Глубоко под кожей

                    Голова кружится, и Микаса не может разобрать: от счастья или от недоверия, что это происходит на самом деле. Эрен сидит рядом, держит за руку, улыбается, воодушевленно рассказывая о своей поездке на Марли. Губы всё ещё печёт от его поцелуя, такого долгожданного, что до сих пор кажется — приснилось. Миг, и не осталось ничего и никого вокруг, только она и Эрен, обнимающий так, как она всегда мечтала. Он целовал её жадно, грубо, словно хотел съесть, но это был именно тот поцелуй, что Микаса себе представляла. И он был настоящим. Она не помнит, как они ушли со двора, не помнит, как оказались здесь, на поваленном дереве вдали от тренировочного полигона. Чувствует себя полнейшей идиоткой, улыбается также — широко, безудержно, и постоянно гладит его руку, словно боится — исчезнет. Всё, что годами казалось несбыточным, сбылось в одну секунду, и поверить до сих пор не получается. Кажется, отпустишь руку, и Эрен испарится.       — Мы объединимся с Зиком и заключим вечный мир! Больше не будет никаких титанов, и Парадизу никто не станет угрожать, потому что теперь мы точно знаем: Дрожь Земли реальна. И активировать её проще, чем казалось.       — Эрен, ты будешь угрожать уничтожением человечества ради мира? — сквозь мерцающий туман наконец пробиваются его слова.       — Если это единственное, что сможет сдержать уничтожение Парадиза — да, — неожиданно резко отвечает он. — Мы слишком долго позволяли себя убивать. Титаны из Марли, потом из Хизуру… Думаешь, их сможет остановить что-то, кроме прямой угрозы уничтожения?       — А если они откажутся? — тихо спрашивает Микаса, холодея.       — У нас не останется выбора, — сверкая глазами, холодно улыбается Эрен.       Микаса хочет поспорить. Обязательно поспорит с ним позже, а сейчас наслаждается тем, что он сидит близко-близко.       — Ты до сих пор не рассказала, что случилось после моего отъезда.       — Это будет очень долгий рассказ, — отвечает Микаса и только сейчас вспоминает о Леви. Мысль ошпаривает сознание, тугой струной стягивает диафрагму. Надо рассказать обо всём Эрену. О чём только? О ночах, что они провели с Леви? Рассказать и потерять его, едва обретя?       — Тогда я подожду, — вдруг улыбается Эрен, приподнимая её подбородок. — Прости, что заставил ждать так долго, — шепчет в приоткрывшиеся губы, но этот поцелуй отчаянно горчит. В Микасе борется желание оттолкнуть его и прижаться сильнее.       — Микаса! — на краю полигона появляется Саша, машет рукой. — Вас Ханджи в кабинете ждёт!       — Надо рассказать ей обо всём, что мы узнали, — вздыхает Микаса, с ужасом ощущая радость от того, что их прервали.       В кабинете, кроме Ханджи, сидит Армин, и когда они с Эреном заходят, он поднимается и довольно улыбается, глядя на них — Эрен держит её за руку. Они не успевают сесть, как открывается дверь, и входит Леви. Микаса замирает, каждая клеточка гудит, нервы звенят на пределе. Снова одетый с иголочки, нашейный платок слепит белизной, волосы ещё влажные после душа, падают на лоб. Стыд прошибает моментально — Микаса понимает, что до сих пор не помылась. Что она единственная здесь грязная, не только внутри, но и снаружи. Испачкалась перед Эреном, потом перед Леви.       Он садится в кресло, закидывает ногу на ногу, наливает чай и подносит чашку к губам. Микаса ловит себя на том, что смотрит на них, не отрываясь. Отводит глаза — в её сторону Леви ни разу не посмотрел. Раньше это было привычно, раньше она не пыталась поймать его взгляд, принимая равнодушие как должное.       — Рассказывайте, — жизнерадостно говорит Ханджи, хлопая ладонями по столу. И мрачнеет с каждым словом, произнесённым монотонным голосом Леви. Под конец хмурятся все, Эрен и вовсе сжимает и разжимает кулаки, не замечая, что в одном из них ладонь Микасы. Микаса тайком освобождается, трёт пальцы, украдкой посматривая на невозмутимого Леви. Как много он расскажет о том, что было после побега из плена?       — И вы пробирались через Хизуру без ничего? — ахает Армин.       — Пришлось облегчить несколько кошельков и утащить пару ботинок, — тянет Леви, отпивая чай. Прикрыв глаза, выдыхает, всем своим видом показывая, как наслаждается и чистотой, и хорошим чаем.       — Сколько времени занял путь? — небрежно интересуется Ханджи. Микаса чувствует на себе её взгляд, съёживается, понимая — знает. Или догадывается, но это ненадолго. Они с Леви друзья, наверняка ей он всё расскажет.       — У нас не было с собой календаря, очкастая, — язвительно бросает Леви. — Две недели, может, три. Может больше.       — Если бы не Л… капитан Леви, я бы не дошла живой, — тихо говорит Микаса, разглаживая ткань на штанах.       — Мы помогли друг другу, — спокойно говорит он, впервые пронзая коротким взглядом.       — Когда обо всём узнает королева, отношения с Хизуру усложнятся, — задумчиво говорит Армин, сжимая переносицу.       — Не думаю, что правительство в курсе дел Танигути, — замечает Леви. — Эта мразь явно действует за их спинами, сотрудничая с марлийцами.       — Танигути — это ниточка Хизуру, осталось выяснить, кто заправляет всем на Марли. Если сможем доказать их связь и связь между появлением на Парадизе новых титанов, у нас появятся новые рычаги давления на их правительство. Стоит рассказать, что титанов делают из обычных людей, не только из элдийцев, и начнётся паника.       Армин обводит всех серьёзным взглядом. Эрен напряжен — Микаса чувствует это. Как чувствует и то, что он готов спорить до хрипа, доказывая, что эти подонки не заслужили снисхождения.       — А где ты был? — вспоминает она. — Почему не пришёл на помощь?       — Как только вы уехали, меня почти сразу отправили на другой конец Хизуру, якобы для изучения строительства портов. Сказали, что это на день, а в итоге я задержался там на две недели. — Армин виновато смотрит на Леви. — Они передали мне записку от вас, в которой говорилось, что вы срочно отбыли в Марли. Простите, капитан, что поверил.       — Видимо, подделка оказалась первоклассной, — цедит Леви, отставляя кружку.       — У меня не было сомнений. Словно вы стоите рядом и говорите. Надо было вернуться.       — К тому времени мы были уже где-то в лесах, толку от твоего возвращения не было. — Леви смотрит на Ханджи. — Мне нужен Танигути. Живой.       — Не надейся, что опять тебя туда отпущу.       Леви холодно усмехается. Молчит, скрещивая пальцы на колене.       — Если на этом всё, Микаса, иди отдыхай. Леви, мне надо кое-что обсудить.       — А мне отдых не полагается? — саркастично спрашивает он.       — Успеешь ещё, — хмыкает она.       Когда кабинет пустеет, Ханджи встаёт, проходится по нему, останавливается у окна, складывая руки за спиной.       — Я на самом деле испугалась, — говорит тихо. — Когда Армин вернулся, а от вас не было никаких вестей… А потом вернулся Эрен и сказал, что не видел вас в Марли… Что на самом деле случилось? — Она оборачивается, впивается взглядом.       — Я сказал: мы шли через Хизуру пешком. С двумя ножами и желанием добраться до Парадиза.       — И в какой-то момент Микаса начала называть тебя просто Леви?       Он морщится, отворачивается, спина идеально ровная, напряжена до предела.       — Леви, — Ханджи подходит, присаживается на подлокотник его кресла, говорит ласково, как с ребёнком: — У вас что-то было?       — Неважно.       — Это важно мне. Я должна знать об отношениях своих подчинённых.       — У нас нет никаких отношений. — Леви вскидывает глаза, смотрит пусто.       — Но были. Там были, да?       — Какая разница? Сейчас мы вернулись, и у неё есть Йегер, и… — Леви осекается. Злится, что сказал слишком много, не сдержался. Что обида рвётся наружу, плещет через край. Что, увидев, как он держит её за руку, захотелось эту самую руку сломать. Эрену, не Микасе. Чтобы не трогал чужое. Правда, выходит как раз наоборот — это он это самое чужое трогал. И не только трогал.       — Ты спал с ней?!       Ханджи резко подрывается, в глазах фанатичный блеск. Морщась, Леви отворачивается, снова наливает чай.       — Ты с ней спал, — повторяет потрясённо.       Молчание красноречивей любых слов, он и сам это понимает. Но опровергать не спешит — опровергнуть, значит, обесценить всё, что у них было. Сделать вид, что ничего не было, а Леви не знает, где брать силы, чтобы не смотреть на неё.       — Что будешь делать теперь? — Ханджи прислоняется к столу, скрещивает руки на груди.       — Если ты ждёшь битвы за Микасу, её не будет.       — Рада это слышать, — фыркает Ханджи. Леви приподнимает бровь, смотрит холодно, и Ханджи смущается. Бормочет: — Непривычно знать, что у тебя есть к кому-то чувства.       — Их нет, — отрезает Леви. Вздыхает про себя: скоро точно не будет.       Судя по виду, Ханджи много чего хочет добавить, сдерживается из последних сил. Не давая ей заговорить, Леви поднимается, оставляя недопитый чай.       — Теперь я могу отдохнуть?       — Конечно, — нарочито воодушевленно и громко хохочет Ханджи, взмахивая руками. — Иди, отдыхай. До завтра свободен.       Каждый угол замка изучен от и до, Леви знает каждую трещинку в нём, каждую шероховатость. Идёт к себе, не глядя по сторонам, не прислушиваясь к разговорам — все обсуждают их возвращение. К вечеру слухи о путешествии по Хизуру расползутся по замку, подобно плесени.       В комнате слишком ярко, солнце светит прямо в окно. Раздражённо выдыхая, Леви тянет нашейный платок, аккуратно складывает его, вешает китель, снимает сапоги и вытягивается на кровати. Простыни свежие, хрустят, пахнут прачечной. Подушка мягкая, в меру жесткий матрас — он же мечтал об этом. Мечтал же, ну! Леви ложится на бок, отворачивается к стене, накрываясь одеялом с головой. Надо было раздеться — рубашка помнётся. Похуй. Ему холодно, и одеяло не спасает. Слишком светло, слишком холодно, слишком одиноко. Не хватает её тихого: спи. И прикосновения пальцев к волосам. Дыхания, согревающего затылок. Рук, обнимающих со спины. Он физически чувствует эту пустоту рядом и задыхается в ней.       Нет никаких чувств. Тогда не было, сейчас и подавно. Привязанность, и только. Привязанность, основанная на банальной похоти. Удовлетворил её, впору радоваться. Потискал молодое податливое тело, даже уговаривать не пришлось. Проторил дорогу Йегеру.       Леви резко ложится на спину, сбрасывает одеяло, проводит ладонью по лицу. Душно. Душат мысли, боль душит, режет изнутри. Не хотел он секса с ней, не просил. Позволил себе увлечься и сгорел дотла. Понимала она, хоть немного мозгами своими куриными думала, что это для него значит? А он сам понимал? Что стоит запустить на порог, и ворвётся внутрь, заполнит чувствами до отказа, а ему теперь задыхайся. Смотри на неё, счастливую, делай вид, что насрать.       Он сам себя в ловушку загнал, какой выход ни выбери — всё не то. Не обращать внимание — надолго ли хватит? Выяснять отношения — слишком жалким будет выглядеть в её глазах. В глазах всех, кто пока не знает, а потом шепотками по спине растечётся. Это же просто: перестать о ней думать, перестать представлять, что вот прямо сейчас в дверь постучит. Улыбнётся робко, скажет — прости. Скажет, что Эрен для неё ничего не значит. Что угодно скажет, а он поверит. Просто чтобы рядом была. Его чтоб была.       