется — кончился напрочь. Ещё и Микаса дышит так горячо, что до костей прожигает. Удовольствие растекается по позвоночнику, бежит к паху. Как только яйца начинают поджиматься, Леви резко останавливает Микасу, удерживает на себе, громко, дробно дышит. Над головой кто-то отчётливо матерится, грохочет сапогами. Микаса и Леви переглядываются, на миг возвращаясь в реальность, но моментально погружаются в свой мир, один на двоих. Целуются влажно, глубоко, вкусно. Приподняв её, Леви обхватывает член, направляет в Микасу, но останавливается, едва войдя.       — Сама, — то ли молит, то ли командует еле слышно.       Она опускается на него сосредоточенно, прикусив губу, прислушиваясь к себе. Слабо выдыхает, сев до упора, медленно приподнимается. Леви жалеет, что в трюме темно, видно только размытые очертания, выражение лица можно разобрать с трудом. А так хочется смотреть, как она раскачивается на нём, как колышутся её груди. Ладонями Микаса упирается в его плечи, двигает тазом без ритма, то останавливаясь, то ускоряясь. Отклоняется назад, потом вперёд, вращает бёдрами, и Леви то начинает плыть, наслаждаясь, то недовольно морщится, когда она изгибается под такими дикими углами, что он невольно боится за сохранность члена. Проведя по рёбрам, собирается уже уложить на себя и сам задать ритм, когда Микаса тихо стонет. Удивлённо замирает, плавно скользит по нему и стонет снова. Теперь её движения наконец упорядоченные, а стоны — частые, она глушит их в его плече. Леви дрожит от них, от каждого: слабого, еле слышного. Вскидывает бёдра навстречу, вгоняя член глубже, упираясь пятками в тюки, и Микаса, распластавшись на нём, цепляется пальцами в плечи, сдавленно мычит. Надо снова замедлиться, провести её до конца, но Леви не может — несколько рваных движений, и он буквально сбрасывает её с себя, кончая на свой живот.       Микаса тянется к его губам, и он отвечает нехотя, лениво. Мозги в кашу, сердце колотится о рёбра, тянет спать.       — В этот раз мне понравилось больше, — говорит она, когда сердце снова начинает биться размеренно.       — Прости, снова вышло слишком быстро.       — Мне было хорошо. — Микаса говорит искренне, и он ей верит.       Океан спокойный, лодка скользит по нему, почти не касаясь воды. Дни пролетают, занятые работой, а ночью, сплетаясь в тесных объятиях, Леви и Микаса изучают друг друга. Мыться здесь особо негде, пресную воду экономят, хватает только на то, чтобы обтереться перед сном. Но Леви давно не чувствовал себя таким чистым. Пропахший ею от макушки до пят, он забывает о брезгливости, окружающей грязи. Не мечтает о чистых простынях и мягкой постели: на хуй сдались, им и здесь хорошо.       — А вон и ваш проклятый остров, — говорит капитан на пятый день. Впереди проступает серая полоска земли, сердце ухает вниз, бьётся где-то там, в желудке. Микаса щурится, впиваясь в борт с такой силой, что белеют костяшки. Леви смотрит вперёд и пытается найти радость от возвращения домой. Но там, внутри, пусто. Тоскливо и тревожно ноет в груди. Их высаживают в неприметной заводи, скупо прощаются и уходят.       — Ну что, — говорит Леви, когда лодка выходит в океан и начинает огибать остров, — мы наконец вернулись.       

      Конец первой части