Он снова отворачивается к стене, подтягивает колени к груди, жмурится крепко. Хочется взорвать себе голову, чтобы ошметки по стенам. Ладони леденеют, желчь плещется в горле. Леви резко встаёт, распахивает окно, впивается в подоконник. Тяжело дышит, низко опуская голову. Двор внизу пуст, у колодца стоят Блаус и Спрингер, весело смеются. Леви смеяться никогда не умел, а вот с Микасой улыбаться научился. Она светлая, нежная, искренняя. Никогда не обманывала, и он не обманывался. Знал ведь с самого начала, что так получится, только нихуя не легче от этого. Грудь сдавливает, сердце бьётся гулко, каждый удар сотрясает нутро.       Можно закрыться в комнате, перемалывая себя в труху, но Леви быстро сдаётся: сна всё равно нет. Приводит себя в порядок и спускается в столовую. Здесь оглушительно хохочут, пахнет жареной картошкой и кисловатым элем. Ханджи расщедрилась на праздник: как же, сильнейшие вернулись. Леви садится к ней за стол, кивает, слыша приветствия от других офицеров.       — Что, покажем этим мразям, что значит месть Парадиза? — насмешливо кричит один из них, щуря выцветшие голубые глаза.       — За что будешь мстить, Пайк? — тянет Леви, придвигая к себе тарелку с картошкой.       — За то, что схватили вас и держали в плену, как за что?       — И как хочешь это сделать? — Леви скучающе ковыряет картошку вилкой, вполуха слушая разглагольствования подвыпившего офицера. Чувствует, когда она заходит — каждый волосок на теле дыбом становится. Леви с трудом проталкивает в себя картошку и начинает жевать. Пресно, безвкусно. Сейчас бы ту рыбу солёную, и шелест волн за бортом.       — Деревня, в которой мы прятались, — вспоминает, проглотив, наконец. — Там было семеро титанов.       — Маловато для полноценной вылазки, — замечает Ханджи.       — Мне хватит. Я не прошу отряд.       Они пересекаются взглядами, Ханджи понятливо кивает, склоняется к нему и тихо говорит:       — Поезжай завтра, но чтобы туда и обратно. Ты мне здесь нужен.       — Нахуя?       — Молодняк привезли.       — Тебе воспитателей мало? Мне сейчас только слюни детишкам вытирать.       — Самое то сейчас, — с нажимом говорит Ханджи, смотрит куда-то поверх его головы. Ему и знать не надо — куда. Голос Микасы тихий, но Леви различает его среди всех. Приглушённо цыкнув, он снова принимается за картошку: надо хоть что-то в себя запихнуть, завтра понадобятся силы. И завтра, и послезавтра, и до конца его гребаной жизни, когда бы тот не наступил.       — Хорошо, — говорит глухо. — Надеюсь, они не обосрутся, когда узнают, кто будет их учить.       — Уже, — хмыкает Ханджи и кивает на дальний стол. Там жмутся шестеро ребят, то и дело кидают испуганные, благоговейные взгляды в его сторону. Леви косится на них, и те сразу шугаются и прячут глаза.       — Хочешь, возьму их завтра с собой. Пусть посмотрят.       — Отличная идея, Леви! — громко и воодушевлённо кричит Ханджи. — Они будут в восторге!       — Ага. Вижу я этот восторг, под столом лужами плещется.       Он доедает под несмолкаемые разговоры, не прислушиваясь ни к чему — голоса в голове звучат громче. Наползают друг на друга обрывки фраз, интонаций, от которых бросает то в жар, то в холод. Леви залпом опрокидывает в себя чай и с шумом отодвигает стул. Его уход никто не замечает, это к лучшему. Провалиться бы в чёрную дыру, где нет ничего, кроме пустоты и тишины. От себя сбежать, спрятаться.       На крыше прохладно, ветер шевелит волосы. Леви садится на стену, подтягивает колено к груди, опирается о тёплые камни. Нет, эти звёзды теперь для него чужие. Светят холодно, мигают редко. Камушек, подцепленный неосторожной ногой, дребезжит по нервам.       — Зачем ты пришла? — он не оборачивается.       — Прости, что я так… С Эреном. — Микаса подходит ближе, становится за спиной, и Леви закрывает глаза, стараясь не дышать так явно. Так жадно.       — Я не ждал другого. — Врёт, ждал. Только понял это слишком поздно, раньше говорить надо было.       — Он изменился, — жалобно говорит она, словно прощения просит. Изменился. Поманил, а она и рада пойти. Но это тоже ожидаемо. — Он… теперь ведёт себя совсем по-другому, как будто со мной…       — Избавь от подробностей, — холодно обрывает он, глядя в небо. Те звёзды слышали совсем другие разговоры, этим только такие достались.       — Я не знаю, что мне делать, — шепчет Микаса, утыкаясь лбом в его плечо. Леви прошибает молнией, от затылка по позвоночнику. Дёрнуться, сбросить её желанную тяжесть, но он не может. Словно она к нему прикипела, и если отрывать, то только с мясом.       — Я тебе тут не советчик, — отвечает глухо.       — Знаю.       — И ждать, пока ты наиграешься в любовь с Йегером, не буду.       — Знаю.       — Тогда зачем пришла?       — Мне тебя не хватает.       Леви молчит. Так сильно хочется верить каждому её слову! Но у неё есть Йегер, а у него — только воспоминания и остались.       — Это пройдёт, — говорит и ей, и себе.       — А если нет? — Микаса выпрямляется, забирая тепло, высасывая его из души.       — Тогда я тебе сочувствую.       — Тебе же тоже не всё равно.       — Чего ты хочешь, Микаса? — он не выдерживает, поворачивается. Обрывается что-то в груди с треском — в её глазах блестят слёзы. Плещутся, непролитые. Из-за него, что ли?       — Я не знаю, что мне делать, — повторяет жалобно, теребя… шарф, снова закрывший шею.       — А мне кажется, отлично знаешь, — ровно произносит он, глядя на эту тряпку. — Просто забудь. И не бойся. — Леви встаёт, огибает её, почти задевая рукой руку. Бросает, не оборачиваясь: — Если боишься, что Йегер что-то узнает, не бойся. Не от меня.       А если узнает от неё и придёт морду бить, так он только за. Руки чешутся, только повода нет.       — Леви!       Он останавливается у лестницы, стискивает кулаки, скрипит зубами. Вот нахуя она так? По живому.       — Я никогда не забуду.       — Забудешь. А если нет, будешь дурой.       Ступеньки сами бросаются под ноги. Леви пытается не бежать, но сам не замечает, как проносится по коридору. Охуенный разговор, охуенный. Пришла благословения просить, или предложить жить втроём? Чего хочет от него? Каких советов? Блядь! Дверь распахивается с ноги, Леви влетает в комнату, захлопывает её за собой, тяжело дыша. Не знает она, что делать! Блядь! Да какого хуя она хочет? Чтобы он за неё решил? Чтобы от Йегера оторвал, да по головке гладил, когда она рыдать по нему будет?! Блядь! Прощения пришла просить! Да нахуй бы они ему сдались, извинения эти! Пусть подавится ими! Пусть кается Эрену, рассказывает, как под ним стонала! Блядь, блядь, блядь!       Леви тупо смотрит на сбитые костяшки. Кровь капает на пол, на стене пятно осыпавшейся штукатурки. Заебись. Он идёт в ванную, достаёт бинты, долго смотрит на розовую воду, исчезающую в сливе раковины. Вот и поговорили. Если и был раньше шанс, хоть призрачный, хоть, сука, какой, теперь нет.       Вернулись, отряхнулись, продолжаем жить дальше. Завтра молодняк везти за стену, завтра титанов крошить. Завтра снова летать, пьянея от адреналина. Всю жизнь так живёт и дальше продолжит. Порешают всё с Марли и Хизуру, Микаса станет свободна, выйдет замуж за Йегера и будет счастлива. А ему к тому времени будет так глубоко насрать, что даже на свадьбу придёт, поздравит.